Помоги проекту - поделись книгой:
Царевна замерла:
– А сейчас?
Кто за язык тянул. Я сделал неопределенное движение плечами.
– Сама видишь, мы стали больше, чем друзья. Не хочу, чтобы желания подсознания вмешались в желания сознания и сломали установленные самому себе принципы.
– Как у тебя все сложно. – Поморщившись, Марианна выпрямилась и произнесла, опустив руки по швам, как тогда, на озере: – А вот если ты помоешь меня, я буду благодарна. Сил не осталось, мышцы как каменные, а ноги почти не держат.
Уйдя в глухую защиту от одного удара, я позорно пропустил второй. Не успевший перестроиться мозг не нашел ни единого веского довода отказать соратнице в помощи.
Глава 6
Если докопаться до сути, то все религии (все!) появились как средство для выживания человека в природе. Священные тексты – это инструкция для жизни вне Эдема. Пример: Ветхий Завет, Левит 19,18: «Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего своего как самого себя». Те же слова есть в других святых книгах – дословно или применительно для всех, а не только для «сынов народа твоего». Иначе в людских джунглях не выжить.
Еще. Про уже упоминавшееся «траву и всякое дерево: вам сие будет в пищу». Получается, что изначально человек задумывался как вегетарианец. Но из рая прогнали, подножной пищи стало не хватать, люди попробовали поджаренного в пожарищах мяса… и понеслось.
Приспособились. Понравилось. Но. Организм-то спроектирован под другое. Потому, когда стали есть мясо, потребовался периодический отдых от тяжелой пищи. (Кстати, в жару есть особенно и не хочется, тело само как бы просит пощады). И появился пост. В древности постились именно летом. Со временем приняли новый календарь, даты поползли и ныне находятся там, где находятся. Но заставили поститься – кто? Святые книги. В нужное для выживания время.
Только всей человеческой дури не учли те, кто составлял изначальные Святые писания. Реформаторы никогда мелочевкой не занимались, радея о главном – о спасении душ. Их можно понять. Душой. Но не телом. Потому самый большой беспорядок на свете остается после тех, кто хотел привести его, свет, в порядок. Но я не об этом. В общем, «еще… мясо было в их зубах, еще не были съедены птицы, как возгорелся на них гнев Громовержца и поразил великим мором»… У людей не было опыта употребления мясной пищи, вот и скушали, наверное, что-то несвежее. Непрожареное. Больное или павшее. Бывает. С голодухи да с незнания-то. Понятно ведь, что ничегошеньки древние люди в микробах и прочих инфузориях-туфельках не понимали. Руки перед едой с мылом не мыли, зубы не чистили, гигиену с гиеной путали, потому и получили в Святом Писании: «И если что-нибудь от трупа их упадет на какое либо семя, то оно чисто. Если же тогда, когда вода налита на семя, упадет что-нибудь от трупа их, то оно нечисто для вас», «все на что упадет что-нибудь от трупа их, нечисто будет: печь и очаг должно разломать, они нечисты». И далее в том же духе. Как иначе, кроме как запретами свыше, объяснить несведущему в вирусологии человеку способ спасения жизни и здоровья? В общем, не от нечего делать писались Писания. Святые книги – путеводитель по выживанию. Конечно, настолько, насколько люди смогли понять, насколько сохранили, пронеся сквозь века (почему-то сразу игра в испорченный телефон вспоминается). Потому, наверное, проклята или, как минимум, ненавидима в большинстве Откровений профессия ростовщика, по-нынешнему – банкира. А кто может устроить конец света и похе… прошу прощения, похоронить цветущую цивилизацию, вновь опустив человечество на пещерный уровень? Только тот, у кого власть. А у кого власть? У того, кому должны. Испокон веков известно: за посул списать должок люди идут на любые преступления. В то же время, с обратной стороны в стену стучат и проламывают ее распухшими лбами дивизии дрожащих Раскольниковых, присвоивших себе право…
Не так ли, кстати, погибла прежняя, допотопная цивилизация? У одних было все, у других постепенно не осталось ничего, кроме долгов.
В результате не осталось ничего. И никого. Потоп, говорят. А может – новый виток отягощенного сребролюбием человеческого самомнения, считающего, что уж теперь-то идет в правильном направлении, не обращая внимания на явные следы кем-то заасфальтированной дорожки к обрыву? Не за то ли Высшие силы покарали всех скопом, что люди забыли о главном? Не на том ли пороге стоим сейчас, когда чтятся не заповеди, а биржевые сводки? Банкир – вместо святого отца, прибыль – вместо любви. Когда-то сумели же извести язычество, как кровожадное, с человеческими жертвами, так и не очень, – не запретом, а постепенным замещением, вытеснением, воспитанием. Что мешает продолжать в том же духе? Настоящий правитель не отдаст приказ, который его подчиненные исполнить не могут. Солнце взойдет лишь по указке того короля, который заранее осведомился о времени восхода.
Согласно циничному правилу, известному всем политикам, если безобразие нельзя запретить, его надо возглавить. И если возглавить правильно, реформировать действенно и запрещать постепенно, только те пункты, которые на определенном этапе действительно запретить можно – тогда можно справиться с любой бедой, с любой болезнью, которая поражает теряющее способность к защите общество. В который раз восхищаюсь девизами мира, где довелось очутиться: «Слабое общество – мертвое общество». «Удар в ответ на удар – беспросветная глупость. Зашита и оборона – отсроченная смерть». «Победа – сплав опыта, ума, смекалки, воли и подготовки. Недобор в любой из составляющих – смерть». И главный: «Я беспощаден с преступниками, ибо преступивший закон сознательно поставил себя вне общества – общество обязано ответить тем же». Не потому ли Каиново племя выжило?
Гм, Авель? Да, Авель. Учитывая перевод имен из текста первоисточника – басня «Стрекоза и муравей». Повод для размышлений.
Голова разрывалась. Одна часть категорически не принимала происходящего в новом мире, вторая голосовала за него обеими руками.
В любом случае, я благодарен миру, в который меня занесло – здесь я встретил Зарину. В отличие от покинутой Земли здесь постоянно что-то происходит. Жизнь кипит. Что показательно – не чья-то там, а конкретная моя. И пусть не все складывается удачно, не все приключения приятны, но некоторые…
Марианна ворочалась на моем плече. Мы лежали в гнезде, построенном мной на одном из огромных развесистых деревьев. Ее голова покоилась у меня на ключице, неведомым образом воспринимая ее как удобную подушку. Лицо уткнулось посапывающим носом в мою диафрагму, клякса волос расползлась от щек до живота, местами щекоча до невыносимости. Руки царевны обнимали мой торс, закинутая ножка прекрасно чувствовала себя поверх моего бедра. Сонная, теплая, сейчас дремотно-мягкая соседка ничуть не напоминала то деревянное создание, которое я волоком втащил сюда, на высоту.
Вчера мы не смогли идти долго. После еды, бессонной ночи и всяческих треволнений неудержимо клонило в сон. Марианна на ходу клевала носом. Когда мы нашли еще одну вероятную стоянку судов с кострищем, я выбрал дерево неподалеку, чтобы видеть тропу и каменистый причал плоскодонок. Вдруг повезет встретить возвращающегося Селиверста? Думаю, он не откажет в просьбе доставить нас на другой берег.
Судя по всему, собако-волки здесь не водились. Лая не слышно даже вдали, никто нас не беспокоил… некоторое время. Хотя, не факт, что мы видели все, так как отключились сразу, едва тела вытянулись горизонтально. Но к утру я проснулся от шума: вдоль реки вверх по течению невидимые мне люди тянули на канатах торговое судно. Они иногда переговаривались, хотя членораздельных слов не долетело. Голова у меня была невыносимо тяжелая, изможденные мышцы просто не дали бы спуститься без увечий, и я снова заснул. Через пару часов, на рассвете, так же на канатах проволокли еще одну торговую ладью, очень похожую на Селиверстову. Эти тоже не остановились. Сильно высовываться я не рискнул, лишь залез повыше и привстал на ветках. Знакомых фигур не видно. Да и ладья оказалась другая, просто похожая. Видимые члены команды неплохо и привычно вооружены, лица у всех мрачные, скучные: то ли подневольные, то ли плохо наторговавшие. Не хотелось даже попадаться им на глаза.
Солнце показывало часов примерно десять, когда царевна зашевелилась, ее глаза открылись, в них взорвался салют:
– Ой, не сон!
– Привет, – сказал я. – Как спалось?
– Как никогда!
– Готова к новому переходу?
– Уже? А можно еще полежать?
– Ну, полежи, только совсем немного.
Марианна лизнула меня в плечо и расхохоталась:
– Полизала!
Сущий ребенок. Она снова уткнулась мне в грудь – довольная, упругая, бессмысленно улыбавшаяся.
– Шалунья. – Я легонько пихнул ее бедром.
– Если не я, то кто?
– Надеюсь, ты о шалости в смысле юмора, а не в смысле… шалости?
– Я – как ты. Как скажешь. – Сильный выдох сбил мне с живота налипшие листики.
Казалось, первое, что сделает царевна, когда проснется – замкнется в кокон и заявит, что стесняется. Поскольку – свет. И я. И вообще.
Не тут-то было. Открыв глаза в моих объятьях, она чувствовала себя рыбой в воде, зайцем в поле, мокрицей под плинтусом… не знаю, кем еще. Короче, сейчас, при ярком свете дня, она ничуть не комплексовала. И это меня напрягало. Ведь праща с вечера опять заняла место на моей щиколотке. Изобретенное Марианной облаченье не выдержало испытания жизнью, а на изготовление какого-нибудь другого не было ни сил, ни времени. В гнездо мы свалились в одежде первых библейских персонажей.
– Ты тоже знаешь своего истинного папу? – Любопытство пересилило баловство. Или первый эмоциональный всплеск иссяк. Теперь царевне хотелось поговорить. – Ты обычно так тепло о нем отзываешься. Именно о нем, не упоминая других четверодителей.
– Тоже? То есть ты понимаешь, что отец у тебя только один?
– Разве ты не видел отца Изяслава? Он – вылитая я. Нет, правильнее сказать, я – вылитый он, только в штанах. – Она машинально почесала оттопыренную ягодицу.
– В штанах? – чисто рефлекторно пошутил я.
Чуточку сконфузившись, Марианна быстро возвратила руку на место, то есть на мою грудь:
– Если не брать наш исключительный случай, то да, в штанах.
– Тогда я согласен, он – это ты в юбке.
Жалко, некому оценить шутку юмора.
Марианна кивнула:
– Именно. Внешность – его, точь-в-точь. А характер – отца Остапа. А мозги —отца Гавриила. Мама так говорит.
– А напористость и упрямство – однозначно мамины.
– Тоже заметил?
Моя напарница повозилась, устраиваясь. Шуршащие листья подкладки разворошились, смялись, частично просыпались вниз. Вокруг моих поясницы и живота сошлись и захлопнулись ласковые челюсти капкана из рук и ног. Ветвяной каркас опасно зашатался.
Тесное присутствие обжигало. Нога поверх моих коленей казалась невесомой. Даже немного желанной. Даже не немного. Приятная тяжесть волновала и успокаивала одновременно. Левый бок сладко ныл под облипшей плотью. Нижние ребра нежились в упругом плену и были не прочь втиснуться еще сильнее. К сожалению и восторгу, облегающие тиски их в этом поддерживали. Ощущения кожи передавались внутрь: острые, знойно вязкие, непередаваемые, грозно зовущие. Кровь заявила о суверенитете от разума, и пришлось ограничить ее бесконтрольное распространение плотным накрытием рук. Пора вставать.
Не хотелось.
Надо.
Еще чуть-чуть и встаем.
И еще немножко.
Капельку.
Неуместно вспомнилось вчерашнее мытье царевны. Еще секунда, и либо я не выдержу и что-то натворю, либо судьба подкинет очередную гадость. Я ее знаю. Судьбу. «Если ты обманул меня – позор тебе. Если ты обманул меня дважды – позор мне». Судьба обманывала и наказывала меня намного чаще.
Но ведь… и одаривала. Как быть с выводами из этого урока диалектики?
Тихо раздалось – прямо в грудь, отчего услышали не уши, а, казалось, все тело разом:
– Расскажи, как зовут твоих отцов.
Гм. С возвращеньицем в безумное настоящее, господин Василий.
– Давай, назову только… истинного папу, ага? Иван.
– Редкое имя.
Солнце, минуту назад нестерпимо яркое, решило поиграть с кем-то в прятки, его заволокло рвано-ватными подушками облаков. Что-то упало мне на лицо. И царевне. И еще. Еще. Еще-ще-ще-ще-щещщщщ…
– Ой!
– Дождь. Просто дождь. Переживем. – Каким-то бездумным, чисто машинальным жестом я прижал к себе соседку. Ничего личного. Обычный дружеский знак внимания. Спутник беспокоится о спутнице и заботится о ней.
Марианна поняла правильно.
– Переживем, – повторила она и с удовольствием затихла.
Дождь?! Ливень! Шикарный водопадоподобный ливень, про какие говорят, что льет как из ведра. Ливень внезапный, недолгий, всеочищающе-свирепый. А по количеству и мощи хлынувшей воды – не из ведра, а из многих пожарных брандспойтов.
Вот бы так всю гадость и мерзость мира, как и низость людскую – потоком воды, чтобы стало чисто и хорошо…
Остатки солнца исчезли даже по краям мироздания. Небесные воды захватили мир, дырявя его пулеметными очередями и накрывая ковровыми бомбардировками. Вспенившаяся серость окуталась миллиардами маленьких взрывчиков. Шелестяще-ударный шум затекал в уши, бил и стекал вниз по работавшим водопроводами волосам. Волосы набрякли, стали тяжелыми и непослушными. Вода поглотила реальность, вывернув наизнанку, словно вернув назад, в околоплодное пространство, из которого планете – и нам, как ее неотрывной части – только предстояло родиться. И выйти новыми и очищенными. Правда, очень и очень мокрыми. Ну, хоть где-то отсутствие одежды помогло. Иначе…
Вспомнились мои мучения под дождем в лесу, когда поймали Пиявку. Тогда я ей завидовал. Дозавидовался. Впрочем…
Молчу, больше не буду искушать судьбу. У нее странное чувство юмора.
– Если понадобится – все переживем, – еще раз вымолвила царевна с неистребимой искоркой во взгляде.
– Если, то да, – глядя на заштрихованные дождем силуэты дрожащих ветвистых великанов, согласился я. – Но лучше не надо.
– Боишься трудностей? – уколола царевна словом и грудью.
– Просто не люблю их.
Я чуточку отстранился.
Ветвяной навес потяжелел от хлещущих потоков, но стоически укрывал нас, низкий и гибкий, как накидная крыша кабриолета. Домик стал совсем уютным.
У нас появилась легальная возможность понежиться в ветвях еще немного. Не месить же грязь под низвергавшейся мокрой лавиной. Чем не оправдание?
– Да-а, разверзлись хляби небесные.
Я поразился:
– И здесь разверзлись?
– Разве нет?
– Еще как разверзлись, – спешно согласился я.
Все же, надо почитать местные книги, если они есть. Откуда-то вылезают же хляби и акопалипсы? Не все на ангелов сваливать.
Мысль про ангелов, видимо, оказалась слишком громкой.
– Наверное, верхним ангелам пришло предписание замочить кого-то из здесь присутствующих, – хитро предположила Марианна, с радостью укрывая меня единственным, чем могла. Собой.
«Замочить», тут же отметил мозг. В каком смысле? В стране башен и криминальный сленг известен?
Вряд ли. Наверное, я стал слишком мнителен.
– Просто сливают неликвиды, – внес я другой вариант, тоже логичный.
– Одно другому не мешает.
Марианна вдруг посерьезнела. Опять чего-то надумала.
– Помнишь ночь нашего знакомства?
Вопрос риторический. Еще бы не помнить. Я молчал, и Марианна продолжила:
– Говорю об ее окончании. Варвара провела занятие с твоим участием.
– Ага. Проснулся спеленутый, руками-ногами не пошевелить, мне заявляют: «Молчи и не двигайся, ты – учебное пособие».
От раздавшегося вздоха качнулось убежище:
– А я охраняла вас и пропустила урок.
Так-так. Что это было: констатация факта, давление на жалость для сочувствия, или хитромудрая напарница куда-то клонит?
При следующих словах по мозгам с грохотом ударило: «А ведь клонит!»
Поделиться книгой: