Помоги проекту - поделись книгой:
– Что же ты ел?
– Все, что нахожу для вас сейчас.
– Апельсины?
– Они в горах не растут.
Встряла Феофания:
– Получается, что одни корешки?
– Все виды плодов, травы, корни, кору, червей, насекомых…
– Фу! – Она сморщилась и нервно сглотнула. – Как можно?!
– Можно, если нужно. Кстати, вкусно.
– Фу! – повторило большинство.
– А я бы попробовала, – послышалось от меньшинства.
– Если останется желание, завтра предложу, – пообещал я.
Меньшинство мгновенно уменьшилось до микрошинства в лице Ярославы. Закрадывалась мысль, что эта девица непременно хочет попробовать все, что предлагает жизнь, чтобы потом, если остаток здоровья позволит, отделить зерна от плевел и читать внукам мораль со знанием дела. Есть такие особы. Не мой тип, хотя, как правило, симпатичный внешне и при верном подходе доступный внутренне. Потому и не мой.
Рядом со мной расположилась закончившая с развешиванием Варвара. Она присела по-турецки на траву, сложив руки перед собой. Стеснения – ни в одном глазу.
– Одного не пойму, – разнесся над поляной ее задумчивый голос. – Про их передвижение.
– Нам же все показали, – удивилась Ярослава. – Или хочешь еще раз посмотреть? Скажу сразу: я поддерживаю!
Она сидела на пятках, сведя колени, и растопыренной пятерней пыталась расчесать волосы изумительной белизны. Для идеальности им не хватало только объема. Самой же Ярославе хватало всего: и красоты, и самомнения, и нахальства. Пронзительные неестественно зеленые глаза впитывали жизнь как пустыня внезапный дождик. Не будь Варвары, Ярослава наверняка взялась бы верховодить. Конечно, если б Антонина согласилась.
Варвара, на чье лидерство среди царевен никто пока не покушался, объяснила:
– Поза, в которую мы становились, чтобы бегать… низко, стелясь по земле… Не понимаю. Как у них получается ничего не задевать, ничем не цепляться?
Я развел руками:
– Опыт – великое дело.
Ладони пришлось срочно вернуть на место: любопытству царевен предела не оказалось.
– Как они пьют? А живут все вместе? Как у нас или парами? Или вообще всвалку? – посыпалось отовсюду.
– Живут парами.
– Животные!
– Пары складываются не сразу, зато на всю жизнь, – продолжил я.
– Пьют из ладоней? – поинтересовалась Амалия.
– Лакают.
– Зверье! – снова не утерпел кто-то.
– А как по нужде ходят? – не стерпела Майя, тут же спрятав глаза за ладошкой.
Сначала я не понял, затем улыбнулся.
– На четвереньках или на корточках. Самцы во весь рост никогда не встают.
– А как любят друг друга? – Темный завиток в Кристининых руках начал жить собственной жизнью.
Я прокашлялся. Ну и вопросики.
– В основном по-звериному. Самец…
Кристина стала краснее огня:
– Я имела в виду, уединяются или…
– Или.
– И все у тебя на глазах?! – Взбудораженный взгляд Майи, в котором словно бы рванул заправленный бензовоз, прожег меня насквозь. Майя даже привстала от переизбытка эмоций, вытянула шею и всплеснула руками, колыхнув тугими дыньками.
Ойкнув, она резко присела и вновь прикрылась.
– В пещере есть ответвления и перепады. – Я мужественно глядел в другую сторону. Ну и цирк устроила Варвара. Здесь, в отличие от моего прежнего мира, нравы немного другие, к природе более близкие, но когда ты один в присутствии пятнадцати… ощущения, скажем прямо, зубодробительные. – В основном было только слышно.
– В основном? – осторожно повторила за мной Александра. Ее мокрые пряди свисали волнистой бахромой, синхронно раскачивались и липли к коже в самых странных местах, рисуя фантастические узоры. Чуть склоненное набок лицо улыбалось то ли мечтательно, то ли иронически. Александра переглянулась с насмешливо фыркнувшей Ярославой.
– Девочек слишком волнуют вопросы пола, – задумчиво проговорила Варвара. – Нужно провести занятие на эту тему. Пока не поздно. Школу когда еще отстроят.
Да, пока не поздно, сразу же внутренне согласился я. А то такого наворотят…
– Правильно. Как старшая, подумай, как это сделать, и проведи, – распорядился я.
– А что тут думать? – хмыкнула Варвара. – Мама водила меня на такие занятия в прошлый поток. Кое-что помню.
– И по вопросам пола?
– По ним в первую очередь. – Улыбка у Варвары вышла сардонической. – Я такая же была, – взмахом подбородка она указала на самых младших, при этом самых любопытных и неуемных.
Неслышно выплыла из окружающего небытия Антонина – нереальная, словно тень отца Гамлета. Ладони прикрывали самое необходимое, которого при ее богатырском сложении имелось немало. Напористый взор быстро нашел меня:
– Я оставила доспехи следующим дозорным, пусть пользуются, пока их одежда сушится.
– Правильно, – одобрил я.
Глаза Антонины сузились, немаленькое тело выпрямилось.
«И все?» – как бы сказала она.
– Ты молодец, – прибавил я. – Нашла лучшее решение. Так держать.
Тяжело быть командиром. Нужно думать даже о подобной ерунде.
Антонина чуть расслабилась, но не присела к костру со всеми. Донесся ее суровый голос, как бы обвинявший собравшихся во всех грехах:
– Говорят, я многое пропустила.
– Не многое, но кое-что, – признала Варвара.
– Не верю, – без обиняков заявила Антонина. – Клара сказала, что я полжизни потеряла. Полжизни для меня не кое-что, а намного больше.
Я понял, что пока вопрос не закроется, покоя не будет.
– Что предлагаешь?
– Тоже хочу полетать, – сказала Антонина с видом оскорбленной справедливости и добавила в свое оправдание: – Как все.
Заметив мой настрой решить проблему, Варвара начала подниматься. Я остановил ее нажимом на плечо:
– Не надо, отдыхай. Справлюсь. – И повернулся к Антонине: – Пошли.
Я шагнул первым, чтобы не видеть провожавших глаз, и при вставании инстинктивно прикрыл ладонями лишнее. Не совсем, конечно же, лишнее, но в нынешнем окружении. Недавняя дозорная с удовольствием отправилась следом – наверстывать упущенную половину жизни, а по возможности, в чем я нисколько не сомневался, урвать что-то и для второй половины. А то и для третьей. Для женской логики такое тоже считается нормальным – половин у женщин может быть столько, сколько необходимо.
Вода в озере выглядела жидким льдом.
– Брр. – Снова лезть в холод не хотелось.
Надо. Ежась, я ступил в обдавшую обмораживающим пламенем жижу. Антонина стойко двигалась следом. Мы зашли на самую глубину, по пояс. Глубже здесь не бывает, если самому не выкопать.
Окрестные деревья чернели и бросали на берег страшные тени. Ночь обнимала, как скволыга свой сейф со сбережениями, захапущими лапами стремясь ухватить также все остальное, до чего сможет дотянуться, но мы с царевной ей не давались – вода блестела, и мы немного видели друг друга. Рост спутницы равнялся моему. В плечах и бицепсах мы тоже были одинаковы. Разница в том, что в местах, где у меня бугрилось, у Антонины пышно округлялось. А чем ниже, тем больше я проигрывал в мягкости и выигрывал в стройности. Ниже талии разница получалась разительной.
Антонина приблизилась и застыла гипсовой статуей, не в силах вымолвить ни слова, ни полслова. Ее взгляд не знал, куда деваться, руки не знали, что делать. Она вроде бы собиралась их отдернуть, набравшись смелости, но снова вцеплялась в смятую плоть. Сквозь пальцы подымавшимся тестом выпирала белая магма. Кусочки темных окружностей подглядывали из сведенных судорогой ладоней. Напряжение от нашей разнополости росло, как чужие дети.
Я собрался принять ногу царевны для прыжка, но она оказалась не готова. Или не поняла, почему мои кисти скрестились и выдвинулись вперед. Разъедаемая нерешительностью, Антонина опускала лицо все ниже.
– Хочешь, покатаю по воде? – предложил я.
– Как на катере? – Ее ресницы удивленно вскинулись.
– Лучше. Ложись.
На уровне разбежавшихся волн я выставил перед собой руки кверху ладонями.
– Сюда? – насторожилась Антонина.
Из-под густых бровей сквозило напряжением. На плечах подрагивали – от озноба? – ярко-желтые волосы, в темноте казавшиеся рассыпавшимся промокшим сеном.
– Животом, – подсказал я.
Антонина бегло оглянулась, но нас здесь никто не увидит. Наоборот, увидим мы, если на высокий берег выйдет кто-то подсвеченный далеким костром. А у нас для них будет темно.
Я принял на руки чуть развернувшееся, осторожно опустившееся создание, которое недоумевало, с какого дуба рухнуло, согласившись на авантюру. Мои ладони и запястья просели под навалившейся, жарко обтекшей густотой. Я и сам не понимал, как предложил такое. И кому! Из пятнадцати возможных, как в стрелковом тире, выбил самое едкое, язвительное, неприятное и морально скользкое. Словно жизнь медом казалась, и захотелось проблем. А может… хотелось, но не проблем? Поздно думать.
Нет, думать никогда не поздно. Если вдуматься по-настоящему, то кажущееся провокацией происходящее – это вовсе не идиотский поступок, который нашептали гормоны. У меня появился шанс превратить тайного противника в возможного соратника. Ради такой цели можно постараться.
– Приподними лицо. Расправь руки в стороны, ноги вытяни назад и представь, что летишь. – Я начал медленно кружиться вокруг оси.
Привычно ожидавшие от окружающих некой пакости, окаменевшие мышцы в моих руках постепенно размягчались, застывший свинец плавился, растекался, становясь ватным, и превращался в пух – невесомый, обманчивый, заманчивый.
Впервые такое чудо происходило со мной. Впервые мои руки в невыносимо интимной обстановке держали нагое тело другого человека, не испытывая к нему чувств родства или дружбы. Впервые доверчиво выставленная роскошь не убегала от взгляда, а терзала его невообразимой ранее близостью. В стае и с Томой я чувствовал себя по-другому: легко, раскованно, беззаботно. Здесь не было и быть не могло того отбрасывающего рамки приличий упоения свободой. Какие приличия в звериной стае?
Не было и недавнего будоражащего веселья прыжковой неразберихи, поразившей скоротечной открытостью и бесшабашной смелостью случившегося во тьме озера. Было другое. То, чего еще не было.
Чтобы не закружилась голова, я стал ходить вдоль озера. Тело горело. Мороз не обжигал, а нежно ласкался. Оставленные без крови мозги готовились треснуть выкипевшим котлом.
Антонина млела. Набегавшая волна взметала ее чувства. Глаза открылись во всю ширь, забыв об ироничности и вечной ехидности. Антонина слилась с миром. Мир принял ее. Мир оказался прекрасен.
– Хорошо? – спросил я.
– Не то слово!
– Перевернись.
Волна неловкости сотрясла… и отступила, растворившись в раздирающих на части новых чувствах. Антонина перевернулась на спину. Дернувшиеся прикрыться руки медленно расправились, вновь превратившись в крылья. Глаза медленно закрылись – царевна полностью доверилась мне. Иными словами, разрешила делать все, что посчитаю нужным.
Ландшафт безмятежно распростертого тела бил по глазам сильнее, чем молот по наковальне, выковывая что-то опасное. Мысли проникали сквозь кожу сотнями игл. Они плавили не справлявшийся с ситуацией мозг, вонзались тысячами кинжалов. Я баюкал разнежившуюся Антонину, кружа то в одну, то в другую сторону. Она почти научилась лежать на воде, будучи не в состоянии предположить, что такое возможно. То есть, что вода может быть другом. И вот – произошло.
– Чапа, ты волшебник! – счастливо вышептала она в ночь.
Я остановился, и локти с напряжением согнулись, вынимая и приподнимая царевну над успокоившейся гладью.
– Ой! – вылетело у нее, когда мир качнулся, и в нем остались лишь две надежные опоры – мои руки. Открывшиеся глаза мелко моргнули, тело, вспомнившее о наготе, согнулось пополам, вздымая колени к груди, но моя хватка не ослабла, даже сделалась крепче.
Антонина оказалась у меня на руках, прижатая к груди.
Она пугливо замерла на полувздохе… и медленно выдохнула. От былого сарказма не осталось следа. Язвительности и ехидству не нашлось места в чем-то новом, что возникло между нами. Царевна прислонилась ко мне всей ледяной поверхностью, обдавая знойно-морозной, до мурашек по коже, обволакивающей волной возбуждения. Анаконды рук оплели шею. Губы нашли свою цель, языки встретились и заплясали в шаманском танце. Неведомые образы плясали вокруг внутреннего костра. Били бубны. Летели искры. Дым ощущений застил глаза.
Это было безумно. Бездумно. Бездонно. Я дрожал. Антонина чувствовала мою дрожь и наслаждалась этой дрожью, которую вызвала сама. Колдовство момента породило ощущение чуда: простого, но небывалого. Абсолютная нереальность. Другой мир. Параллельная Вселенная. Непонятная, но прекрасная сказка.
Словно спрут поймал добычу. Уже не я держал Антонину, а она висела на мне, оплетя холодными влажными щупальцами, и мучимый впечатлениями фитилек неудержимо превращался в факел.
«Что ты делаешь?» – вопросил меня мозг.
Поделиться книгой: