Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, — ответил Борис.
— В хвосте Федор Тимофеич, — сказала она. — А может, в голове.
— Хвост — это конец состава, — тихонько объяснял мне Борис, — а голова — начало.
— А как узнавать? — очень серьезно спросила я.
— Ну, Таня! — даже приостановился Борис и выразительно повел плечами. — Конечно, по паровозу. Где паровоз — там голова состава, а…
— …где его нет — там хвост, — рассмеялась я. — Задавака ты, Борька!
Борис уже четыре месяца работал литсотрудником в дорожной газете, кое-что сумел изучить и теперь пыжился передо мной.
Дядя Федя что-то делал между вагонами.
«Наверно, концы скручивает», — догадалась я.
На мой тихий оклик он повернул голову и сказал, продолжая работу:
— Идите в шестой вагон, в мое купе. Я туда приду.
Опять пошли вдоль состава. В вагонах тихо, лишь в некоторых из них слышались приглушенные голоса.
— А как узнать, где шестой вагон? — спросила я, не видя никаких табличек на дверях.
— Вот именно, как? — пожал плечами и Борька.
Нас выручила та же женщина.
— А вот этот и есть шестой, — сказала она. — Нашли Федора Тимофеича?
— Да. Он велел в купе подождать.
— Идите, — посторонилась женщина в дверях.
Мы вошли в вагон, и я почувствовала, как у меня все затрепетало внутри. Запах, необыкновенный, неповторимый, какой бывает только в вагонах. От волнения у меня закружилась голова. Почудилось движение в пустом проходе вагона. Будто он заполнился пассажирами. Я слышала покашливание, неясный шепот, детские голоса.
— Садись, — сказал Борька, и мы опустились на скамейку в маленьком двухместном купе.
— Гос-по-ди! — тихонько проговорила я, еле сдерживая рвущуюся наружу радость. — Неужели я поеду в Москву!
Сложила ладони на груди, подняла глаза и увидела щиток. Конечно, это был он. Всякие там рукоятки, круги с измерениями и стрелки.
— Не дурачься, а лучше посмотри на эту штуковину, — протянул Борька руку к рычагу или, кажется, рубильнику.
— Не трогай! — крикнула я. — Как дернет, так будешь знать.
Борис усмехнулся.
— Там внизу, под вагоном, должна быть динамо-машина, — снисходительно заговорил он. — Видишь, стрелки как мертвые, не шевелятся. А вот когда на шкив машины наденут ремень и она заработает…
— Все равно, без дяди Феди не надо ни к чему прикасаться, — заявила я и вдруг почувствовала себя хозяйкой в этом маленьком купе. Взяла лежащую на скамейке тряпочку и начала старательно вытирать окно, потом столик, затем, сдвинув Борьку, саму полку и даже стенку над ней.
— Поостерегитесь-ка!
Дядя Федя стоял в проеме двери — большой, широкоплечий. В грязных руках держал ключи и проволоку.
Борис поспешно протиснулся в коридор, а я вжалась между столиком и полкой. Дядя Федя зашел, мгновенно заполнив все купе, — я уже не видела ни двери, ни Борьки, — поднял сиденье и бросил в ящик инструменты. Порылся там, нашел что нужно, и так же молча вышел. Вагон чуть качнулся — это дядя Федя спрыгнул с подножки.
Борис вопросительно посмотрел на меня.
— Ты вообще-то… знакома с ним?
Я не сразу ответила. Юрий Мартыныч показывал меня дяде Феде и велел учить на электромонтера. Дядя Федя сказать ничего не сказал, но головой кивнул. И, кажется, улыбнулся. Но, может быть, я и ошибаюсь.
— Один раз нас с ним познакомили, — сказала я и вздохнула. — Но почему он не разговаривает?
Борька вошел в купе, сел рядом.
— А может, он просто неразговорчивый? Бывают такие характеры. В душе добрый, а разговаривать много не любит.
Вагон качнулся, и я вздрогнула. В дверях показался дядя Федя. Борька снова удвинулся в коридор, а я вся вошла в стенку. Дядя Федя достал кусок пакли и стал неторопливо вытирать пальцы.
В коридоре осторожно кашлянул Борька. Я догадалась — он хочет что-то спросить. Лучше бы уж молчал.
— Скажите, во сколько отправляется поезд?
Ой, совсем сошел с ума! Ведь отлично знает — во сколько!
Дядя Федя повернул голову, будто удивившись, что тут кто-то есть, и, помедлив, ответил:
— По расписанию.
«Ну вот, добился!» — досадовала я на брата и, почувствовав, что больше так не могу, ринулась напролом:
— Дядя Федя, а что мне делать? Вы скажите, я все сделаю!
Вагон дернуло так, что в ящике забрякало. За окном поплыли мутные стены вагонов. Я поняла, что это маневры.
Дядя Федя, кашлянув в кулак, сел на скамейку. Борис посмотрел на часы — надо бежать в редакцию.
— Нечего тебе делать, — заговорил дядя Федя. — Все уже сделано… и так и далее…
— Теперь уж будешь в пути обучаться, — живо подхватил Борис и ободряюще улыбнулся мне.
— А вы кто ей будете? — спросил дядя Федя. — Братан, что ли?
— Да, — ответила я за Борьку и осторожно присела на скамейку. Подумав, поспешно добавила: — Между прочим, он работает литературным сотрудником в вашей дорожной газете.
— Во-он что, — протянул дядя Федя и вдруг оживился. — Взяли бы да прописали в газетке наше начальство, — быстро повернулся он к Борису. — Инструментов не хватает, за каждой гайкой вагонники гоняются. С одного состава воруют, на другой ставят, и так и далее… И у нас с ремнями то же самое получается.
— Я это имею в виду, — солидно кивнул Борис и достал пачку папирос. — Кроме того, я заметил, какой беспорядок на междупутьях. Если все это уйдет под снег… Прошу, курите! — Борька протянул пачку собеседнику.
— И уйдет! — энергично подтвердил дядя Федя, неловко вынимая папиросу большими пальцами. — Как пить дать — уйдет!
Они закурили. Я с наслаждением вдыхала запах табака, не отмахиваясь от него, как бывало дома. Мне вдруг стало так хорошо и покойно, что я чуть не положила голову на плечо дяди Феди.
— Очень приятно с вами разговаривать, но спешу в редакцию, — снова взглянув на часы, сказал Борис. — У меня еще одна статья не сдана.
Дядя Федя уважительно кивнул и, подобрав ноги, пропустил меня в коридор.
— До свидания! — протянул ему руку Борис, и дядя Федя пожал ее.
— Вы уж тут обучайте Таню, — смущенно проговорил Борька. — Она еще нигде, по сути дела, не бывала. Нынче только десятилетку окончила. В Москве совсем, наверно, растеряется…
— Ничего, попривыкнет, — сказал дядя Федя.
2.
Я открыла глаза от сильного толчка. С минуту лежала, ничего не понимая. Вокруг позвякивало, побрякивало, скрипело. А самое меня будто положили в корытце и тихонько покачивали из стороны в сторону.
Откуда-то веяло свежестью. Я повернула голову и увидела за окном серую, чуть просвечивающую мглу.
Вспомнила! Еду, еду, еду! В Москву еду!
Я так стремительно опустила голову, что чуть не слетела с верхней полки. Всмотревшись, увидела: дядя Федя, как был, нераздетый, спит лицом к стенке. Большое тело его, с круто согнутыми в коленях и бедрах ногами, покачивается от движения поезда. Руки переплетены на груди.
Вчера он сказал мне:
— Сиди тут, в купе, а я пойду надену ремень на динамо-машину.
Достал из ящика большой ремень, осмотрел, прощупал, подровнял ножом обмахрившееся место и ушел.
А потом началась посадка. Я встала в дверях купе, чтобы ничего не пропустить. Вот они, первые пассажиры. Вместе втиснулись в двери и поэтому никак не могут пройти. Двое мужчин и женщина с красным взволнованным лицом. Взяли бы чуть отвели плечи и пропустили ее. Нет, лезут все вместе. А сзади уже напирают, напирают, слышатся сердитые голоса:
— Ну, чего вы пробку создали? Проходите! Кому говорят?
Я рванулась к дверям, схватила женщину за рукав и что есть силы потянула к себе. Она тоже поднатужилась и вылетела ко мне с чемоданом и двумя туго набитыми авоськами. А за ней и мужчины, и еще, еще… Я не успела заскочить в свое купе, меня утолкали вперед, вдоль вагона.
— Тьфу ты, пропасть какая народу, — заняв местечко и крепко вытирая платком лицо, сказал пожилой мужчина. — И куда едут?
— А ты куда едешь? — ехидно спросила женщина, которой я помогла протиснуться. Волосы ее распались, и сейчас она, прибирая их, накручивала на руку темный блестящий жгут.
Мужчина грустно покачал головой.
— Рад бы не ехать, матушка. Да сына у меня тяжело ранило. В госпиталь к нему еду, — вздохнул он. — Не знаю, застану ли…
Женщина охнула, уронила руки на колени. Волосы темной змейкой раскручивались на груди.
Вагон наполнился, но люди все входили и входили. Молодые сразу лезли на верхние багажные полки, старые присаживались на краешки нижних, загородив чемоданами проходы.
Было много военных в шинелях, в защитных гимнастерках с широкими коричневыми ремнями. Уж они-то, ясно, куда едут. На фронт, воевать.
Я стала пробираться к своему купе.
— Куда вы, девушка? Вот тут есть для вас местечко, — встал и загородил мне дорогу молодой лупоглазый сержант и, взяв за руку, хотел посадить на свое место.
— Нет, нет, спасибо, — смущенно сказала я. — Я иду в свое купе. Я тут работаю.
— Проводничка, значит? — ухмыльнулся парень и бесцеремонно раздвинул сильными руками спины двух пассажиров, склонившихся над вещами. — Посторонитесь, граждане, пропустите начальство!
И сам дурашливо изогнулся, чтоб не мешать мне пройти. Я улыбнулась его шутке и сказала:
— Я не проводница. Я учеником электромонтера работаю.
Было немножко неловко от этого «работаю», но не стану же я ему все объяснять.
— О-о-о! — сержант откинул голову и округлил рот. — Хватай выше, значит?
Я двинулась дальше, осторожно перелезала через чемоданы и котомки, думая о том, что вот едет парень на фронт, неизвестно, что с ним будет, а он шутит себе, хоть бы хны!
Дядя Федя стоял в дверях купе и удивленно следил за мной.
— Чего это тебя туда занесло?
Я объяснила.
— Лезут сломя голову, нет, чтоб по порядку, аккуратно, — проворчал он. — Вагон-то наш плацкартный, это его на одну поездку в общий перевели, чтоб вокзал разгрузить… и так и далее…
Я не могла дождаться, когда поезд двинется. Удобно устроилась возле столика, приготовилась смотреть в окно. А дядя Федя все еще ходил да ходил взад-вперед.
Вагон дернуло, и я, как в детстве, прилипла носом к стеклу. Но опять все замерло. Мы стояли на месте.
— Паровоз прицепили, — пояснил дядя Федя.
Наконец поехали! Я к окошку, а дядя Федя — к щитку. Смотрит на него внимательно. Мне тоже пришлось посмотреть — неудобно как-то.
А на щитке все ожило, задвигалось. Я увидела, как осторожно, нерешительно закивала головкой стрелка. Подергалась, подергалась, а потом, будто решившись, подскочила и замерла, чуть дрожа.
— Та-ак, — сказал дядя Федя. — Все в порядке.
Я хотела спросить его про эту стрелку, но над головой у меня щелкнуло, и послышалась песня:
Это начал работу поездной радиоузел.
В дверях, смущенно поглядывая на меня, встала проводница, та самая, что впустила нас с Борисом в вагон.
Поделиться книгой: