Учение Коперника и религия: Из истории борьбы за научную истину в астрономии

Не только католические богословы, но и богословы других христианских вероучений ясно указывали, что учение Коперника «ставит под сомнение все учение о воплощении». Указание именно на это обстоятельство, ведущее к «ужасным последствиям для всего христианства», было в глазах всех христианских теологов сильнейшим оружием против приверженцев учения Коперника. Так, ректор Дижонской коллегии Леказр в год смерти Галилея (1642) написал к известному философу Гассенди большое письмо с целью отвратить его от идеи движения Земли вокруг Солнца и связанной с нею идеи множественности миров. Оправдывая запрет учения Коперника и осуждение Галилея, этот иезуит следующими словами старался «доказать» необоснованность новых представлений о мире и принципиальную важность для христианского вероучения антропогеоцентризма:

«Не столько обращай внимание на то, что ты сам думаешь, сколько на то, что будут думать очень многие другие, которые, будучи увлечены твоими доводами или твоим авторитетом, придут к убеждению, что земной шар движется среди планет. Прежде всего они заключат, что если Земля есть, несомненно, планета и если она имеет жителей, то очень вероятно, что есть жители и на других планетах, что, может быть, нет недостатка в них и на неподвижных звездах и что они даже высшей природы, и в такой же мере высшей, в какой иные светила превосходят Землю по своей величине и совершенству. Отсюда возникнут сомнения относительно книги Бытия, говорящей, что Земля создана была раньше звезд и что эти последние сотворены были лишь в четвертый день для того, чтобы освещать Землю и измерять годы и времена. Следовательно, все домостроительство божие и самые евангельские истины могут оказаться подозрительными. Что я говорю? Ведь то же самое будет и со всей христианской верой, предполагающей и учащей, что все звезды созданы творцом вовсе не для обитания их какими-нибудь другими людьми или иными тварями, но только для освещения и оплодотворения Земли их светом. Ты видишь, таким образом, насколько опасно, что такие вещи распространяются в народе, распространяются такими людьми, которые своим авторитетом заставляют этому поверить. Поэтому не без причины наша церковь со времен Коперника всегда восставала против этого заблуждения, и в самое последнее время вовсе не несколько кардиналов, как ты говоришь, но сам верховный глава церкви своим первосвященническим постановлением осудил эту ересь в лице Галилея и самым святейшим образом запретил на будущее время учить ей устно или письменно!»

Что же касается Гассенди, то в работе, вышедшей после его смерти в 1658 г., он подробно доказывал, что вопрос о том, подобны ли небесные светила нашей Земле, могут ли они быть обитаемы какими-нибудь существами, является вполне законным научным делом. При этом он писал: «Вместе с кардиналом Куза мы полагаем, что небесные светила обитаемы животными, людьми и растениями, хотя способ их существования отличен от того, который преобладал при создании земных тварей. Правда, есть люди, которые могут возразить и которые действительно уже возражали, что Вселенная создана собственно для земного человечества и что поэтому нет никакой надобности расширять область жизни. Но, по нашему мнению, мы не составляем цели творения. Скажите: неужели все метеоры, все ископаемые, все растения и животные, находящиеся в пустынях, на поверхности Земли и в пучинах морских, созданы только для человека? В таком случае существование их совершенно бесполезно… Думать, будто бог создал все для нас, что все предметы, находящиеся вне нашего мира, бесполезны для нашего предназначения, и на основании этого немедленно заключить, что существование их находится вне законов природы, — это значило бы слишком уж льстить достоинствам нашим».

Отрицание геоцентризма и антропоцентризма неукоснительно ведет к учению о множественности миров. А это учение, которое проницательный Бруно уже предвидел на самой заре современной астрономии как неизбежный вывод из идеи Коперника, оказалось совершенно несовместимым с основами христианского мировоззрения. При этом, стараясь как-нибудь увязать учение о множественности миров с теологическими воззрениями, Бруно говорил инквизиторам, что допущение единственности, исключительности Земли противоречит всему тому, что говорит теология о свойствах бога. Он внушал им, что божественной премудрости и силе «недостойно» создание одного конечного мира, раз он наряду с ним может создать другой и еще бесконечное число других.

Но для церкви ясно было, что учение Бруно о множественности обитаемых миров непримиримо с религией, что оно «сделало подозрительным все домостроительство божие», совершенно уничтожив учение церкви о том, что человек на Земле и его «вечное спасение» — цель и смысл всей Вселенной! Вот почему богословы, вслед за святым Фомой, говорили, что «воображаемые миры» или равны или не равны нашему по совершенству; если равны ему, то они излишни; если стоят ниже его, то они несовершенны; если же они совершеннее его, то наш мир несовершенен, однако, это невозможно, так как бог не создал ничего несовершенного. Богословы не отрицали, что бог мог бы создать множество миров, если бы на то была его воля, но они утверждали, что единичный мир в такой же мере может содержать в себе все совершенство божественного действия, как и многие миры, вследствие чего последние были бы совершенно бесполезны.

Уже во время борьбы Галилея за коперникову систему мира католический богослов Лейтнекер писал: «Учение Коперника взрывает самые основы богословия. Если Земля — одна из многих планет, то невероятно, что как раз для нее совершилось столь великое, как об этом учит христианское учение. Раз существуют и другие планеты, то они должны быть населены: ведь бог ничего не делал напрасно. Но как же в таком случае обитатели и других планет могут происходить от Адама? Как они могли быть искуплены спасителем?»

Такие же вопросы, по их представлению «убийственные» для нового учения, предлагали коперниканцам и православные богословы. Давая смелую и остроумную отповедь этим мракобесам, М. В. Ломоносов, открывший атмосферу Венеры во время прохождения этой планеты по солнечному диску в 1761 г., в своей замечательной работе «Явления Венеры на Солнце» писал: «Некоторые спрашивают, ежели де на планетах есть живущие нам подобные люди, то какой они веры? проповедано ли им евангелие? Крещены ли они в веру христову? Сим дается ответ вопросной. В южных великих землях, коих берега в нынешние времена почти только примечены мореплавательми, тамошние жители, также и в других неведомых землях обитатели, люди видом, языком и всеми поведениями от нас отменные, какой веры? и кто им проповедал евангелие? Ежели кто про то знать или их обратить и крестить хочет, то пусть по евангельскому слову… туда пойдет. И как свою проповедь окончит, то после пусть поедет для того же и на Венеру. Только бы труд его не был напрасен. Может быть, тамошние люди в Адаме не согрешили; и для того всех из того следствий не надобно…».[48]

Следовательно, учение о множественности обитаемых миров, развитое Бруно на основе системы Коперника, поставило церковь в чрезвычайно затруднительное положение. Недаром даже спустя три столетия после сожжения Бруно не погасла ненависть представителей церкви к этому великомученику свободной научной мысли: в 1889 г. во время торжества открытия памятника Бруно в Риме целый ряд домов духовных лиц был задрапирован в черное…

А между тем уже в конце XVII в. в пользу учения об обитаемости других планет выступил и французский мыслитель Бернар Фонтенель. Он стоял на точке зрения широко понятого коперниканства (хотя формально не порвал с католицизмом) и поэтому понимал, что органическая жизнь не является привилегией Земли. В 1686 г. он выпустил книгу «Разговоры о множестве миров», русский перевод которой сыграл большую роль в распространении учения Коперника в России. Фонтенель, который не хотел открыто вступить в конфликт с религией, в своей книге заявил, что широкое распространение органической жизни во Вселенной совместимо с верой во «всемогущество» бога. В общем у него выходило, что обитаемость многочисленных миров служит телеологическим оправданием их существования, а это бесспорно означало разрыв с антропогеоцентризмом. Фонтенель здесь шел тем же путем, что и Бруно: попав в лапы инквизиции, Бруно пытался прибегнуть к тому богословскому ухищрению, что «недостойно» для бога создание одного только мира.

Взгляд о множественности обитаемых миров отстаивал и патер Феликс: «Совершенно несообразно, — писал он, пытаясь согласовать религию с наукой, — лишать Вселенную всяких мыслящих существ, сводя ее к какой-то мрачной, глухой пустыне, где мы встречаем лишь вечную пустоту и ужасающие груды бездушного вещества. Почему лишь эта планета, которая пред беспредельностью небес то же, что капля воды перед океаном, то же, что атом вещества посреди Солнца, почему лишь эта маленькая планета одна из всего необъятного мироздания удостоилась жизни? И как можно допустить, чтобы бог забросил в этот совершенно незаметный уголок Вселенной единственных разумных существ? Нет и нет! Новейшая наука не может допустить такой гипотезы: она не откажется никогда от одержанных ею побед. От благочестия зависит рассмотреть этот вопрос и решить, желает ли оно порвать всякую связь с наукой или же идти с ней рука об руку по тем новым путям, которые она с каждым днем открывает среди небес».

Таким образом, старое представление о том, что «цель творца Вселенной» — человек, было только заменено таким же ложным представлением, будто этой целью является органическая жизнь. Впоследствии эту точку зрения особенно настойчиво высказывал астроном и поэт Камилл Фламмарион (1842―1925) — горячий пропагандист учения о множественности обитаемых миров. Он утверждал, что «жизнь есть верховная цель существования вещества, и что силы природы всегда и всюду стремятся к созданию, к поддержанию и сохранению организованных существ».[49] Однако этой точке зрения противоречит хотя бы тот факт, что в нашей Солнечной системе большинство планет и все их спутники необитаемы. Неизбежно возникает вопрос: зачем же существует так много необитаемых миров, если, согласно религии, бог ничего не делает напрасно? Богословы, конечно, оставляют этот вопрос без ответа.

Со второй половины прошлого столетия существование многих населенных миров уже не отрицали и некоторые астрономы папского двора. Так, знаменитый астрофизик (он же и аббат) Секки (1818―1878) писал: «Что сказать об этих неизмеримых пространствах и о светилах, их наполняющих? Что думать об этих звездах, которые являются, несомненно, как и наше Солнце, центром света, тепла, предназначенных также для поддержания жизни множества существ всех видов? Нам представляется абсурдным рассматривать эти обширные области как необитаемые пустыни; они должны быть населены мыслящими существами, способными познавать, почитать и любить своего творца».

Секки, однако, счел нужным умолчать о том, что это представление должно быть «увязано» с основными догматами христианства. Обыкновенно астрономы, связанные с Ватиканом, в вопросе о жизни вне Земли придерживались тактики астронома католика Фая (1814―1902), который всячески старался поддержать библейский миф о сотворении мира «авторитетом науки» и поэтому даже пытался создать особую космогоническую гипотезу. Согласно этой гипотезе, Земля образовалась раньше Солнца и в этом заключается «исключительность» ее положения во Вселенной. Эта мысль была подсказана Фаю не научными, а религиозными соображениями — стремлением «научно оправдать» библейскую картину миротворения. Что же касается вопроса о жизни во Вселенной, то Фай заявил: «Обитаемые миры, жизнь, распространяющаяся во Вселенной, — это обширное поле для воображения, но не для науки. В этом пункте наука остается и останется немой».

Фай не был согласен с вышеприведенными словами Секки и уверял, что это фантазия, имеющая значение не для «положительной науки», а лишь для «некоторых философских направлений» и прежде всего — для материализма. «Материалисты, — писал Фай, — не сомневаются, что жизнь распространена на небесных светилах. Те же грубые силы, которые населили Землю разумными существами, находятся повсюду, везде они должны были достигнуть тех же результатов».[50] И этот ученый католик пробовал спасти столь важную для христианства идею антропогеоцентризма при помощи соображений биологического порядка. Он уверял, что условия возникновения жизни настолько специфичны, настолько своеобразны и исключительны, настолько «многочисленны и утонченны», что невозможно утверждать множественность обитаемых миров. Но все эти уверения совершенно необоснованны и антропогеоцентризм ни в какой мере не спасают.

Как уже было отмечено, в настоящее время существование жизни вне нашей планеты допускают не только материалисты, но и идеалисты. Но только материалисты последовательны в решении этой проблемы, так как только они располагают правильным понятием не только о природе жизни, но и о происхождении живого вещества.

Трудность увязки учения о множественности обитаемых миров с догматами христианства сначала выражали следующим образом: если допустить существование человеческих существ на многих планетах, то необходимо признать, что либо эти иные человеческие роды оставались верными заповедям бога и, значит, не имели нужды в искуплении, или же что они впали в грех, как и наш человеческий род, и им надлежало быть искупленными.

При первом допущении пришлось бы признать, что планетарные человечества «безгрешны» и «чисты». Уже в силу этого допущения они освобождены от «закона труда» и, стало быть, лишены возможности развиваться и совершенствоваться. К этому, как указывает астроном Фламмарион, прибавляли, что «в таком рае не может быть и никаких добродетелей; в обители счастья и мира, например, такая добродетель, как милосердие, сострадание, не могла возникнуть и не может быть известна даже по имени; точно так же представление о правосудии, о правде может возникнуть только там, где есть неправда, об истине — лишь там, где есть ложь; даже атрибуты, или нравственные свойства верховного существа не могут быть приняты, не могут быть даже названы иначе, как лишь там, где имеется нечто неблагопристойное и лукавое; его могущество, мудрость и благость могут быть представлены только миром вещественным, управляемым естественными законами, в котором и сам человек, в своей физической природе, был бы подвержен их действию и власти».

Следовательно, первая часть приведенной выше дилеммы представляется неприемлемой для богословов, или вообще для религиозно мыслящих людей.

Если же допустить второе, а именно, что планетарные человечества так же впали в грех, как и земное человечество, и поэтому подлежали искуплению, то самое это искупление становится общим правилом и поэтому теряет свое величие и важность. Ведь по «логике» этого варианта Христос рождается чудесным образом на многочисленных обитаемых мирах, собирает учеников, страдает, воскресает, словом, как по нотам повторяет евангельскую «историю». Но если это так, если искупление и в самом деле является повторенным бесчисленное количество раз — на разных землях Вселенной, то все его единичное и исключительное значение отпадает, а вместе с тем сильно тускнеет и венец его божественности. Таким образом, вторая часть этой дилеммы тоже оказывается для богословов неприемлемой.

Конечно, богословы напрягали все усилия к тому, чтобы как-нибудь устранить это мучительное для христианства затруднение. Было предложено множество «объяснительных соображений», претендовавших на удовлетворение требования как науки, так и «благочестия». Все эти душеспасительные предложения в общем можно разбить на четыре группы.

Первая группа предполагает, что вследствие вездесущности бога, т. е. одного из свойств, неотделимых от сущности божества, «слово божье» в одно и то же время воплотилось в каждом из «преступных миров». При этом допускается, что особенности, род и продолжительность такого всеобщего воплощения были «предустановлены в предвечном совете». Значит, сын божий, Христос, должен был родиться, пострадать и умереть в одно и то же время на всех небесных землях, всех планетах, получивших вследствие этого прощение от «оскорбленного верховного существа» и приглашенных отныне «войти в радость господина своего». Таким образом, с этой точки зрения бог подобен могущественному властителю, который своим царским указом сразу освобождает из всех тюрем в один и тот же момент всех заключенных, на которых простирается его милость. Это «объяснение» настолько абсурдно, что оно почти не нашло распространения в среде богословов.

По второму «объяснению» сын божий так же должен был воплотиться на всех «грешных мирах», как воплотился он на Земле, но это было сделано не единожды, а многократно, не в одно и то же время для всех миров. Христос мог искупить все «виновные человечества» постепенно, посещая их одно за другим. Конечно, и это предположение никак не согласуется ни с церковной догмой, ни с евангельскими текстами.

Третья «теория» предполагает, что Земля — единственный мир, где человечество своим «непослушанием» впало в «немилость» у своего верховного господина. Она стремится «доказать», что божественное величие отнюдь не могло помрачиться или уменьшиться при предположении, что бог благоволил искупить эту «одну виновную людскую семью». Это мнение в середине прошлого века защищал американский проповедник Чальмерс, который отмечал, что, с точки зрения неверующего, совершенно невероятно, чтобы бог послал своего вечного сына пожертвовать жизнью за обитателей какого-то ничтожного захолустья, ибо, рассуждая по-человечески, такого рода миссия была бы слишком большой честью для такой планеты, как Земля, и такой «дар» абсолютно непонятен. Но бог в силу своей бесконечной доброты снизошел и до столь ничтожной планеты, как наша Земля.

Но и эта теория не может удовлетворить верующего, так как умаляет в его глазах роль провидения и значение искупительной жертвы. Вот почему Фламмарион, ценящий ответ Чальмерса выше других, все-таки вынужден констатировать, что «этот ответ не в состоянии убедить неверующих в действительном существовании этой великой жертвы со стороны бога». Американский же богослов A. Максвелл, возражая Чальмерсу, даже заявил, что «невозможно в одно и то же время верить в обитаемость миров и евангелие», что «только евангельское слово несомненно, а так называемые астрономические истины покоятся на зыбком песке». Он подчеркивал, что эти астрономические истины «вливают губительный яд в сердце человека», ибо они прямо ведут к атеизму!..

Четвертое «предположение» было высказано уже не профессиональным богословом, а видным английским физиком Давидом Брюстером (1781―1868) в сочинении под характерным названием: «Миров — больше, чем один, вера философа и надежда христианина». В нем этот поповствующий ученый пытается показать, что божественное воплощение произошло лишь на Земле, но оно распространяет свою искупительную силу и на все «преступные миры».

Эта «теория» была им выдвинута в ответ на вышедшую в 1853 г. анонимную книгу под названием «Множественность миров», которая, как вскоре выяснилось, принадлежала перу видного английского историка естествознания B. Уэвелля (1794―1866).

Уэвелль (он был пастором) подчеркивает, что своей книгой он хочет уменьшить смущение религиозных людей, подавленных, с одной стороны, неизмеримостью и сложностью материальной Вселенной, которые стали несомненными благодаря открытиям современной астрономии, и, с другой стороны, почти бесконечной ничтожностью человека и самого места его пребывания — Земли. Он указывает, что ничтожество это должно поражать тем более, если допустить, что не только планеты нашей системы, но и те планеты, что кружатся вокруг мириад других звезд, тоже являются аренами жизни. Религиозных людей все это должно смущать тем более, что именно такие факты и выставляют скептики в их нападках на христианство. Ведь скептики указывают на нерациональность и нелепость предположения, что творец всей необозримой обширности миров, наполняющих бесконечное пространство, интересовался специально таким ничтожным и жалким созданием, как человек, этим чрезвычайно несовершенным обитателем одного из маленьких миров, пристегнутого к солнцу второго или третьего разряда. А между тем таким именно существам, говорят скептики, бог специально будто бы и открыл свою волю несколько тысяч лет назад, хотя и оказалось, что заповедям его не повинуются и воли его не исполняют. Он посылает, однако, на благо этих созданий единственную в своем роде жертву, своего сына, и все для того, чтобы спасти небольшую горсть этих «жалких грешников» от естественных и вполне заслуженных последствий их же собственных изумительных глупостей и невыразимых преступлений! Нет, такая вера, — говорят они, — слишком нелепа и невероятна, чтобы ее могли разделять разумные существа, тем более, если допустить, что существует бесчисленное множество других обитаемых миров. И действительно, религиозным людям трудно найти сколько-нибудь основательный ответ на такие нападки, вследствие чего многие чувствуют себя в безвыходном положении и теряют всякую веру в догматы христианства. Они чувствуют себя «сидящими на рогах» следующей дилеммы: если действительно существуют целые мириады других миров, то невероятно, чтобы каждый из них имел свое специальное откровение и свою специальную жертву. С другой стороны, если во всей Вселенной мы действительно являемся единственными разумными существами и наивысшим творческим продуктом всемогущего разума, то приходится только удивляться очевидному несоответствию между творцом и его творением. И вот в результате, — заключает Уэвелль, — многие впадают в атеизм.

Уэвелль находит совершенно невозможным согласовать учение о множественности миров с «сокровенной сущностью христианства». В связи с этим он писал: «Когда нам говорят, что наш мир не более, как только один индивид между бесчисленными мирами, каждый из которых, подобно ему, представляет создание божье, что каждый из них есть вместилище жизни, что каждый из них есть жилище разумных созданий, одаренных волей, подчиненных известному закону, способных к повиновению или непослушанию подобно нам, — то совершенно безрассудно и прямо невозможно думать, чтобы наш мир был ареной проявления милосердия и благости божьей, а тем более предметом его особого заступничества, его внушений и, наконец, личного его посещения. Это все равно, что выбрать один из миллионов шаров, рассеянных в беспредельном пространстве, и предположить, что он находится в особой, исключительной чести, хотя у нас нет никаких поводов предполагать это, кроме того, что мы остановили на нем свое внимание, или кроме горделивого сознания того, что на нем живем мы. Мы должны признаться, что если религия потребует от нас допустить, что один уголок во Вселенной выделен из всех других и составляет исключение из общих правил, управляющих другими частями Вселенной, то она поставит перед нами такое требование, которое не замедлят отвергнуть все, кто изучает законы природы и чувствует перед ними удивление. Ведь Земля не могла бы оставаться нравственным и религиозным центром, как скоро она не имеет ни малейшего отличия и преимущества перед другими телами в физической Вселенной».

Считая совершенно безрассудным и нелепым верить одновременно в догматы религии и во множественность миров, Уэвелль находит неудачными примирительные предложения Чальмерса. Он пробует уверить христиан, что множественность миров не более, как сказка, миф. Обращаясь к верующим, Уэвелль говорит, что раз они верят, что бог действительно искупил человека принесением в жертву своего сына и что он действительно дал ему откровение своей воли, то не может быть никакого иного представления, кроме того, что человек есть единственный и наивысший продукт Вселенной.

Конечно, аргументация Уэвелля совершенно ненаучна, но она характерна в том отношении, что наглядно показывает невозможность примирения истинной науки с религией. Читатель книги Уэвелля ясно видит, что «примирение» науки с религией возможно лишь при помощи словесной эквилибристики. Ведь ход рассуждения Уэвелля, все направление его «аргументации» имеют своею целью «настроить» читателя на религиозный лад, внушить ему, что Земля является единственной во Вселенной планетой, способной вместить в себе «дар жизни». Уэвелль уверяет, что есть только одна возможность выйти из создавшихся тяжких для христианина затруднений, — это допустить, что одна только Земля находится в условиях, необходимых для того, чтобы быть «вместилищем жизни и мысли». Поэтому он советует не слишком рассчитывать на могущество природы и не верить тому, чтобы она могла произвести в других мирах и при других условиях живые существа, устроенные иначе, чем на Земле.

Правда, Уэвелль чувствует, что его точка зрения «умаляет значение божественного создания», ибо «вместо того, чтобы быть господином и повелителем бесконечного множества миров, перед которым преклоняются все мыслящие существа, живущие на этих миллионах шаров, бог окажется лишь творцом одного, очень маленького и весьма несовершенного мира». И он прибегает к такого рода рассуждениям: «Нужно некоторое самопожертвование, которое не является первым самопожертвованием, какое от нас потребовалось. Некогда все верили, что всемирный правитель направлял небесные сферы непосредственно сам или через своих вестников (ангелов), из которых по одному было приставлено к каждой из сфер. Но наступил момент, когда эти верования должны были исчезнуть; они были заменены гипотезой о множественности миров. Бросим же теперь и эту последнюю, как бросили некогда первую: Вселенная нисколько не потеряет в своем величии лишь вследствие того, что мы лишим ее обитателей. Величие бога заключается не в планетах, не в звездах, которые после всего сказанного не более как инертные камни или облака паров. Напротив, вещественный мир несравненно ниже мира духов; духовный мир наиболее возвышен и наиболее достоин особенных забот создателя: он сто́ит дороже, чем миллионы миллионов светил, даже если они были бы обитаемы в тысячу раз бо́льшим количеством животных, чем сколько произвела их Земля».

Астрономические факты и вытекающие из них выводы в достаточной степени извращены Уэвеллем. Но, как он ни старался, своей книгой Уэвелль оказал плохую услугу тому делу, которое защищал. Вместо того, чтобы укрепить позиции христианской религии, Уэвелль своим «исследованием», наоборот, их подорвал, ибо, сам того не замечая, он лишь еще раз дал почувствовать, что астрономические факты потрясают «здание христианского благочестия».

Интересно отметить, что даже в начале нашего века известный биолог А. Уоллес (1823―1913) (сподвижник Чарльза Дарвина в борьбе за учение об органической эволюции) в вопросе о «месте человека во Вселенной» стоял в общем на точке зрения Уэвелля. Он считал, что Солнечная система находится в самом центре звездной Вселенной и что никакая другая планета в Солнечной системе, кроме нашей Земли, не обитаема и что обитаемых планет не имеет и никакое другое солнце. Отсюда он делал вывод, что во всей Вселенной одна только Земля приспособлена к обитанию человека, заявив: «Человек — этот венец сознательной органической жизни — мог развиваться здесь, на Земле, только при наличии всей этой чудовищно обширной материальной Вселенной, которую мы видим вокруг нас». По существу, Уоллес старался воскресить антропогеоцентрическую точку зрения, но и его постигла неудача, так как его астрономические соображения опровергнуты последующими исследованиями.

С точки зрения диалектического материализма в природе материи заключено то, что она приходит к развитию мыслящих существ; но вовсе не обязательно, чтобы каждая планета была вместилищем жизни и мысли. Энгельс, указывая на колоссальную расточительность природы в отношении вещества и движения, замечает, что этот факт совершенно непримирим с геоцентрическим мировоззрением. «В солнечной системе, — писал он, — имеются, может быть, самое большее только три планеты, на которых, при теперешних условиях, возможно существование жизни и мыслящих существ. И ради них весь этот громадный аппарат!».[51]

Но характерно то, что сами современные богословы при понятном желании поддержать точку зрения единичности, исключительности Земли во Вселенной не могут воздержаться от вопроса: «зачем же все-таки существует столько необитаемых миров?». Этот вопрос, как уже отмечено, является крайне мучительным для богословов, учащих, что «бог ничего не делал напрасно». Но они его «решают», конечно, очень «просто»: «это — тайна», ибо, мол, пути господа бога «неисповедимы».

Как было уже упомянуто, книга Уэвелля вызвала негодующую критику со стороны Брюстера, который, подобно Уэвеллю, играет, главным образом, на религиозных предрассудках читателей, то и дело оперируя пустой и фальшивой риторикой. Он считает, что «взгляды христианина согласуются с истинами астрономии», и свое положение он «доказывает» следующим образом: «Нет ни одного выражения как в Ветхом, так и в Новом завете, которое было бы несовместимо с отстаиваемою нами великою истиной: есть другие миры, подобные нашему, миры, служащие вместилищем жизни и мысли. Напротив, многие места писания очень благоприятны этому учению, а некоторые даже были бы, по нашему мнению, необъяснимы, если бы оно не было допущено как несомненная истина». Вместе с тем Брюстер «устанавливает», что большое число человечеств иных миров, подобно человечеству нашего мира, подвержено влиянию зла. Он не был согласен с Чальмерсом, который предполагал существование лишь одного только преступного мира, и считал, что любовь вечного отца к этой человеческой семье была настолько велика, что он предпочел принести в жертву своего единственного сына, чем видеть гибель своих созданий.

Брюстер допускает возможность общего, коллективного искупления всех преступных человечеств и уверяет, что «спасательное действие крестной смерти, исходя из средней планеты нашего солнечного мира, могло распространиться и на планетные племена в прошедшем, когда наступал день их искупления, а равно и на все племена будущего, когда мера времени исполнится». Вместе с тем он силится доказать, что это учение может быть согласовано с некоторыми местами Нового завета. Например, когда Христос говорит о загоне для овец и называет себя дверью этого загона, когда он говорит об овцах, которые идут за ним и знают его голос, об овцах, за которых он отдает свою жизнь, он прибавляет, что у него еще другие овцы, овцы не этого загона; что ему их тоже нужно привести; «и они услышат мой голос; и будет одно стадо и один пасущий».

Что же сказать об этом «аргументе»? По-видимому, только одно: значит, у теологов нет более солидных аргументов! Но выдумка Брюстера совершенно аналогична выдумкам Уэвелля, Чальмерса и прочих ревнителей религии. Все эти измышления только подчеркивают полнейшее бессилие религии, крушение догмата искупления.

Правда, известный пропагандист идеи множественности миров, астроном и поэт, религиозно настроенный К. Фламмарион был доволен «теорией» Брюстера. Он писал: «Эта теория, по нашему мнению, способна удовлетворить даже наиболее преданных своему учению христиан и может гораздо легче устранить в их глазах все трудности, чем странная система Уэвелля. Эта теория, как нам кажется, еще предпочтительнее той, которая предполагает, что число воплощений божьих равняется числу грешных миров, и таким образом заставляет божество нисходить к стольким человечествам, сколько оказалось вообще преступных Адамов. В этой последней гипотезе нельзя не заметить, что к величию божества и к вечной премудрости относятся слишком запросто».

Фламмарион вместе с тем сознавал, что согласовать учение о воплощении бога на Земле с учением о множественности миров не только трудно, но и невозможно. Но, не желая отказаться ни от того, ни от другого учения, он старался мыслить по старому богословскому рецепту: верю, ибо нелепо! Поэтому он считал, что все эти рассуждения кажутся ему излишними и бесплодными, которые не нужны ни для славы астрономии, ни для авторитета религии. Фламмарион пишет: «Вести споры о способе воплощения божества на планетах, о действии слова божия вне Земли… и проч. — это значит вести спор в совершенно пустом пространстве. Все, к чему могут привести такие споры, всегда… будет служить лишь к ослаблению в спорящих прежнего представления о божественном величии. Для чего же доставлять себе столько зла? Кто считает христианскую веру неподлежащей спору, — а она действительно такова, кто с благоговением относится к учению веры, кто безусловно верит, тот не может ни увеличить, ни укрепить своей веры путем споров… Если вы имеете слово божье, если вы его почитаете и перед ним преклоняетесь, то каким образом осмеливаетесь вы его выносить на научную арену?.. Вера несовместима с такими притязаниями: она или безусловна, или не существует вовсе».[52]

Мы не будем останавливаться на разборе этого жалкого лепета, так как он совершенно откровенно свидетельствует о непримиримости христианского вероучения и научного мировоззрения. Обратимся лучше к патеру Феликсу, который в середине прошлого века с высоты церковной кафедры Нотр-Дам напрягал все силы для согласования христианского учения с современной астрономией. Хотя, подобно всем богословам, он подчеркивал, что христианское учение стоит на точке зрения геоцентризма, он все-таки идет на уступки астрономам, их учению о множественности миров, их антигеоцентризму. Обращаясь к астрономам, Феликс говорит: «Пусть будет по-вашему. Если у вас нет других причин, чтобы порвать связь с нами, то ничто не мешает нам протянуть вам руку, равно как и вам — дать руку нам. Помещайте в звездном мире столько человеческих обществ, сколько вам угодно: католическое учение относится к этому с такою терпимостью, которая вас, наверное, удивит. Оно требует от вас лишь одного — не считать этих звездных поколений человечества ни потомками Адама, ни духовным потомством помазанника божья Иисуса!»

Как это не похоже на то, что писал по этому же поводу во времена Галилея, в расцвете могущества католичества, Леказр! А между тем Леказр и Феликс принадлежали к одному и тому же «обществу Иисуса» (иезуитов), но жили в различные эпохи. Меняются времена, а вместе с ними и методы религиозного одурманивания народных масс.

Неудивительно, что в современных богословских трактатах, посвященных вопросу о космических путешествиях, мы уже не встречаемся с отрицанием жизни во Вселенной. Мы даже читаем в них о том, что на некоторых планетах, обращающихся вокруг далеких звезд, растут райские сады, где гуляют разумные существа, не знающие «первородного греха» земных людей. Церковники, стало быть, тоже сознают, что человечество ныне находится накануне практических полетов в космос — к новым мирам — и вынуждены приспособиться к этому факту.

С этой целью они обычно говорят, что астронавтика не должна беспокоить верующих, так как она, мол, нисколько не противоречит религиозному мировоззрению. В доказательство этой мысли отдельные богословы ссылаются на то, что где бы человек ни находился в мировом пространстве, он якобы все равно будет чувствовать себя творением бога.

Особенно рьяно отстаивает эту точку зрения американский пастор, профессор Дж. Файнеган в своей книге «Космос, атомы и бог», вышедшей в 1959 г. В этой книге, снабженной подзаголовком «Христианская вера в век атомной энергии и космических полетов», утверждается, что астронавтика должна привести человека «обратно к теологии». Файнеган говорит, что «человек в космическом пространстве все так же будет творением, а не творцом», что он там «по-прежнему останется человеческим существом», что ему и там будут свойственны страхи, печали и надежды. А раз так, уверяет Файнеган, то человек и в космосе «так же будет нуждаться в боге, как и всегда». Нет необходимости доказывать нелепость этого утверждения. Человек, конечно, и в космическом пространстве останется человеком, у него и там будут свои трудности и волнения. Но отсюда вовсе не следует, что он обязательно должен считать себя «рабом божьим».

Сходную с Файнеганом позицию занял западногерманский профессор богословия Г. Фольк. Он считает вполне допустимым, что человек вскоре сможет «поставить на службу бога не только Землю, но и другие небесные тела». Вместе с тем он уверяет, будто человек и в дальнейшем для своего «внутреннего равновесия» будет нуждаться в «покорности богу».

Попытки церковников по-своему истолковать успехи человека в освоении космоса по сути дела означают преуменьшение идеологической роли астронавтики. Эти попытки, как и все другие, обречены на провал: выход человека в космос свидетельствует о великом умножении сил и возможностей человека, порвавшего с религиозным мировоззрением.

Мы не случайно уделили столько внимания вопросу об отношении учения об обитаемости миров к основному догмату христианского вероучения. Под влиянием успехов астронавтики католические церковники занялись вопросом о выборе святого, являющегося покровителем космических полетов. А некоторые христианские теологи с серьезным видом обсуждают вопрос о том, как поставить на «службу богу» не только Землю, но и другие обитаемые миры. Однако приведенные примеры богословских ухищрений не только выявили характер «коперниковской ереси», но и дали нам возможность убедиться в полнейшей непримиримости христианского мировоззрения и той картиной мира, которая стала вырисовываться перед нами под влиянием крушения геоцентризма.

Глава седьмая. Попытки реабилитации геоцентризма

1

В развитии наших знаний о строении и размерах Вселенной и положении в ней Земли можно отметить три основных, наиболее существенных этапа.

Вначале было осознано, что Земля — это планета, т. е. небесное тело, входящее в состав Солнечной системы — целой группы планет, движущихся вокруг Солнца. Потом было установлено, что Солнце — это звезда, а вся Солнечная система представляет лишь ничтожную часть галактики — колоссальной системы звезд. Наконец, оказалось, что наша звездная система — лишь чрезвычайно малая часть еще более обширной системы мира галактик — метагалактики. Бесспорно, что и метагалактика также не составляет предела Вселенной.

Первый этап непосредственно связан с именем Коперника и его великих последователей — Галилея, Кеплера и Ньютона. Мы видели, что именно с Коперника началось бурное развитие современной астрономической науки.

В настоящее время в Солнечной системе известно девять больших планет, причем три из них (Уран, Нептун, Плутон) невидимы невооруженным глазом и были открыты в разное время с помощью телескопа. Земля — это как бы двойная планета, так как вокруг нее обращается Луна, довольно большой спутник, который по объему в 50 раз, а по массе в 80 раз меньше земного шара. Что же касается других планет, то у большинства также имеются свои луны — у Юпитера их 12, у Сатурна 9 лун, так что каждая из этих планет представляет как бы миниатюрную Солнечную систему. Два же спутника Юпитера, каждый в отдельности, по размерам превышают не только нашу Луну, но и планету Меркурий, наименьшую из больших планет.

Планеты Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун гораздо больше и массивнее Земли. Так, Юпитер, самая большая из этих планет, превышает земной шар по объему в 1312 раз и по массе в 317 раз. Самое большое тело Солнечной системы — Солнце, так как по объему оно больше Земли в 1 300 000 раз, а Юпитера в 1000 раз. Что же касается массы Солнца, то она превосходит массу Земли в 330 000 раз, а массу всех планет, вместе взятых, в 750 раз.

Одной из особенностей Солнечной системы являются ее очень большие размеры. Земля, третья планета от Солнца, отстоит от него на расстоянии почти 150 миллионов километров. Крайняя же планета Плутон примерно в 40 раз дальше отстоит от Солнца, чем Земля, так что радиус Солнечной системы составляет около 6 миллиардов километров. Земля находится на расстоянии 200 солнечных радиусов, а Плутон в 8000, и планеты занимают ничтожно малую часть пространства Солнечной системы.

Орбиты планет имеют форму эллипса, но в общем мало отличаются от окружностей, вследствие чего расстояния планет от Солнца колеблются в сравнительно небольших пределах. При этом характерно, что орбиты планет лежат очень близко к одной плоскости, почти совпадающей с плоскостью экватора Солнца, так что всю Солнечную систему можно считать плоским образованием. Замечательно и то, что обращение всех без исключения планет вокруг Солнца происходит в одном и том же направлении, совпадающем с направлением вращения самого Солнца вокруг своей оси.

Природа планет различна, т. е. на них имеются неодинаковые физические условия: на одних теплее, чем на Земле, на других холоднее; на одних есть атмосфера, хотя и другого состава, чем у Земли, на других ее нет. Особый интерес представляют наши ближайшие соседи — Венера и Марс, так как по своим физическим свойствам они во многих отношениях приближаются к Земле, и поэтому обсуждается вопрос о возможности на этих планетах органической жизни.

Мы видели, что благодаря Копернику геоцентризм был заменен гелиоцентризмом, т. е. стали считать, что в центре Вселенной находится Солнце как главное тело Солнечной системы. Хотя Бруно и утверждал, что каждая звезда является солнцем, в течение долгого времени очень мало знали о природе, размерах, массе и т. д. звезд, и поэтому не была ясна роль, которую играет Солнце в звездном мире. На втором из упомянутых выше этапов развития наших знаний о Вселенной (он начался в конце XVIII в.) была создана новая отрасль науки о небе — звездная астрономия, которая и разрешила вопрос о месте звезд в картине мироздания.

Оказалось, что расстояние от нас до ближайшей к нам звезды, названной Проксима, составляет около 40 миллионов, помноженных на миллион километров. Значит, эта звезда отстоит от Солнца почти в 7 тысяч раз дальше планеты Плутон, так что в это расстояние вместилось бы около 350 °Cолнечных систем, уложенных в один непрерывный ряд. Если расстояние, отделяющее Землю от Солнца, свет пробегает лишь немногим более, чем за 8 минут, то от самой близкой звезды свет доходит в четыре с половиной года.

С 1838 г., когда началось определение расстояний до ближайших к нам звезд, стало ясно, что все звезды являются солнцами. Это огромные раскаленные тела, расстояния между которыми в миллион раз превосходят их поперечники. Установлено, что в мире звезд царит весьма большое разнообразие, т. е. все они отличаются друг от друга либо массами, либо объемами, либо светимостью, либо тем, другим и третьим одновременно. Эти тела только кажутся неподвижными, а в действительности они, как и Солнце, перемещаются друг относительно друга обычно со скоростью десятков километров в секунду.

Все звезды, которые мы видим как отдельные светящиеся точки (в том числе, разумеется, наше Солнце), образуют одно целое, т. е. входят в состав колоссальной системы. Астрономы назвали ее Галактикой (от греческого слова «галактикос» — молочный), так как мы наблюдаем ее в виде Млечного Пути — серебристой полосы, тянущейся через весь небосвод. Эта звездная система напоминает светящийся «остров» в темном океане, причем она содержит не меньше 100 миллиардов звезд. Размеры этой системы огромны: световой луч, летящий со скоростью 300 тысяч километров в секунду, пересек бы ее примерно в 100 тысяч лет.

Третий этап в развитии наших знаний о Вселенной начался буквально на наших глазах и привел к возникновению еще одного раздела науки о небе — внегалактической астрономии.

Оказалось, что существуют такие области космического пространства, где основными мировыми образованиями являются уже не планеты и даже не отдельные звезды, а галактики, состоящие из многих миллиардов звезд. По-видимому, характерной чертой в распределении галактик является их тенденция к скучиванию, к образованию скоплений. В связи с этим астрономическая наука уже подходит к вопросу о строении «сверхсистемы» галактик — метагалактики.

Все эти достижения астрономической науки имеют огромное идеологическое значение. Они ярко свидетельствуют о справедливости широко понятого коперниканства, резко противоречащего библейско-евангельскому представлению о мире. Следовательно, теперь уже просто нелепо думать о том, что Земля занимает во Вселенной какое-то особенное, исключительно место.

Несмотря на это, борьба с коперниканством в рамках классово-антагонистического общества не прекращается, хотя и принимает самые различные формы. Совершенно понятно, что она является лишь выражением исконной борьбы между наукой и религией. Эта вражда двух направлений человеческой мысли не исчезнет до тех пор, пока не будут уничтожены все те социальные условия, которые порождают и поддерживают религию. Борьба науки с религией — это не чисто идейная борьба, ведущаяся лишь в области мысли: она стоит в глубочайшей связи с определенными социально-экономическими условиями. Классовые интересы буржуазии заставляют многих буржуазных ученых выступать в роли «дипломированных лакеев поповщины», искать новые пути «примирения» религии с наукой. В действительности, как это ясно само собой, такое «примирение» сводится к извращению и фальсификации истинно научного мировоззрения.

Уже на примере физика Брюстера мы могли убедиться в том, что даже представители естествознания нередко пытаются исказить и обезвредить научные выводы, противоречащие религиозному мировоззрению. На основании такого рода фактов церковники заявляют, что верующими являются не только малообразованные люди, но и знаменитые ученые, что якобы доказывает, что религия вполне совместима с наукой. Нечего и говорить о том, что религиозность таких ученых свидетельствует об их непоследовательности, т. е. недостаточной логичности, так как объективно выводы их науки с неизбежностью ведут к материализму, а тем самым и к атеизму. Чем же вызвана эта их непоследовательность?

Прежде всего, надо иметь в виду социальное окружение ученых, влияние на них предрассудков среды, в которой им приходится жить и вращаться. Ведь в эксплуататорском обществе ученые, как правило, являются выходцами из среды господствующих классов, заинтересованных в сохранении религии, и это сильно мешает им критически относиться к религиозным представлениям. Однако дело не только в этом, а в том еще, что ученому, сделавшему открытие в той или иной области знания, всегда приходится сталкиваться с различными вопросами общетеоретического характера, т. е. с вопросами, имеющими отношение к формированию мировоззрения в целом — с философскими вопросами. Но правильный ответ на эти вопросы даст лишь единственная научная философия — диалектический материализм, который до конца изгоняет из мировоззрения религиозные моменты. Эта философия — теоретическая основа коммунистических партий — неприемлема для многих ученых буржуазных стран по политическим соображениям, и поэтому они нередко остаются в плену религиозного мировоззрения.

Таким образом, ясно, что вопросы мировоззрения партийны, а вследствие этого широкие научные обобщения, неразрывно связанные с интересами определенных групп, имеют классовый характер. Во всяком случае учение Коперника, положившее начало современной астрономии, имело не только научное, но и политическое значение. Ведь, сокрушая авторитет церкви в вопросах науки, оно помогало всем тем, кто стремился к уничтожению феодализма. Церковь боялась, что если народные массы узнают о ложности библейского учения о Вселенной, то они могут усомниться и в учении церкви о том, что один и тот же бог создал Солнце, чтобы оно служило для освещения Земли и повелел рабам беспрекословно служить своим господам.

Победа «коперниковской ереси», зародившейся в астрономической науке в самом конце средневековья, была связана с победой буржуазного общества. Это общество, придя на смену крепостническому, было заинтересовано в прогрессе точных наук, так как оно нуждалось в развитии производительных сил.

В результате победы буржуазии церковь вынуждена была приспособиться к новым общественным условиям, к успехам науки и техники. Примирилась она и с учением Коперника, но, как мы видели, оставалась очень недовольна теми выводами, которые неизбежно связаны с отрицанием антропогеоцентризма. Поэтому богословам было весьма по душе то обстоятельство, что время от времени появлялись наивные чудаки или же просто ловкие шарлатаны, которые с «ученым видом» внушали, будто учение Коперника заключает в себе массу вопиющих противоречий и, следовательно, все еще окончательно не доказано.

В этом отношении особенно характерна позиция немецкого педагога доктора Карла Шепфера, который цель своей жизни усматривал в опровержении коперниканства. В целом ряде лекций, брошюр и книг в 60-х годах прошлого века этот «доктор» уверял, что учение Коперника не что иное, как «ученое шарлатанство последнего времени», что учение это якобы завело ученых в безвыходный тупик, что астрономия должна вернуться к докоперниковскому, религиозно-библейскому представлению о неподвижности Земли в центре Вселенной. Шепфер не скрывал того, что его «критика» коперниканства «вызвана исключительно религиозными соображениями», так как отрицание антропогеоцентрического мировоззрения означает отказ от ряда основных положений всякого вероучения. Он подчеркивал, что хотя «библия не учебник естествознания», нельзя вместе с тем забывать, что вся «философия» «священного писания» основана на идее единичности Земли во Вселенной и на представлении, что человек — венец творения. Поэтому Шепфер говорил, что если прав Коперник, то «библия — это не более как простая книга, некоторые места которой можно при случае игнорировать, как стесняющие свободу мышления». Одновременно с Шепфером сходные антикоперниковские идеи выдвинул английский «критик» Моррисон, который попросту пытался оправдать астрологию.

В нападках на учение Коперника не было недостатка и в России. Так, в изданной в Москве в 1815 г. анонимной книге «Разрушение коперниковой системы» (автором ее, как недавно выяснилось, был православный священник И. А. Сокольский) учение Коперника объявляется «произвольным вымыслом», который «противоречит здравому смыслу и всеобщим истинам». Даже в 1914 г. вышла брошюра монаха Немцова под заглавием «Круг земли неподвижен, солнце ходит». Она снабжена таким подзаголовком: «Доказано из книг священного писания и из творений святых отцов». В сущности же никаких доказательств в пользу неподвижности Земли и движения Солнца вокруг Земли этот монах, конечно, не приводит, ограничиваясь лишь чисто религиозными «свидетельствами». И все же в том же году эта безграмотная брошюра вышла вторым изданием и никто из православных богословов не указал ее автору на несуразность его затеи.

Несмотря на то, что в XIX в. в России не было запрета учения Коперника, среди православных богословов было немало противников этого учения. Если одни церковники пробовали согласовать учение Коперника с библейской картиной мира, то другие прямо приветствовали всевозможные попытки опровержения этого учения. Поэтому они в 1876 г. выпустили перевод книги Шепфера «Противоречия в астрономии, проявляющиеся рядом с принятием системы Коперника и исчезающие при гипотезе ей противоположной» и заявили, что она «достойна научного интереса и серьезного внимания читающей публики». Однако читатели (в том числе и религиозно настроенные) хладнокровно отнеслись к этой книге, выпущенной в количестве 1200 экземпляров, — она расходилась чрезвычайно медленно.

В своей книге Шепфер с «божьей помощью» брался окончательно опровергнуть учение Коперника, так как, в согласии с религиозно-библейским представлением о единичности Земли во Вселенной, не хотел мириться с представлением, что Земля является лишь одной из планет. Шепфер говорил астрономам: «Снимите опалу с нашего земного шара, освободите его от позора планетизма!». Он не только пытался доказать, что учение Коперника якобы не справилось с выдвинутыми против него возражениями, но и попросту отвергал все достижения современной астрономии: законы Кеплера, закон всемирного тяготения, годовые параллаксы звезд, спектроскопию небесных тел и т. д. Шепфер уверял, что «современные астрономы знают о небе столько же, сколько знали о нем в древности» и что все наши заключения о движениях, расстояниях, размерах, массах, температурах, составе и т. д. небесных тел «представляют собой не более, как пустые мечты пылкого детского воображения». При этом он пророчествовал: «Придет время, когда астрономы вернутся к геоцентрической системе, т. е. когда они будут считать, что Земля является центральным телом Вселенной, около которого сосредоточивается движение всех светил».

Не останавливаясь на «аргументации» Шепфера и ему подобных, отметим, что судьба всякой научной гипотезы решается практикой, в том числе, разумеется, опытом и наблюдением, опровергающими или подтверждающими вытекающие из нее выводы. Система Коперника нашла особенно блестящее подтверждение в замечательных открытиях двух выдающихся астрономов — Леверье и Адамса. Они независимо друг от друга на основании небесной механики Ньютона — Лапласа в 1846 г. не только теоретически доказали, что должна существовать еще одна, неизвестная до тех пор планета (Нептун), но и определили посредством вычислений место, занимаемое ею в пространстве, причем астроном Галле вскоре действительно нашел эту планету примерно на указанном месте. Немного раньше, в 1837 г., знаменитый русский астроном В. Я. Струве (1793―1864) определил годовой параллакс одной звезды, т. е. угол, под которым со звезды виден радиус (полуось) земной орбиты. Вскоре этот угол был определен у многих других звезд, а он есть не что иное, как отражение на небе действительного движения Земли вокруг Солнца.

Запуск искусственных спутников Земли и космических ракет, открывший новую эру космических полетов, воочию показал, что запоздалые защитники антропогеоцентризма типа Шепфера оказались очень уж плохими пророками. Верно лишь то, что и после Коперника Земля продолжала оставаться основной платформой, на которой были расположены наши наблюдательные устройства, т. е. она оставалась той «системой отсчета», с которой производились наблюдения небесных тел. Ибо в какой бы «системе отсчета» астрономы ни производили теоретические расчеты движений небесных тел, им было необходимо в конце концов привести результаты этих расчетов к системе, связанной с Землей, для того, чтобы сравнить с результатами наблюдений, т. е. применить критерий практики.

«Таким образом, — отмечает выдающийся советский астрофизик В. Амбарцумян, — геоцентризм оказался преодоленным и в практическом отношении. Мы стали смотреть на космос, на окружающий нас мир и на многие практические вопросы с гораздо более широкой точки зрения, чем до сих пор. Больше того, создание искусственных спутников Земли и искусственной планеты, огромные перспективы, которые сейчас открываются в области межпланетных сообщений, дальнейшее освоение космического пространства ставят перед нами такую большую проблему, как проблема взаимоотношений человека с космосом, с гораздо более обширным миром, чем тот, в котором он жил и на который воздействовал до сих пор».[53]

Следует отметить, что одной из форм борьбы фидеистов с коперниканством является стремление реабилитировать докоперниковские воззрения путем создания каких-то других вариантов антропогеоцентризма. Так была сделана попытка доказать, что хотя Земля и не занимает центрального положения в Солнечной системе, но она все же является центром еще более колоссальной космической системы — Галактики, ибо, мол, Солнце, вокруг которого обращается Земля, находится в центре всей звездной системы. В основу этого «доказательства» был положен установленный великим астрономом В. Гершелем (1738―1822) факт, что «звездная плотность», т. е. число звезд различной яркости в единице объема пространства, убывает по всем направлениям от того места, где находится Солнце. А между тем наше Солнце — самая обыкновенная звезда, и поэтому невероятно, чтобы оно случайно оказалось в центре всей огромной звездной системы.

Хорошо понимал это и сам Гершель, так что он, конечно, не был геоцентристом. Но в то время не было данных ни о расстояниях до звезд, ни об их светимости, и поэтому предположение о том, что Солнце находится в центре Галактики, было для него неизбежной условной предпосылкой.

Неправильность представления о центральном положении Солнца в Галактике впервые выявил В. Я. Струве. Он показал, что уменьшение звездной плотности по мере удаления от Солнца — это кажущееся явление, и вызвано оно поглощением света в межзвездном пространстве. Теперь мы знаем, что действительной причиной «космического поглощения света» является газово-пылевая материя, рассеянная в мировом пространстве. Так окончилась неудачей еще одна попытка «обосновать» в модернизированном виде представление об особенном положении Земли во Вселенной.

Однако и после этого фидеисты не прекращали своих ухищрений, хотя они уже не берутся отстаивать геоцентризм в его старом первозданном виде. Во второй половине XIX в. и в самом начале XX в. они стали настаивать на том, что наша Галактика якобы является «единственной» во Вселенной, что за ее пределами уже нет никаких космических образований. Это отражение идеализма в астрономической науке привело к представлению, будто спиральные туманности находятся в системе Млечного пути, а не за ее пределами, так что эта звездная система является единственным «островом» в мировом пространстве. Но с 1924 г. — после открытия выдающегося американского астронома Э. Хаббла и дальнейших исследований — этот взгляд потерпел крах: стало ясно, что спиральные туманности являются отдельными галактиками, т. е. имеют звездную природу и находятся далеко за пределами нашей Галактики. С тех пор существование несчетного количества других галактик и рядовой характер нашей Галактики является неоспоримым фактом — общеобязательной истиной для всех людей — даже для фидеистов.

В начале XX в. выяснилось, что знаменитая гипотеза Канта — Лапласа об образовании планетной системы не в состоянии объяснить ряд фактов и, следовательно, содержит некоторые неправильные положения. В связи с этим появились новые представления о процессе образования планет, и за некоторые из них буквально ухватились фидеисты. Они предприняли ряд попыток доказать уникальность, исключительность, единичность Солнечной системы во всей Галактике и тем самым создать какую-то новую, своеобразную форму геоцентризма.

Дело в том, что из новых космогонических гипотез большой популярностью в течение примерно двух десятилетий пользовалась гипотеза видного английского астронома Дж. Джинса. Эта гипотеза покоится на представлении, что для образования нашей планетной системы якобы нужны были совсем особые условия, которые были порождены случайно некоторой массивной звездой. Именно, звезда в своем движении пролетала настолько близко от Солнца, что оказала на него сильное приливное (притягательное) влияние, вырвав из него часть вещества в виде огромной струи, которая впоследствии распалась на отдельные массы, или «комки» — планеты. Выходит, будто наши планеты возникли после Солнца совершенно случайно и при стечении исключительных, практически неповторимых обстоятельств. Ведь расчеты показывают, что в среднем каждая звезда сближается с другой на расстояние меньшее, чем от Земли до Солнца, только однажды в несколько тысяч миллиардов лет, т. е. в такой промежуток времени, который, примерно, в тысячу раз больше возраста Земли! Улитка, ползущая в произвольном направлении из Москвы, имеет больше шансов встретиться с улиткой, ползущей из Харькова, чем наше Солнце — столкнуться с ближайшей звездой…

Согласно гипотезе Джинса, рождение планет очень далеко от нормального хода жизни звезд, — «это ненормальное и чрезвычайно редкое явление». Выходит, будто планетная система представляет собою исключительное явление в ходе звездной эволюции, т. е. чуть ли не единственное явление во Вселенной. На этом «основании» астроном аббат Маджини даже заявил, будто рождение нашей планетной системы произошло в результате особого божественного предначертания. А отсюда, конечно, недалеко до вывода, что Вселенная существует только для Земли, что человек — избранное творение бога и занимает особое место во Вселенной.

Гипотеза Джинса в известной мере представляла собою не что иное, как антропогеоцентризм, так как она ведет к мысли, что жизнь могла возникнуть только в Солнечной системе, а именно — на Земле. Сам Джинс, идя навстречу сторонникам поповщины, писал: «Когда мы думали о каждой звезде, как о центре системы, создающей жизнь, человеческая жизнь казалась ничтожной; она составляла невообразимо ничтожную частицу всей жизни Вселенной». Новый взгляд, по его словам, заставляет нас считать, что жизнь на Земле составляет подавляющую часть всей жизни во Вселенной.

В настоящее время уже не подлежит сомнению, что взгляды Джинса об образовании планет, столь широко пропагандируемые фидеистами, не имеют под собой научной основы. С одной стороны, выяснилось, что они неправильны с механической точки зрения, ибо значительная часть вырванного из Солнца вещества упала бы обратно, а оставшиеся части обращались бы вокруг Солнца сравнительно близко от него по сильно вытянутым орбитам, совершенно не похожим на планетные. В этом случае планетная система имела бы прямо-таки крошечные размеры: самая удаленная планета (Плутон) была бы значительно ближе к Солнцу, чем самая близкая (Меркурий). С другой стороны, астроном Э. Хольмберг в 1937 г. на основании своих исследований видимых смещений ряда наиболее близких к нам звезд (изменений в величинах параллаксов этих звезд) установил наличие около них невидимых спутников. При этом Хольмберг определил массы темных спутников звезд и показал, что они являются планетоподобными телами, так как их массы оказались близкими к массе Юпитера.

Работы этого астронома были подтверждены другими исследователями и нанесли сокрушительный удар по выводам Джинса об исключительности Солнечной системы, являясь блестящим подтверждением правоты Бруно. Ведь они привели к неоспоримому заключению, что планетные системы представляют широко распространенное явление в звездном мире. Сам Джинс в 1943 г. незадолго до смерти писал, что большой процент звезд должен иметь планеты и что «жизнь гораздо более распространена во Вселенной, чем мы думали».

На примере астронома Фая и биолога Уоллеса мы видели, что одно время фидеисты старались спасти некоторые докоперниковские стороны своего мировоззрения не столько на почве астрономии, сколько на почве биологии, солидаризируясь лишь с идеалистическими (в данном случае виталистическими) воззрениями. Исходя из того, что жизненные явления специфичны и своеобразны, они уверяли, будто жизнь могла возникнуть только при исключительно благоприятных условиях, которые имели место лишь на Земле. Однако витализм настолько дискредитирован наукой, что в наши дни даже идеалистически мыслящие ученые уже не говорят о том, что Земля является единственной обителью жизни во Вселенной.

Из представления о единстве материи и законов ее движения следует, что в процессе образования планетных систем в различных местах Вселенной должны возникать тела, которые по своим свойствам близки к нашей Земле. В таком случае на многих из этих тел раньше или позже должны создаться и такого рода специальные условия, которые необходимы для возникновения и поддержания жизни.

Было бы, конечно, неправильно думать, что на других мирах жизнь развивалась по «земному образцу», так как каждый мир имел свои своеобразные свойства, и в зависимости от этих свойств жизнь должна была развиваться своим путем, отливаться в разные формы.

Энгельс, отметивший, что «вместе с… первой клеткой была дана и основа для формообразования всего органического мира»,[54] подчеркивал: «…материя приходит к развитию мыслящих существ в силу самой своей природы, а потому это с необходимостью и происходит во всех тех случаях, когда имеются налицо соответствующие условия…».[55] Энгельс указывал, что формирование органического мира, вплоть до возникновения «мыслящего» существа, совершается необходимо, ибо «…материя в своем вечном круговороте движется согласно законам, которые на определенной ступени — то тут, то там с необходимостью порождают в органических существах мыслящий дух».[56]

Таким образом, возникновение в органическом мире мыслящего духа является необходимостью, но эта необходимость осуществляется лишь тогда, когда «имеются налицо соответствующие условия», которые не обязательно везде и всегда одинаковы. А так как условия во Вселенной очень разнообразны, то органическое развитие на той или иной планете не есть нечто автоматическое, механически повторяющееся: на каждой из них, в зависимости от условий, оно должно принять свою особую, своеобразную форму.

Важно то, что материя из себя при определенных условиях порождает живые тела, что жизнь не есть исключительное явление во Вселенной. Энгельс писал, что «…как бы долго ни длилось время, пока в какой-нибудь солнечной системе и только на одной планете не создались условия для органической жизни; сколько бы бесчисленных органических существ ни должно было раньше возникнуть и погибнуть, прежде чем из их среды разовьются животные со способным к мышлению мозгом, находя на короткий срок пригодные для своей жизни условия, чтобы затем быть тоже истребленными без милосердия, — у нас есть уверенность, что материя при всех своих превращениях остается вечно одной и той же, что ни один из ее атрибутов никогда не может быть утрачен и что поэтому с той же самой железной необходимостью, с какой она когда-нибудь истребит на земле свой высший цвет — мыслящий дух, она должна будет его снова породить где-нибудь в другом месте и в другое время».[57]

2

Буржуазия давно уже забыла о том, что она когда-то была революционным классом и, добиваясь власти, борясь с феодализмом, защищала и поддерживала коперниканство. В борьбе с пролетариатом буржуазия заключает все более и более тесный союз с поповщиной, возвращается вспять к феодальной идеологии и воскрешает разного рода мертвые, докоперниковские идеи. В самое последнее время с этой целью особенно используется, с одной стороны, махистская философия, уже давно разгромленная марксизмом, и, с другой стороны, теория относительности Альберта Эйнштейна (1879―1955).

В некоторых популярных астрономических книгах (например, Клейна) не только указано на то, что Осиандер рассматривал учение Коперника как удобную для астрономических вычислений гипотезу, которую не следует считать ни истинной, ни вероятной, но и отмечается, что этот взгляд «вполне соответствует воззрениям современного естествознания». Но это утверждение неверно: «современное естествознание», поскольку оно научно, не фальсифицировано, не может встать на точку зрения Осиандера, так как несомненно то, что Земля действительно совершает суточное и годовое движения. Верно лишь то, что отдельные представители буржуазной мысли стали на точку зрения Осиандера и лозунгом точных наук объявляют: назад к тем авторитетам идеализма и метафизики, на мнения которых опиралось средневековье!

К числу этих ученых нужно отнести прежде всего видного представителя махизма (эмпириокритицизма), историка физических наук Пьера Дюгема (1861―1916). Он доказывал, что точная наука возвращается к принципам средневековой науки, что она ставит своей задачей не объяснение действительности, а лишь описание видимости.

Несмотря на свои оговорки, Дюгем в сущности оправдывает схоластику: он уверяет, что инквизиторы были правы, когда «советовали» Галилею отказаться от своего учения о движении Земли вокруг Солнца, ибо, мол, никакая научная теория не может проникнуть в природу явлений, объяснить действительность, выяснить то, что есть на деле. С точки зрения Дюгема и других махистов, вопрос о том, что вокруг чего движется, есть вопрос не научный, не астрономический, а натурфилософский. Дюгем уверяет, что «возражения» против Галилея со стороны Беллармина и Урбана VIII не были серьезно опровергнуты с тех пор, как они были опубликованы. В факте замены старых физических теорий новыми Дюгем видит доказательство того, что «истина была на стороне Осиандера, Беллармина и папы Урбана VIII, а не на стороне Кеплера и Галилея».

Итак, в начале двадцатого столетия нашелся видный ученый, который, действуя в соответствии с интересами католически настроенных кругов французской буржуазии, оправдывает точку зрения инквизиции в ее борьбе с коперниканцами. Дюгем не выступает в защиту неподвижности Земли и обращения Солнца вокруг нее, но если бы он нашел, что такая гипотеза более удобна для математического описания наблюдаемых явлений, то он, не задумываясь, признал бы Землю неподвижной. Во всяком случае Мах, глава философии «чистого описания» явлений, также утверждал, что учение Коперника лишь «проще и практичнее» учения Птолемея, но что «оба учения одинаково правильны». Однако, как уже было отмечено, простота и практичность учения Коперника вызваны только тем, что оно соответствует действительности, т. е. является объективной истиной.