Убийство на Дворянской

– Ну, будет, Игнатий. Понимаю, барина жаль, но что делать, надо собрать все мужество… Cтупай, мы еще поговорим с тобой в малой гостиной.

Когда дверь за безутешным камердинером закрылась, Хитрово-Квашнин с прищуром посмотрел на поручика.

– Бумажка с запонками и пуговицами могла, конечно, выпасть и из кармана домушника. Могла, но… Ардалион Гаврилыч, дорогой, спустись-ка к Старобазарной площади и пройдись по галантерейным лавкам. Зачем?.. Ищи сидельца, употребляющего для свертков листы из прошлогоднего второго нумера «Московского телеграфа». Как обнаружишь, скорей тащи его сюда… Этот остолоп Муратов даже не подумал о том, что сверток мог обронить убийца. Выродов тоже хорош, упускать из виду такие вещи!

– Не пропущу ни одной лавки, не сомневайтесь! – лихо козырнул бравый поручик. – Заодно верну женин долг директору Минеральных вод.

После его стремительного ухода расследователь какое-то время постоял в задумчивости, поглядывая в блокнот. Затем взял саквояж, еще раз осмотрел комнату, где стряслась беда, и переместился в малую гостиную. Она была обита голубыми штофными обоями и заставлена столами, креслами, стульями, тумбочками, диваном и шифоньером красного дерева. В ней наличествовали средних размеров люстра и несколько массивных бронзовых канделябров. В простенках между высокими окнами висели дорогие зеркала, а на стенах – копии работ Кипренского и Иванова. Повсюду стояли цветы в горшках: азалия, бальзамин, бегония, герань.

Приоткрыв форточку в окне и сев за большой стол, Хитрово-Квашнин достал трубку и попросил слугу с редким именем Мардарий, приставленного хозяйкой к дверям малой гостиницы, разжечь ее. Когда дворовый справился с поручением, он, пуская облачка дыма, положил перед собой список всех присутствующих в доме, разгладил его и стал читать:

– «Лета 1829 года, мая 24 дня. Город Петродар. Убийство в доме коллежского асессора И.В. Водошникова. Хозяева: коллежская асессорша Амалия Елисеевна Водошникова, жена жертвы, 45 лет. Не имеющий чина Николай Иннокентьевич Водошников, старший сын, 24 года. Коллежский регистратор Иван Иннокентьевич Водошников, средний сын, 22 года. Не имеющий чина Марк Иннокентьевич Водошников, младший сын, 20 лет. Ольга Иннокентьевна Водошникова, дочь, 17 лет. Гости: московский купец Аркадий Иннокентьев сын Водошников, младший брат жертвы, 45 лет. Вдовая капитанша Евпраксия Елисеевна Сотинская, старшая сестра хозяйки, 47 лет. Кадет Александр Сотинский, ее сын, 18 лет. Вдовая поручица Аделаида Елисеевна Аристова, младшая сестра хозяйки, 27 лет. Вдовая коллежская асессорша из Москвы Екатерина Евстафьевна Несмелова, 43 года. Иностранец Бэзил Эддингтон, 40 лет. Посетители: приезжий господин, сказавшийся помещиком Тверской губернии, пришел в 8:45, ушел в 9:00; не имеющий чина Афанасий Степанович Кузьмин, 42 года, пришел в 9:45, ушел в 9:55; губернский секретарь Андрей Никитич Андреев, компаньон жертвы, 45 лет, пришел в 10:45, покинул дом в начале двенадцатого». Так, штаб-лекарь показал, что убийство имело место около одиннадцати часов утра. Подозрение падает на Андреева!.. Но… но Андрей Никитич просто не мог сделать такое?! Это порядочный, уважаемый всеми человек… Хм-м, однако ж, факт остается фактом… Эй, кто-нибудь!

В тот же миг в дверях возникла тощая фигура лакея.

– Как тебя, запамятовал?

– Мардарий, ваша милость, – поклонился слуга.

– Позови-ка сюда квартального поручика.

Через минуту Хитрово-Квашнин втолковывал дюжему, широкоплечему унтер-офицеру:

– У калитки подежурит конюх, а ты поспеши в Управу благочиния. Пусть Меньшиков выделит тебе двух помощников и выпишет постановление на обыск в доме губернского секретаря Андреева, проживающего на улице Межевой. Лично обыщи Андреева на предмет денег и драгоценностей. Особое внимание обрати на его левый рукав, нет ли на нем каких-либо темных пятен. Все на этом, отправляйся.

Прикрыв за Талдыкиным дверь, он постоял некоторое время в задумчивости у окна. Через форточку слышно было, как в дальнем конце улицы звучали под звон гитар веселые цыганские песни. «Там скачут, а у нас плачут», хмыкнул он, снова присев к столу и взяв в руку список.

– Слуги: камердинер Игнатий, лакей Мардарий, лакей Леонтий, лакей Лазарь, лакей Северьян, горничные Меланья, Аксинья, Мавра, Минадора, Олимпиада, повар Дормидонт, кухарка Аграфена, кучер Галактион, конюх Куприян, дворник Панфил, отставной дворник Макар… С самом конце списка Муратов удосужился отметить время приема пищи. В 9 часов утра в доме пьют чай, в 12 часов завтракают, в 16 часов обедают, в 18 часов полудничают, в 21 час – вечерний чай. Ну, в общем-то, как и во всех дворянских домах. – Он вынул трубку изо рта. – Эй, как тебя… Мардарий!

Лакей приоткрыл дверь с вопросительным выражением на лице.

– Пришли-ка сюда камердинера, – приказал Хитрово-Квашнин.

Спустя минуту старик вошел в гостиную и застыл у двери. Вид у него был подавленный, он то и дело вздыхал, прикладывая к глазам носовой платок.

– Где это цыгане заливаются, Игнатий?

– У Матвеевских. Курортники другой день гуляют.

– Вон оно что. Пройди, присядь на стул.

– Благодарю покорно, ваша милость, постою.

– Как знаешь… Вижу, любил ты барина.

– Любил, это правда. Ведь я при нем и не упомню сколько лет. Обихаживал Иннокентия Власыча с тех пор, когда он еще в купцах значился. Ведь тогда многие богатые купцы дворовых имели. На мне и постель, и растопка камина, и уборка, и гардероб. Обновки ему покупал, обувь держал в лучшем виде, брил его перед зеркалом… Сказать по справедливости, меня он ценил, поблажки делал, читать и писать выучил.

– Другие в доме, как я заметил, не очень-то о нем тужат.

– Оно так. А все потому, что порядок любил Иннокентий Власыч, строг был да взыскателен. Вот и охладели к нему.

– Ты, говорят, был в камердинерской, когда вор в кабинет пробрался.

– Так и есть, – начал успокаиваться старик, пряча платок в карман. – После того как барин вышел встретить утреннего гостя, иногороднего господина, ко мне зашли сестры госпожи. Спросили, где я купил барину небесно-голубую рубашку с высоким стоячим воротником, в которой он сидел за вчерашним вечерним чаем. Им она очень приглянулась. Я сказал, что товар продается в лавке купца Черномошенцева на Старобазарной площади. Они справились о здоровье, похвалили за примерное служение. Госпожа Сотинская, наверняка, сыну надумала купить обновку. А ее младшая сестра перед уходом сказала: «Обязательно куплю парочку рубашек в подарок знакомому молодому человеку»… Барыня-то мила, хороша собой, видать, недолго ей ходить во вдовушках… Они поговорили со мной и ушли. Тут барин вернулся, ну, и обнаружил воровство.

– Вор проник в кабинет через окно. Ты открывал его?

– Каждый день проветриваю комнату перед приходом барина.

– Но потом закрыл раму на задвижку?

– Закрыл вроде бы… Точно и не упомню.

– Ясно… А скажи-ка мне, милейший, где ты был до того, как разнесся слух об убийстве?

– В людской, с лакеями. У барина серьезный разговор намечался с господином Андреевым, он и приказал мне уйти из гардеробной. Как я уже сказывал, обычно я в ней вожусь, есть чем заняться.

– О чем говорил барин с Андреевым?

– Не говорил, бранился. Ссоры между ними и раньше вспыхивали. Известно, большое дело делают, лес поставляют не только в Петродар и уезд, а и в Воронеж на баржах купцов Клюевых.

Хитрово-Квашнин дымил трубкой и быстро водил карандашом в блокноте.

– Из-за чего вышла ссора?

– Да все из-за леса. Перед утренним чаем Афанасий Степаныч, приказчик из лесного склада, наведался в дом и сообщил, что груз в Воронеж Андреев с задержкой отправил. Приказчик за порог, а барин вне себя от негодования. За столом был чернее тучи.

– Назови-ка точное время ухода Андреева из кабинета. Не торопись, нужны верные сведения.

Глубокие морщины на лбу камердинера обозначились еще резче.

– Напольные часы в большой гостиной только-только пробили одиннадцать. Это я хорошо помню.

– Так, так, идем дальше. Андреев оставил дверь в кабинет открытой?

– В сердцах захлопнул ее, когда выходил. С того-то момента она, кажись, и не открывалась. Я мог бы зайти в кабинет, но не сделал этого: когда барин бывал не в духе, попадаться ему на глаза никто не осмеливался. И меня, старика, ничтоже сумняшеся, гнал взашей. Потому я и остался в людской… В передней господина Андреева для разговору задержал Николай Иннокентьич, потом гость пошел в диванную, чтобы пообщаться с хозяйкой и ее сестрами. У вестибюля он увиделся и поговорил со средним сыном, а с младшим – на крыльце. Да, Андрей Никитич позже в дом вернулся, но уж барин был убит. Он и раньше вот так поскандалит, а потом назад, мириться.

– Когда же он вернулся?

– В начале первого. Тут уж полиция работала. Андрей Никитич постоял вместе со всеми у дверей кабинета и в сильном расстройстве отправился домой.

Хитрово-Квашнин посмотрел через окошко на сад, в котором взахлеб чирикали воробьи и громко выводил трели скворец.

– Значит, за утренним чаем барин был чернее тучи?

– Не упомню в нем такой суровости, – покачал седой головой слуга. – Оно понятно, виной всему кража в кабинете и большая задержка с отправкой леса. Да еще похмелье, вчера наливочки усвоил больше, чем нужно. Даже мне досталось. Стою у него за спиной, прислуживаю вместе с Мардарием, ну и зевнул негромко. Услышал! «Ты, – говорит, – зевать сюда явился, старый черт? Не сметь!.. Что делал, когда ворье кабинет чистило?» Потом шикнул на племянника за громкий разговор и хихиканье. Выставлю, говорит, из-за стола, и нечего, мол, увиваться за Оленькой. Не про тебя, дескать, невеста, так прямо и сказал. Сотинский стал спорить с барином, дерзить. За юного господина барыня вступилась, но лучше бы она промолчала. «А-а, – кричит Иннокентий Власыч, – Мужу указывать?! Страх потеряли?!» Барыня расстроилась, заплакала. Аркадий Власыч с укоризной что-то сказал брату, а тот ему: «Помалкивай, не твое дело!» Николай Иннокентьич, старший сын, попытался было его успокоить, а тот на него перекинулся: «Отцу перечить!.. Молчать!.. Послал дурака в военное училище, отчислили! Пристроил к торговле рыбой, а он так и норовит от дел увильнуть, заложить за воротник да сбежать к полюбовницам!.. Помни, вертопрах, чтоб недостачи в рыбных лавках не было! Приглядывай за сидельцами, как следует. И хватит водку лакать, не то, отошлю в Плавицу, на дальнюю мукомольную мельницу». Попало и другим сыновьям, Ивану Иннокентьичу за то, что бросил учебу в Москве: «Этого гордеца в университет послал, думал, на старости лет утешение будет – ученый сын, уважение от общества и все такое. Какое там! Писателем себя возомнил. Посылает в журналы никчемные рассказы и кропает какую-то историческую дрянь!.. Ты у меня в канцеляристах за это насидишься, всю жизнь будешь протирать штаны в присутственных местах… Марка наладил было в университет по медицинской части. Но тот заявляет: «У меня к медицине сердце не лежит. Живопись – мое призвание»… Насмотрелся на холсты из моей коллекции!.. Как не понять, что за пейзажики да портреты знакомых много не получишь! Это Кипренский отхватывал за каждый портрет по пять тысяч целковых!.. Пошел против отцовской воли, денег не проси! Обращайся за помощью к матери, она у нас сердобольная, имение родовое пребольшое, доходное, ха-ха. Позавчера выпросил у нее тысячу рублей и отдал каким-то проходимцам. Слышу, плачет она… И не стыдно тебе, подмалевщик, и не совестно… Отец покоя не знает, весь в трудах и заботах, «аки вол», как говаривал покойный батюшка. И труды эти вознаграждаются. Только в сейфе заперто бриллиантов на пятьдесят тысяч! Употреблю их на покупку имения Бахметьева в Фоновке. Когда? А прямо сегодня!.. Что, огорошил?.. Про ассигнации и векселя и не говорю. Но чует сердце, пустят сынки нажитое после моей смерти по ветру. Нет в них ни крепости, ни хватки!..»

– Надо же, как разошелся!.. А что Евпраксия и Аделаида Елисеевны?

– Аделаида Елисеевна все вздыхала, а Евпраксия Елисеевна, прикладывая платочек к глазам, с осуждением поглядела на барина. Ей от него и перепало. Нечего на меня глазеть, кричит, как скажу, так и будет! Кто в доме хозяин?!

– Москвичке тоже, поди, досталось?

– Екатерине Евстафьевне?.. Было, было. Она ему: «Братец, тише, сердце зайдется», а он на нее даже не посмотрел, только отмахнулся. Нечего, мол, меня успокаивать.

Хитрово-Квашнин хмыкнул и потер подбородок.

– Покойник и впрямь был крутым человеком… Даже не постеснялся присутствия в доме иностранного гостя. Как, кстати, мистер Эддингтон отнесся к скандалу?

– Никак. Все к овсянке своей ложку тянул да газету почитывал. Газет этих у него – целый саквояж! Из самой Англии, говорят, прихватил… И как ему не надоест ее, то есть кашу, каждое утро употреблять! Я, к примеру, после двух дней приема смотреть на нее не могу без содрогания.

– Ну, привычка, да и желудок у англичанина, говорят, пошаливает. Но где же хозяин хранил ключ от сейфа?

– Всегда при себе держал, в кармане. Никому не доверял, ни жене, ни детям.

Хитрово-Квашнин, дымя трубкой, подошел к окну. В просвете между липами он видел и толпу зевак, сдерживаемую конюхом, и широкую улицу, по которой сновали экипажи. Вот прогремел большой тарантас штабс-капитана Александра Вердеревского, директора курорта и помещика сельца Введенское, мелькнула легкая бричка коллежского асессора Федора Туровского, бывшего петродарского штаб-лекаря, пронеслась шинованная коляска губернского секретаря Владимира Абаносимова, уездного судьи. «Хм-м… Минуло не меньше года, как Владимир Иваныч женился на дочери бывшего городничего Курганова», – подумалось штабс-ротмистру. – «Добрая была свадебка, с оркестровой музыкой и фейерверком… Повезло Александре Ивановне, связала жизнь свою с порядочным человеком. Года три назад, решив подарить сестре имение в Малой Шехманке, Абаносимов отметил в завещании: «Прошу именем Бога тебя, мой друг сестра, всех крестьян моих, отданных тебе в наследство, единственно по моей воле содержать в отеческом призрении и не отягощать их свыше сил человеческих, по мне, что и они суть ближние наши». Немного найдется в уезде помещиков с подобным отношением к мужику. Наши крепостники норовят обременить крестьян сверх всякой меры, продают с раздроблением семейств, порют просто так, на всякий случай, доводя их до отчаяния, заставляя браться за вилы. Вот было взбунтовались крепостные генерала Пахомова в Ивановке. А что послужило причиной? Управляющий имением, чертово отродье, не только безбожно гнобил крестьян, но и имел блудное сожитие с их женами! Я еле утихомирил оскорбленных людей. Пишу генералу в Москву, капитан-исправник Хитрово-Квашнин, так, мол, и так, определенный вами на хозяйство человек – сволочь, какой свет не видывал, чинит произвол, прибегает к насилию, дайте ему немедленную отставку. Принял к сведению, и что ж? Управляющего в письме только слегка пожурил и оставил в должности. Меня это порядком разозлило. Приезжаю в генеральское имение и, едва сдерживая себя, говорю подлецу: «Заруби себе на носу, ничтожество, если до меня дойдут слухи, что ты опять взялся за свое, я тебя для начала тростью отделаю, а потом подвешу за причинное место на ближайшем дереве!» Впрок пошла угроза, угомонился шустряк. Даже после моего отъезда в Можайский уезд, не осмеливался чрезмерно обременять крестьян, а тем более блудить. Все интересовался у дворян, не надумал ли я вернуться в Харитоновку…».

ГЛАВА 7

Расследователь вздохнул и, опираясь на трость, прошелся по комнате. Внимание его привлекли мужской и женский портреты, висевшие на стене над диваном. Средние по величине работы были обрамлены в резные позолоченные рамы тончайшей работы. «Хорошо подобранная рама придает портрету объем и глубину» – вспомнились владельцу Харитоновки слова одного можайского художника-любителя. – «Она не только дополняет картину, но и подчеркивает ее достоинства».

– Это родители барина, Влас Иванович и Ксения Васильевна, – пояснил камердинер. – Очень набожны были, службы церковные не пропускали, считали это большим грехом. Благотворительствовали московским монастырям, призревали нищих. На закупку товаров Влас Иванович денег никогда не жалел, торговлю вел на широкую ногу, но вот в быту был неприхотлив. Питался скромно, одевался как все. Под стать ему была и Ксения Васильевна, все посты соблюдала, на наряды да обновы смотрела с равнодушием.

Хитрово-Квашнин подумал, что разговор с братом убитого был бы сейчас вполне уместным.

– Позови-ка сюда Аркадия Власыча, Игнатий.

Он снова взглянул на портреты. Влас Иванович, с пронзительными темными глазами, крупным носом и окладистой бородой с полотна смотрел сурово и недоверчиво. Ксения Васильевна, круглолицая и голубоглазая, напротив, выглядела непосредственной и открытой.

Когда грузный москвич вошел, Хитрово-Квашнин усадил его в кресло и попросил:

– Аркадий Власыч, расскажите немного о родителях и брате… Надо заметить, что вы очень похожи на мать. Брат, упокой Господи его душу, внешним видом больше отца напоминал.

– Насчет схожести все верно, – сказал с хрипотцой в голосе московский торговец. – Рассказать о семье, говорите… Что ж, можно. – Водошников вынул из кармана cеребряную табакерку, сделал основательную понюшку и, трижды громко чихнув, вытер большим носовым платком проступившую в уголках глаз влагу. – Извиняйте!.. Отец мой из московских первогильдейных купцов. Ворочал приличными деньгами, пользовался уважением, сумел дать нам с Иннокентием неплохое образование. Но однажды, ввязавшись в одно, казалось, беспроигрышное дело, вчистую прогорел и вынужден был переписаться в мещане. О ту пору Иннокентия по рекрутскому набору и забрали в армию, где он сумел отличиться, получив первый офицерский чин корнета, а вместе с ним и потомственное дворянство. Брат часто говаривал: «Если б не папашин крах, не видать бы мне дворянства». В отличие от многих и многих благородных, торговлей он не брезговал – трудолюбие и деловую хватку батюшки унаследовал. Поначалу звезд с неба не хватал. Приобретя первых крепостных, заставил их заниматься обычной разносной торговлей в столице. Со временем завел на базарах несколько подвижных лавочек. Дальше–больше. Когда его сослуживец, поручик в отставке и откупщик Левшин, предложил ему занять должность помощника по питейному откупу, он не отказался. Гоняя на паре лошадей по московским уездам, довольствуясь самым малым, не досыпая, выколачивая плеткой из трактирных сидельцев тягу к воровству, брат сумел в короткое время навести такой порядок во вверенной территории, что стал лучшим в своем деле. А вскоре, завязав нужные знакомства и заручившись поддержкой покровителей, сам заделался откупщиком. Супругу себе взял из старинного, но захудалого, почти впавшего в нужду, дворянского рода Чулковых – приданое Амалии Елисеевны состояло лишь из скромных нарядов да крохотной деревеньки, в которой по сей день стоит полусгнивший домишко для приезда господ. «Жена должна чувствовать, кто ее облагодетельствовал», – частенько говаривал Иннокентий про свой выбор. Он продолжал жить в Первопрестольной до тех пор, пока не пошатнулось здоровье. Тогда-то и было решено перебираться на жительство в Петродар, поближе к лечебным минеральным водам. Купив лет семь назад часть усадебного места у майора Вишневского и выстроив на нем дом, брат перевез в него не только свою семью со всем скарбом, но и коллекцию живописных полотен, которую начал собирать лет в сорок… Вот, пожалуй, и все.

– Послушайте, а отец после разорения сумел восстать из пепла?

– Водошниковы твердый стержень имеют, так просто их не сломаешь! – с гордостью ответил москвич. – Отец после первого разорения еще дважды банкротился, но все превозмог, все преодолел и в первую гильдию вернулся. Не зря говорят на святой Руси: «Тот не купец, кто трижды не разорялся».

– Теперь я имею о вашем семействе достаточно полное представление… Но как же вы оказались в Петродаре, Аркадий Власыч?.. Приехали брата повидать?

– Ох, грехи наши тяжкие, подлечиться прибыл. Сами себе наживаем болезни, не думаем ни о чем. А если и думаем, то на авось полагаемся, мол, пронесет. Ан, нет, не проносит. В правом подреберье жмет, в желудке резь, а одышка как у лошади, когда та по взгорку с поклажей тащится.

– Правильно сделали, что решились привести себя в порядок. В прошлом годе после употребления местной водицы и лечебных ванн, я словно заново родился!

– Курорт петродарский в чести! Наш брат купец его жалует. Вот завтра утром, говорят, сюда нагрянет Павел Потеряев, купец 1 гильдии, петербургский денежный мешок. Не только решил здесь подлечиться, но и прикупить каменный дом на Дворянской.

– Да?.. Хм-м, приму это к сведению… А скажите-ка мне, милейший Аркадий Власыч, где вы были сегодня около одиннадцати?

– Плелся пешком с утренних процедур. Ну и гора у вас в Петродаре! Пока до собора доберешься, семь потов с тебя сойдет!

– Стоит ли так напрягаться, с вашей одышкой-то? Сели бы на извозчика, он бы в два счета доставил вас на Дворянскую.

– Говорят, клином клином вышибают. Ходить надо больше.

– Вряд ли в вашем случае… Ну, а когда же переступили порог дома?

Водошников провел пятерней по крутому лбу, на котором выступила мелкая испарина.

– В начале двенадцатого.

– В кабинет не заглядывали?

– И близко не подходил! Пошел к себе в мезонин, мое окно выходит на хозяйский двор… Потом… а что потом? А-а, ну да, засел с Николаем в бильярдной за карты.

– Из дома никуда не выходили?

– Нет, не припомню.

– Ясно… Вот еще что, какие взаимоотношения были у вас с братом?

Купец снова достал носовой платок и стал прикладывать его ко лбу и глазам.

– Иннокентий, как бы это вам сказать, не был подарком к Рождеству. Чуть что, гневался, бил кулаком по столу, запросто посылал к черту. А когда в настроении, ничего, человек как человек, даже недругам желал благополучия. Обычно мы с ним ладили.

– Хм-м… Скажите, а мог ли, к примеру, старший сын взять клинок в руку, дабы избавиться от деспота, а заодно и прикарманить все его деньги?

– Не знаю, что и сказать… Николай взбалмошный, шальной, что есть, то есть. Хорошенько выпить, сыграть в карты, погулять с девицами и поскандалить хоть с чертом, он большой мастер. Но замыслить отцеубийство и совершить его!.. Не знаю, не могу в это поверить.

– А что скажете о среднем сыне?

– Об Иване?.. Он тоже не любил отца, и не скрывал этого. Тот при каждом удобном случае шпынял его, называя то бумагомаракой, то писарчуком. Часто говаривал, что из него писатель как из соборного дьячка лихой рубака. А что б убить… Иван дорожит дворянской честью, об идеалах все твердит, стишки слезливые кропает. Не вяжется это с кровавым, безбожным делом…

– Теперь о младшем сыне.

– Маркуша cлишком занят своими художествами. Видели, весь костюм в масляных красках. Да и нет в нем твердости, что б, тово, отца на тот свет отправить.

– Что ж, Аркадий Власыч, ступайте… Да, как у вас ныне с торговлей в Первопрестольной? Долгов не набрали?

– Cлава Богу, все в порядке! Торговлишка идет неплохо, в семье достаток. Долги не коплю, расплачиваюсь в срок. Долговая яма – кошмар для купца. Кредитор волен держать должника в ней до тех пор, пока не получит свое по всем векселям и распискам. Так-то.

Едва Хитрово-Квашнин отпустил торговца, как дверь отворилась, и в малую гостиную в сопровождении Талдыкина вошел губернский секретарь Андреев. Одетый в светло-коричневый сюртук, голубую жилетку и белые панталоны дворянин выглядел крайне озабоченным. Увидев штабс-ротмистра, он сдержанно поприветствовал его и расстроено проговорил:

– Это какое-то недоразумение, Евстигней Харитоныч… Не знаю, что и думать! Меня подозревают в убийстве Водошникова и краже его денег!