Факультатив

Белоцерковская что-то отвечает, но Березин нажимает отбой. Расчётливой Аньке нравится не сам Вадим, а его вечно свободная хата. Отец работает, мать в отъезде. Круть! Она мечтает притащить сюда свою кодлу и закатить «вписку» по всем правилам. Но Вадим упирается. За это упорство Анька до сих пор ему не даёт.

Перед Вадимом лежат листы бумаги, разложены карандаши и ручки. В окошке поисковика на ноутбуке набрано «бондаж с пышками». По этому запросу выдаётся масса полулегального контента. Компьютер интересуется – подтверждает ли пользователь, что ему есть 18 лет?

Вадиму только в августе исполнилось шестнадцать, но он, конечно, подтверждает, что является совершеннолетним и все законы знает.

На этот ресурс он наведывается не впервые. Сайт давно заброшен и не обновляется. Найдено пять тысяч фото, с прошлого раза почти ничего не добавилось. Перед Вадимом прокручиваются жирные женские тела в чулках, наручниках, виниловых трусиках. Слюнявые губы мусолят помадой чей-то мужской орган. Огромные сиськи свешиваются с кровати. Чернокожая толстуха в белых колготках оттопырила задницу в объектив. Руки негритянки связаны за спиной липкой лентой. Худая блондинка насилует некрасивую распятую брюнетку. Брюнетка кричит. Она прикована к деревянной раме, только цепи явно бутафорские.

– Дичь, – говорит Вадим. – Не верю. Ландыри одни.

Он отворачивает ноутбук, находит в смартфоне фото Камасутры. Снимков несколько. Ядвига идёт по коридору гимназии, в разрезе юбки соблазнительно серебрятся колготки. Ядвига стоит за учительским столом, задумчиво прикусив  позолоченную дужку очков. Ядвига украдкой потягивается, выставив крупную грудь, обтянутую пиджаком.

Некоторое время Вадим изучает фотографии, затем берёт карандаш. На чистом листе появляется линия женской груди, изгиб бедра. Рука работает точно, недаром Березин три года занимался в изостудии. Дома никого нет. Отец приходит поздно или вообще ночует у новой пассии – математички Луизы Кольцовой из гимназии Вадима. Мать отдыхает в Испании с любовником. Родители не разведены, но давно не живут вместе.

Сегодня Вадим решил нарисовать рядом с Каминской ещё одну женщину, которая будет связывать Ядвигу. На Ядвиге будет безрукавый кожаный корсет с высоким воротом, оставляющий грудь полностью обнажённой, зато со шнуровкой на животе. Ляжки завуча будут втиснуты в тугие лосины из чёрного латекса с золотой нитью. Поверх лосин мы наденем мизерные кожаные трусики, которые до хруста сожмут Камасутре лоно и ягодицы. Теснота женской одежды должна ощущаться уже по рисунку. Вадим умеет это делать.

Выписывая обтянутую фигуру завуча, Березин почти физически чувствует, что её лосины звенят от напряжения, а корсет стягивает бока и мешает набрать в грудь воздуха. Неизвестная миниатюрная женщина в немецкой фуражке и крошечных трусиках напяливает на лицо Ядвиги жёсткую маску с прорезями для глаз и рта. В перекошенном рту Каминской торчит кляп, скулы и затылок стянуты завязками, не давая возможности выплюнуть скользкую силиконовую грушу. Руки скручены за спиной. На лодыжках – короткая цепь из пяти звеньев, чтобы пленница не делала слишком широких шагов и не могла убежать…

Карандаш летает над бумагой, почти не делая помарок. Березин ёрзает на животе, отдувая сальную чёлку, склоняет голову набок. Попутно лезет правой рукой в шорты, прикасается к твёрдому себе. Лада Дольцман не угадала, какой рукой Вадим онанирует на связанную Каминскую. Десятиклассник Березин с рождения левша, он пишет и рисует картинки левой. А правой делает всё остальное.

Если подождать Белоцерковскую, Анька охотно ему помастурбирует. Но ждать уже невмоготу.

*****

Смена кадра. Ядвига вылизала пальцы Лады и брошена в постель под балдахином. Разгорячённая и покорная, она грузно распластана на животе, связана ремнями и под неё подсунута плоская подушка. За счёт подушки крупногабаритный зад Каминской вздымается кверху выше обычного.

Из-за полноты Ядвига Бориславовна обычно спит на спине или на боку. Трудно отдыхать на животе, когда не знаешь, куда девать свой решительно выпирающий бюст и что подложить под голову? Но сегодня мнения женщины никто не спрашивает, Лада просто разложила её вниз лицом и приковала на цепи. Груди Ядвиги упруго сплющились между телом и постелью, зажатые соски округлились и слегка ноют. Голова с кошачьими ушками немного свесилась книзу, не находя удобной опоры, и касается простыни только лбом и щекой.

Рот Ядвиги свободен, зато глаза прочно завязаны антицеллюлитными колготками, которые она сняла в костюмерной. Тугой капрон сжимает виски, лайкра вкусно пахнет её собственным телом и духами с нотками сицилийского лимона и зелёного яблока. Это оттого, что Каминская отныне никогда не забывает нанести капельку хороших духов себе под юбку. Чёрные колготки исправно хранят дорогой французский аромат.

Когда женщина пытается моргнуть, её пушистые ресницы цепляются и щекочутся о капроновую повязку, но почесать их нечем: руки заведены за спину. Безропотная Ядвига не искушает судьбу и смирно лежит со смеженными веками. Шероховатая простыня тёплая и влажная. Иногда неподвижная женщина меняет щёку, поворачивает голову в другую сторону, ищет лицом местечко попрохладнее, но безрезультатно. Кое-где простыню смочила непроизвольно набежавшая с губ слюна – ткань там стала клейкой и неприятной. За свою помаду Ядвига спокойна: на губы она сегодня нанесла жидкий, обогащённый маслами терракотовый гель, который не смывается и не мажется ни при каких обстоятельствах, даже если тебя уложат связанной носом в матрац на неопределённое время.

Жаль, нельзя того же сказать о слюне. Капает и капает. Откуда её столько берётся? Пленница проводит языком по крупным терракотовым губам, сглатывает и беспомощно вздыхает.

Ноги и тело Ядвиги по-прежнему обтянуты чёрным нейлоновым кэтсьюитом, липким будто растаявшая карамель. Нейлон и ремни-стрэпы придают внушительным дамским формам объём, упругость и гладкость звенящего арктического льда. Если Ядвига пробует шевельнуть задом, коленями или носками ног, при трении капрона о постель возникает негромкий шелестящий звук. Он ласкает слух и напоминает шум волны, набегающей на сухой песок. Впрочем, лежащая ничком женщина почти не может шевелиться. Может лишь дышать, облизываться и швыркать носом. Её полные ноги разведены и прикованы цепью, пропущенной внизу под кроватью. Ядвига напрягает отдельные мышцы и слушает шелест своих колготок. Трепетная лайкра и полиамидные микроволокна придают женским бёдрам и икрам ощущение СТЯНУТОСТИ.

Обуви на Каминской нет, ноги в чёрном нейлоне босы. Разбросанные щиколотки обхвачены ременными кандалами с замшевой изнанкой. К ремням хромированными кнопками приклёпаны металлические карабины. Слева и справа из-под постели выныривают концы наборной блестящей цепи, пристёгнутые кольцами к дужкам. Ядвига не в состоянии свести раскиданные в стороны ноги или приподнять их над матрацем. Между лодыжек Лада вставила ей метровую стальную трубку, вдетую торцами в кольца на кандалах. Трубка вместе с цепями жёстко фиксирует раздвинутые ноги женщины. Пазы заперты на ключ.

Руки пленницы завёрнуты за спину, предплечья компактно сложены и мягко, но туго обмотаны ремнями в нескольких местах. Цепь от запястий переброшена над головой и пристёгнута к ажурному изголовью постели. Она не позволяет Ядвиге отползти по матрацу назад – локти и плечи сразу начнут выламываться из суставов, – а двигаться вперёд ей не дают прикованные и растянутые ноги.

Кроме рук и лодыжек кожаными ремнями обёрнуты бицепсы женщины, бёдра – под самым пахом, – и ноги чуть выше колен. Каждый ремень педантично заперт на замок, всего их на полуголой женщине звенит не меньше дюжины. Кандальные цепи лучами разбегаются от распятого, пригвождённого тела и уходят под массивную кровать. Ядвига знает, что там все оковы нанизаны на специальное общее кольцо, похожее на осьминога с множеством щупальцев.

– Ты плохо вымыла мне ноги и будешь наказана! – шипит всемогущая Дольцман.

Она сидит верхом на Кусаке-Каминской и готовит её к порке – делает массаж. Ядвиге чудится, что по нейлону водят компьютерной мышкой. Лада Альбертовна ловко разминает, разогревает, взбодряет рыхлое тело пленницы. Тогда на нём не останется синяков. Прикованная Ядвига постанывает. Длина цепей выверена, ни одна из них не даёт слабины. Опутанная ремнями Каминская может лежать только там, где лежит, её лишили возможности кататься и перемещаться по кровати. Нельзя безнаказанно потянуть за какую-либо цепочку, чтобы она не увлекла за собою все остальные. Действие тут же порождает противодействие. Осьминог чутко сторожит свою жертву.

Это тоже она – стянутость. Ремни с замками не причиняют боли и почти не нарушают кровообращения. Их задача – удерживать женщину не мучая, не давая пространства для маневра. Но если бы цепи застегнули на несколько миллиметров туже, Ядвига в голос бы кричала от невыносимой боли.

Каминская осторожно покачивает полушариями обтянутого зада. Нежно бряцают цепочки на дужках замков, бумажно шелестит кэтсьюит, ремни отзываются лёгким кожаным скрипом. Её всё сильнее беспокоят два ремня и два кожаных ошейника, что обхватывают бёдра вплотную к паху. Эта область тела сейчас гораздо восприимчивее к дразнящим прикосновениям. Гениталии женщины напряжены, налиты сексуальным желанием и раздулись в нейлоновой тесноте, словно скоро взорвутся. Каждый раз, когда ремни трогают промежность, Ядвига с повязкой на глазах судорожно вздыхает, ворочается и ещё чуточку увлажняется в паху.

Зачем Лада украсила её таким обилием замков и ремней – Ядвига понятия не имеет. С практической точки зрения на постели её с успехом удержали бы четыре мощных цепи на руках и на лодыжках. Прочее – лишняя перестраховка, украшательство или неоправданный расход кандального материала. На Ядвиге висит столько металла, что вполне хватило бы приторочить к белоснежной кровати ещё двух-трёх женщин. Плотные ремни в эрогенных зонах, на бёдрах и бицепсах, исключают всякую мысль об освобождении, усиливают у пленницы ощущение стянутости и беспомощности.

Лада соскочила с пленницы, взяла из набора «мухобойку» – лёгкую хлопушку из пластика и каучука. Первый удар обжигает ягодицу Ядвиги, но она с досадой чувствует: нет, сегодня не жёлтая карта! Дольцман самовольно разрабатывает зелёную. Хлещет в четверть силы, потому что намерила Ядвиге лишнее давление. Жёлтая карта – это более существенная порка, более грубое связывание, более жёсткий намордник и кляп.

Когда Лада работает с платными клиентами, она бесстрастно выполняет все прихоти "птичек". Лада мочится на них сверху, наматывает их мошонки на каблук, вбивает им в анус пустые бутылки. Один из наиболее преданных подопытных (вроде бы шишка из администрации губернатора) испытывает оргазм только если Дольцман надевает на него женские трусы, топчет нацистскими сапогами и мажет ему лицо своими месячными.

Красная карта – пытки до крови. Чёрная карта грозит нешуточным вредом здоровью подопытного. О розовой и белой картах Ядвига даже не решается спросить.

– Пить… – шепчет она примерно после трёх дюжин ударов.

– Заткнись!

Спина и ягодицы полыхают. Рот спёкся от масла и аджики. Полимерная оболочка кэтсьюита облипает грудь, живот и тяжёлый таз женщины. Половыми губами Ядвига ощущает упругость своего наряда между ног. Нейлон и ремни сдавливают пах, пытаются вмять детородные дамские комплектующие в низ живота. Детородные комплектующие ответно набухли и молча сопротивляются напору.

С подачи Лады Дольцман Ядвига к сорока годам полюбила ужимающее нижнее бельё. Теперь Каминской нравится всё, что плотно обтягивает попу и ласкает промежность. Синтетические трусики и колготки – символы узаконенного женского  мазохизма. Определённое неудобство от их ношения компенсируется сексуальным внешним видом и доставляемым физическим удовольствием. Ежедневно Ядвига под брюками или длинной юбкой обряжает свою плоть в тугие колготки, которые ненавязчиво массируют её прелести, трут и возбуждают. Тесные трусы и капрон доставляют сладкий зуд в интимном месте. Стрэпы в паху удерживают кэтсьюит до предела натянутым, не давая ему некрасиво провиснуть в серединке.

Лада неутомимо работает пластиковой выбивалкой. Потом вдруг отлучается из студии. Пленница с завязанными глазами чмокает, облизывается, вздыхает. Итак, она в латексе, ремнях и нейлоне лежит на кровати распятой, потной, перевозбуждённой. Стянутой. В таком положении легко представить себя бесценной мраморной статуей Афродиты Браски, которую археологи подняли из глубинных недр, обмели метёлочками до блеска и надёжно зачалили стропами за платформу трейлера, чтоб не побилась по дороге к музею. Единственное отличие – Ядвига не мраморная, а живая. Пока с неё не снимут цепей-щупалец, она не сумеет ни повернуться, ни поправить волос, ни утереть испарину с мокрого лица. Но цепи, по-видимому, снимать никто не собирается.

Ядвига бездумно шевелит за спиной пальчиками с гранатовым маникюром. В ластовицу кэтсьюита ей вдруг спускается горячая интимная капля. На секунду капля замирает, потом неохотно впитывается в бархатную гигроскопичную ткань. Груди Ядвиги задраены в лакированный нейлон, она чувствует, как соски пыжатся и тычутся в тонкий лиф, распирают нахальными носами хромовые стрэпы. Если бы не ремни, соски наверняка прорвали бы простыни. Может, Ядвига даже смогла бы уползти из плена на своих затвердевших сосках, не будь она прикована и умей перебирать грудями? Сиськами по койке топ-топ-топ. Ха-ха-ха! Шутка.

Каминская мрачно усмехается. Какие только пошлые глупости не посетят бедную выпоротую даму, кровать под которой скоро насквозь промокнет от выделений. И, мамочки, как страшно хочется секса! Пожалуй, уже достаточно мариновать её поркой в цепях и колготках. Пора бы приступать к делу.

– Ты просила пить? Китанай ину!

Ядвига вопит от страха и неожиданности, когда на неё сыплются брызги  раскалённой лавы. Она чудом не опорожняет мочевой пузырь. Боль, боль, боль!… Эта сучка Лада обожгла её кислотой?…

За спиной злорадно хохочет Дольцман. Она сбегала к монстру «Хитачи» и вывалила на разгорячённую Ядвигу целый поддон кубиков из ледогенератора. Кубики шипят на горячей заднице Ядвиги. Она прекращает кричать так же внезапно как начала. Всего лишь лёд. Освежающий лёд. Теперь стало приятно. Нервные клетки поняли свою оплошность.

– Как ты меня напугала…

– Банзай!

Заключительная часть. Не прекращая работать плёткой, Лада Дольцман насилует Ядвигу каким-то прибором прямо через нейлоновый кэтсьюит. Другой прибор зажат у неё между ног. В момент оргазма женщины орут в унисон. В глазах у них вакуум, в мозгу лопаются кометы, а пониже сердца схлапывается Вселенная. Кровать трясётся и прыгает. От безумного хриплого крика дрожат никелированные наручники над головой и покачивается дверца металлического шкафа.

– Дарасинааааааай!

На тахте в другом районе города в экстазе катается голый Вадим Березин. Шорты болтаются возле колен, близорукие глаза плывут и неотрывно смотрят на свежий портрет завуча Камасутры, которую связывает миниатюрная женщина в фуражке. Закончив рисунок, Вадим не дождался Аньки и кончает одновременно с женщинами в студии.

*****

Душ. Туалет. Сумочка. Звонок в службу такси. Грузная медлительная дама в позолоченных очках и строгом брючном костюме напоследок тепло целует хозяйку квартиры. Хозяйка напоминает актрису Скарлетт Йоханссон. Черты лица грубее чем у шведки, мальчишеская фигура, бёдра узкие, но грудь отчётливо прорисовывается под голубым спортивным костюмом. Пшеничные волосы собраны на макушке на манер токийской гейши, заткнуты костяными шпильками.

– Теперь до следующего четверга?

– До четверга, Кусака.

– Спасибо за всё.

– Счастливо… дарасинай.

Женщины улыбаются друг другу. Лада тычет пальцем в сумочку Ядвиги.

– Тетрадь Березина! Не забудь, положи где взяла.

– Не забуду. Пока!

Ядвига спускается к ожидающей во дворе машине с жёлтыми дверками. Между лестничными маршами снова оглядывается на Ладу Дольцман.

– Даже походка у тебя стала другая, – вдруг говорит Лада. – Я разбудила в тебе женщину, теперь ты нравишься самцам. Тебя рисуют голой. Скоро надобность во мне отпадёт.

– Не ерунди! – вскидывается Ядвига, но Лада уже закрыла дверь.

По дороге домой Ядвига замечает на себе взгляд таксиста. Что этот тип  увидел в положительной и целомудренной пассажирке-завуче с высшим филологическим образованием? Она заслуженный учитель, отличница  народного просвещения, сеющая в детских душах разумное, доброе, вечное. Водитель не присутствовал в студии, когда содержательница «птичника» для интимных утех прочно привязывала Ядвигу к крючьям в чулках и наморднике, а потом пытала секс-игрушками.

– У меня что-то с лицом? – в упор спрашивает Каминская. Водителю лет пятьдесят и он, наверное, всякого народа перевозил.

– Ничего, – седоватый крепыш переключает скорость. – У вас глаза светятся.

И тут же поясняет:

– Это комплимент. Извините.

Дома душный запах лекарств, форточки закрыты, под ногами разбросаны открытки и книги. Сиделка Ильза смущённо прибирает с пола.

– Мы немножко играли. Ванда Эммануиловна искала письма какого-то Ержи.

Ядвига устало кивает.

– Это мой двоюродный дядя. Но он никогда не писал нам писем, потому что был слепым и жил в соседнем доме. Ержи умер в восемьдесят пятом году.

– Она не помнит, – говорит Ильза. – Но на унитаз сходила нормально.

Каминская роется в кошельке, отдаёт сиделке деньги за четыре часа. Ягодицы до сих пор ноют под колготками. Дольцман почти отработала жёлтую карту – с некоторым смягчением приговора.

– Язечка? – раздаётся из комнаты. – Почему ты бегала в кино без разрешения? Позови папочку, будем ужинать.

– Папочка умер в девяносто первом, – говорит Ядвига и остаток вечера почти не думает о Ладе Дольцман.

*****

Назавтра Вадим Березин прибегает в гимназию номер сто тридцать шесть необычно рано. Накануне встреча с Белоцерковской пошла наперекосяк. Ани снова не дала, а кроме того заподозрила, что Вадим удовлетворил себя до неё. От баб ничего не скроешь, даже если они восьмиклассницы.

Ну и плевать. Вадим перепрыгивает в сменные тапки, просит на вахте ключ от двадцатого кабинета, где вчера шёл факультатив по литературе.

– Я тетрадку там забыл. У нас будет алгебра в сорок четвёртом.

– Двадцатый только что брали, – бурчит вахтёрша и снимает ключ с подушечки.

В сторону учительской плавно удаляется завуч Камасутра-Каминская. Вадим сразу узнаёт её по тёмно-синему костюму и юбке с разрезом в половину голени. В разрезе сверкают колготки «капучино». За Ядвигой Бориславовной тянется терпкий аромат сицилийского лимона и зелёного яблока.

Двадцатый кабинет находится на втором этаже. Вадим несётся по гулкому пустому коридору, помахивая ключом и плоской кожаной сумкой. Отпирает дверь. Бросается к дальнему ряду, место у окна, видит на столе свою драгоценную тетрадь. Успел! Нашёл. Блин-блин-блин! Ура!

Вадим открывает конец тетради – непристойные рисунки тоже никуда не делись. Кому нужно рыться в литературных записях десятиклассника Березина? Здесь вообще могло не быть уроков после их факультатива. Разве что вторая смена?

Тетрадь уже готовится упасть в сумку, но стоп! Глаз художника замечает что-то лишнее. Березин торопливо отлистывает рисунки. На последней картинке, где Камасутра сидит в смирительной рубашке с кротч-ремнём поперёк трусов и раздвинутыми ляжками, внизу красной пастой нарисован смайлик и подписано:

«Лучше бы думал об аттестате, Березин!»