Книга благой любви

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Когда в 1973 г. издательство «Художественная литература» предложило мне перевести для запланированного сборника «Жемчужины испанской поэзии» три небольших отрывка из «Книги благой любви» Хуана Руиса, я и не подозревал, что прыгаю на спину тигра, с которого мне уже не соскочить целых полтора десятилетия.

Три отрывка (они вошли в мой авторский сборник «Бычья шкура», а позже — частично — в антологии «Испанская поэзия в русских переводах» и «Жемчужины испанской поэзии») послужили теми пробами, на основании которых я по совету друзей-испанистов — Г. В. Степанова и З. И. Плавскина решил обратиться в редакцию «Литературных памятников» с предложением издать книгу Хуана Руиса на русском языке. Предложение было принято, и со мною был заключен договор с «открытым финалом», т. е. в нем (в виде исключения) не значился срок сдачи — без этого условия работа навряд ли смогла бы осуществиться.

Итак, можно было приступать к делу. Начинается же переводческое дело с анализа: надо было внимательно прочесть подлинник, ознакомиться с окружающей вспомогательной литературой.

Как ни парадоксально, но творение архипресвитера Итского, созданное на полвека ранее, чем родился Иоганн Гутенберг, дожидалось знакомства с типографским станком несколько столетий. Оно как бы хранилось в «запаснике» мировой литературы, при том что исследователи и издатели нашего времени ставят «Книгу благой любви» в один ряд с такими вершинами, как «Божественная комедия», «Дон Кихот», «Гаргантюа и Пантагрюэль»...

По счастью, в 1974 г. в Мадриде появилось новейшее издание «Книги благой любви», снабженное обширным аппаратом (издатель — бельгийский ученый Жак Жозе). Этот двухтомник был мне прислан известным испанским литератором и общественным деятелем Хосе Артигасом; пользуясь случаем, приношу ему искреннюю благодарность.

Но даже и владея столь современным изданием Хуана Руиса, снабженным подробной статьей, тщательным комментарием и глоссарием, переводчик нередко становился в тупик, — возникал целый ряд недоумений. Ведь «Книга благой любви» полна специфических реалий, начиная от подробностей католического богослужебного ритуала и до описания средневековых музыкальных инструментов. Впрочем, всякий, кто переводит памятник столь отдаленной эпохи, встречается с подобными трудностями. Здесь не могу обойти словом благодарности моего соратника по подготовке настоящей книги и ее ответственного редактора, профессора ЛГУ З. И. Плавскина, который был взыскательным филологическим редактором перевода.

Основную же трудность для переводчика представлял следующий за анализом синтез — воспроизведение памятника на русском языке. Дело в том, что «Книга благой любви» — стихотворное произведение, редкое по своей виртуозности. Почти вся книга написана стихом, называемым «куадерна виа»; это четверостишия (естественно, силлабические), составленные из четырнадцатисложных строк (иногда количество слогов увеличивается до шестнадцати), причем все четыре строки имеют общую рифму. Строфа представляет собою, как правило, законченное целое: переходы в следующую строфу — исключение, да и переход из строки в строку тоже встречается редко. В каждой из этих длинных строк имеется цезура.

Заметим в скобках, что первым русским поэтом, обратившимся к творению Хуана Руиса, был Илья Эренбург. Но тогда, в 1919 г., он, очевидно, ставил перед собою ограниченную задачу: хотел познакомить читающую Россию с никому не известным дотоле средневековым испанцем, оставляя в стороне своеобычие его версификации, — переведенный Эренбургом отрывок (см. антологию «Испанская поэзия в русских переводах». М.: Прогресс, 1978) выполнен пятистопным ямбом, двустишиями.

Полный перевод памятника в наше время налагает на переводчика куда большую ответственность: теория и практика русского стихотворного перевода требуют более или менее адекватной передачи (в пределах возможного) не только содержания оригинала, но и его формы. Всякого рода приблизительные переводы, как бы их ни называть — «ознакомительными», «филологическими» или еще более учено, остаются для нашей читающей публики всего лишь подстрочниками, лишенными художественной ценности. Наш искушенный читатель, воспитанный на отечественной классике и образцах высокого искусства переводчиков прошлого, не простит современному переводчику литературного памятника приблизительности и неряшливости в стихотворном размере и рифме, не простит натужности стихотворной речи. Можно ли после чеканных гекзаметров Жуковского, терцин Лозинского, октав Левика, баллад и сонетов Маршака потчевать ценителей русского стиха дисгармонией спотыкающегося метра или убожеством глагольных рифм?

Выбор стихотворного размера был мною испытан на первоначальных пробах. Я остановился на пятистопном амфибрахии не случайно: этот неспешный размер по количеству слогов соответствует подлиннику (от четырнадцати слогов при мужской рифме до шестнадцати при дактилической); к тому же здесь открываются широкие возможности сохранить цезуру, но свободно переставлять ее место в строке, — цезура становится «плавающей», что в принципе снимает монотонию стиха, особенно опасную при длительном повествовании. Хотя исследователи и находят кое-где в стихе Хуана Руиса нарушения ритма, я воздержался от копирования этих перебоев: есть и другие способы придать стиху там, где для того есть внутреннее обоснование, некоторую шероховатость.

Теперь о рифме. Хуан Руис явно щеголяет своим версификаторским умением, иногда и говорит об этом «прямым текстом». Не в пример более поздним авторам эпохи Возрождения он почти всегда употребляет точные, богатые рифмы, иногда составные. Отнестись небрежно к этой черте подлинника означало бы проявить к нему неуважение. Между тем сама структура русского языка с исключительным разнообразием словоокончаний, равно как традиция отечественной поэзии, делает подыскание четверной рифмы задачей весьма непростой. Правда, в нашей поэзии есть подобные примеры, достаточно вспомнить хотя бы шуточное стихотворение А. К. Толстого «Бунт в Ватикане». Но Хуан Руис проделывает этот фокус не тридцать, а свыше полутора тысяч раз.

В поэму входит еще так называемая «лирика» — это гимны религиозного содержания, а также разного рода (чаще шуточные) песни. Все они разнообразны по форме, все отличаются изощренной рифмовкой; но если пародийно-пасторальные «серранильи», озорные серенады горным пастушкам, будоражили стихотворческую фантазию переводчика, то однообразные по содержанию гимны Деве Марии, состоящие в воспевании на разные лады «семи радостей» Богоматери, представляли для него, пожалуй, самое тяжкое испытание. После гимнов, вырываясь на простор «куадерна виа», я чувствовал, как правило, облегчение, подобное тому, какое ощущает автомобилист, выезжающий после головокружительного горного серпантина на спокойное равнинное шоссе.

Хуан Руис изредка позволяет себе замену рифмы ассонансом, подчас рифма повторяется в одной строфе дважды (впрочем, это скорее огрехи переписчиков). Не ставя своей задачей слепо, копировать такие вольности, переводчик иногда все же дает о них представление читателю (см. в переводе строфы 956, 1268, 1428, 1558).

Охота за четырьмя рифмами — дело нелегкое; вспомним, что сказал Пушкин о тройной рифме в октаве: «две придут сами, третью приведут». Поэтому иногда у автора иная из четырех рифм оказывается «с приводом»; не исключаю, что внимательный читатель и в переводе найдет некоторые натяжки «ради рифмы». Бдительное око редактора порою заставляло отказываться от славных рифм и переделывать строфу во имя более точной передачи содержания, — хотя и скрепя сердце, переводчик обычно в таких случаях выпускал пойманную дичь на волю.

Не часто, но в русском переводе употребляются дактилические рифмы, которых в подлиннике нет в силу структуры испанского языка. Пропуски строк, неполные строки воспроизведены в соответствии с подлинником.

Несколько слов о лексике. Написанная почти семьсот лет назад, «Книга благой любви» весьма трудна для современного испанского читателя. Вспомним, что наш отечественный памятник «Слово о полку Игореве» многократно переводился (и прозой, и стихами) на язык, понятный современному русскому читателю. Поэтому я старался пользоваться и словами, и оборотами, понятными и употребительными в наши дни. Однако, естественно, избегал словесного модернизма. Не позволял я себе и неологизмов, за одним, пожалуй, исключением: в строфе 1236 есть слово «горлодранцы» — в основном ради рифмы, но надеюсь, что читатель не будет меня корить, не найдя этого существительного в словарях: и без словаря понятно.

Что касается слов архаичных, то их число в переводе невелико, но для колорита эпохи я считал нужным иногда ими пользоваться, — таковы, например, «понеже», «зане», «крин», «подстега»... Все эти слова можно найти в 17-томном «Словаре русского литературного языка». Изредка вводятся слова, ушедшие из литературного обихода, но сами по себе понятные: «мя», «небоже» (звательный падеж от «небог» — бедняк, жалкий человек, — см. «Словарь русского языка XI—XVII вв.», в современном языке слово сохранилось в поговорке, часто искажаемой, — «На тебе, небоже, что нам негоже»).

Некоторые куски «Книги благой любви» построены на обыгрывании текстов из Священного Писания (строфы 374—387, 1236—1241). Естественно, в католической средневековой Испании латинские цитаты были вполне понятны просвещенному читателю. В текстах такого рода иноязычным вкраплениям полагается давать подстрочный перевод. Однако в упомянутых фрагментах книги богослужебные речения подаются в пародийном контексте, — переводчик был вынужден частично расшифровать цитаты и дать их русские эквиваленты.

Много хлопот доставило переводчику то обстоятельство, что некоторые имена собственные в книге — смысловые. К примеру, центральный эпизод «Книги благой любви» — битва между Великим постом и Карнавалом. Всячески обыгрывается то, что противники — разного пола. Между тем если «дон Карналь» оригинала легко переводился как «дон Мясоед», то с «доньей Куаресмой» было труднее. К счастью, удалось найти синоним: Великий пост иначе называется Великой четыредесятницей (см. Энциклопедию Брокгауза и Ефрона, т. 10). Названия вассалов дона Мясоеда, равно как наименования рыб, воюющих на стороне доньи Четыредесятницы, естественно, порою заменены. В истории любви дона Мелона де ла Уэрта (букв. — дыня с огорода) и доньи Эндрины (букв. — терн, дикая колючая слива) произведена замена действующих лиц на дона Арбузиля де Бахчиньо и донью Тернину (тернина, по словарю, — ягода колючего терна).

В сцене триумфа дона Амура перечисляются и подробно характризуются музыкальные инструменты времен архипресвитера. Этот перечень пришлось несколько упростить, чтобы не перегружать издание чересчур громоздким комментарием.

Когда мой перевод был уже закончен, я решил произвести разыскания: не перелагал ли кто-либо из литераторов «Книгу благой любви» на другие языки? К сожалению, похвастать исчерпывающими сведениями не могу, но коллеги у меня были. Кроме небольших фрагментов, переведенных на русский язык (И. Эренбург — в 1919 г. и С. Гончаренко — в 1973 г.) и опубликованных в антологии «Испанская поэзия в русских переводах» (М.: Прогресс, 1978), я нашел упоминание о переводах на английский язык. Еще в XIX в. фрагмент был переведен, с сохранением формы подлинника, Генри Лонгфелло. В нашем же столетии в США опубликовано целых четыре полных перевода «Книги». Правда, два из четырех — переводы прозаические, которые у нас называют «ознакомительными»; третий переводчик сделал стихотворный перевод, но облегчил себе задачу, превратив каждое четверостишие в пару двустиший. Единственный же перевод с полным сохранением формы подлинника осуществил американский испанист, профессор университета Северной Каролины Элиша Кент Кейн. Мне удалось лишь перелистать его книгу, изданную первоначально переводчиком за свой счет (с его собственными рисунками) и посмертно переизданную университетом в 1968 г. Знаю, что некоторые испанисты отнеслись к его работе критически, полагая, что Кейн в переводе сгустил эротические краски подлинника. Судить не могу, но допускаю, что озорная книга архипресвитера могла увлечь интерпретатора в означенную сторону. В шутливом предисловии к своей работе профессор Кейн выражает благодарность лицам, помогавшим ему, и в первую очередь самому себе за то, что у него хватило терпения довести труд, занявший двадцать лет жизни, до конца.

Признаться, и автор этих строк не был уверен, что такую работу можно закончить, не будучи наглухо заключенным в одиночную келью.

ПРИМЕЧАНИЯ

Текст русского перевода «Книги благой любви» Хуана Руиса, впервые публикуемого полностью, сверен с многочисленными научными изданиями этой книги на языке оригинала (см. статью З. И. Плавскина), но в основном переводчик и редактор ориентировались на издание: Juan Ruiz. Arcipreste de Hita. Libro de Buen Amor /Ed., introd. y notas de Jacques Joset. T. 1—2. Madrid, 1974 (Clásicos Castellanos. T. 14, 17). Текст этого издания тщательно выверен с учетом новейших текстологических разысканий и по типу приближается к серии «Литературные памятники» издательства «Наука», в которой и публикуется русский перевод «Книги благой любви». Издание 1974 г., как и более ранняя публикация книги в серии «Clásicos Castellanos», ныне уже в некоторых отношениях устаревшая и подготовленная известным испанским филологом Хулио Сехадором-и-Фраукой в 1913 г., содержит многочисленные примечания, в которых даются подробные сведения текстологического характера, указаны разночтения, имеющиеся в различных списках книги, разъясняются многие реалии средневекового быта, отмечаются различные источники, использованные в произведении Хуана Руиса. Все это, конечно, помогло составителю примечаний в нашем издании.