Помоги проекту - поделись книгой:
– Да. Слегка.
– Наверное, лучше отложить нашу… э-э… вечернюю встречу.
– Не нужно. – Вейл почувствовал, что поднимается. Он повернулся к Рэндаллу. – Профессиональное заболевание. Мне просто требуется свежий воздух. Никак не мог найти выход.
– Надо было сразу сказать. Ладно, идемте за мной.
В эти холодные вечерние сумерки. На эту безлюдную дождливую улицу. В пустоту. Где-то глубоко-глубоко внутри Элиаса Вейла родилось нестерпимое желание закричать.
Глава 11
Кек и Такман не могли предсказать, какие опасности поджидают экспедицию. Если верить их инструментам, новый Рейнфельден находился приблизительно на месте старого европейского водопада, но это было грубое приближение, и пороги, которые раньше бурлили ниже по течению, теперь то ли отсутствовали, то ли были скрыты под более глубоким и медленным Рейном. Салливан видел в этом очередное свидетельство того, что Дарвиния в прошлом каким-то образом развивалась параллельно со Старой Европой, где обрушение одной-единственной скалы могло изменить русло реки, по крайней мере локально. Финч же списывал это на отсутствие человеческого вмешательства: «Старый Рейн более тысячи лет служил для рыболовства и судоходства, перекрывался шлюзами и эксплуатировался всякими прочими способами. Разумеется, в какой-то момент он потек по другому руслу». Тогда как эта Европа осталась нетронутой, девственной.
У Гилфорда не было своего мнения по этому вопросу. Оба объяснения казались одинаково правдоподобными – ну или одинаково неправдоподобными. Он знал лишь, что очень устал: устал распределять припасы по грубо сработанным седельным сумкам Эразмусовых змей, устал тащить на своем горбу громоздкие лодки, чья разрекламированная «легкость» на деле оказалась весьма относительной, устал приноравливаться к темпу меховых змей, которые несли свой груз в обход Рейнфельдена под унылой моросью.
Наконец экспедиция добралась до усыпанного острым щебнем пляжа, где можно было безопасно спустить лодки на воду. Припасы разделили поровну между водонепроницаемыми отсеками, расположенными вдоль бортов лодок, и седельными сумками меховых змей. Эразмус, которому предстояло отогнать животных на летние пастбища у восточной оконечности озера Констанц, согласился встретить исследователей там.
Спуск лодок на воду пришлось отложить до утра. Остатков дневного света хватило лишь на то, чтобы разбить палатки, обработать свежие мозоли, вскрыть консервы и полюбоваться зеленой, как крылышки жука, и широкой, как Бостонская бухта, полноводной рекой, которая стремительно бежала к водопаду.
Гилфорд не вполне доверял лодкам.
Престон Финч укомплектовал их и дал каждой название: «Проницательность», «Ориноко», «Камилла» (в честь покойной жены Финча) и «Арарат». Моторы были экспериментальные, компактные, но мощные; винт защищен от ударов о камни скегами, а верхний капот укрыт брезентовыми чехлами. Эти лодки должны справиться со своей задачей, если течение Рейна останется относительно спокойным до самого озера Констанц. Но на стремнинах они будут совершенно бесполезны. Их главное достоинство – легкость – сведено на нет канистрами с бензином, которые занимают драгоценное место и требуют особой осторожности при переправе лодок волоком.
Но лодки предполагалось спрятать на берегу Бодензее и использовать на обратном пути, сняв ненужные уже моторы, поскольку плыть предстояло вниз по течению. Да и в самый первый день плавания плоскодонки отработали вполне удовлетворительно, несмотря на оглушительный рев двигателей и едкую вонь выхлопных газов. Гилфорду больше нравилось находиться рядом с водой, чем плыть по ней – преодолевать сопротивление течения, отдаваться на волю водоворотов, чувствовать себя крохотной песчинкой в бурном потоке.
Дождь прошел, выглянуло солнце, и стены ущелья, покрытые зеленой лозоподобной растительностью и увенчанные корявыми пагодниками, ярко блестели в его лучах.
Отряд Финча наверняка обогнал Эразмуса с его змеями, а Эразмус вполне мог быть единственным человеком на сотню квадратных миль окрест, если не считать самих исследователей и горстки бродячих партизан. Исследователи остались наедине с этой землей. С землей, с водой, с воздухом.
На следующий день пришлось тащить лодки волоком в обход порогов – задача без вьючных животных непростая. Вытолкав лодки на берег, осмотрелись; к счастью, каменистая кромка реки оказалась достаточно широкой. Нашелся тут и запас плавника – сухих флейтовых стволов, которые прибило к камням весенними паводками и которые можно было применить в качестве катков. Но волок, на который убили целый день, вымотал всех; на закате Гилфорд был в состоянии лишь, превозмогая боль во всем теле, забраться под москитную сетку и провалиться в сон.
Наутро они с Салливаном, Гиллвени и Томом Комптоном погрузили припасы на борт лодки. Их «Проницательность» оказалась на воде последней; к тому времени, когда они выплыли на середину реки, головная плоскодонка, «Арарат» Финча, уже скрылась за излучиной. Река здесь была мелкой, а течение быстрым, так что Гилфорд сидел на носу с веслом наготове, высматривая камни и готовясь при необходимости направить плавсредство в сторону от препятствия.
Они уверенно двигались вверх по течению, как вдруг мотор несколько раз чихнул и заглох.
Наступившая внезапно тишина испугала Гилфорда. Доносился лишь мерный гул мотора «Камиллы», шедшей в сотне ярдов впереди, и плеск воды. Салливан, негромко выругавшись под нос, откинул брезентовый полог моторного отсека.
«Проницательность» еще шла против течения по инерции, но это продолжалось недолго. Все молчали в растерянности. Наконец Том Комптон подал голос:
– Все весла на воду, мистер Гиллвени. Нужно разворачиваться и плыть к берегу.
– Под капот воды попало совсем чуть-чуть, – сказал Салливан. – Я смогу завести мотор… наверное.
Том Гиллвени, которому не слишком нравилось путешествовать по реке, с тревогой в глазах кивнул, но принялся отвязывать весла.
Орудуя своим веслом, Гилфорд развернул лодку. Потом замахал рукой, давая тем, кто шел на «Камилле», понять, что у «Проницательности» проблема. Кек помахал в ответ и начал разворачиваться, но «Камилла» была уже пугающе далеко. А теперь и берег начал удаляться от «Проницательности», ускользать прочь. Лодка превратилась в игрушку Рейна.
Мимо проплыл каменистый берег, от которого она только что отчалила.
– О боже! – простонал Гиллвени, лихорадочно молотя веслом.
Побледневший Салливан оставил в покое мотор и тоже схватил весло.
– Держите скорость, – велел Том Комптон, и его негромкий голос почти потерялся в реве воды. – Когда подойдем к берегу, я выскочу и застопорю лодку. Дайте-ка фалинь.
Гилфорд подумал о порогах. Наверное, все в лодке сейчас думали о порогах. Они уже виднелись впереди – белая полоса, в которой исчезала река. Берег не становился ни на дюйм ближе.
– Скорость держите! – рявкнул следопыт. – Черт вас дери, Гиллвени, что вы хлопаете веслом, как птица крылом! Загребайте воду!
Окрик заставил тщедушного Гиллвени опомниться. Он закусил губу и вогнал весло в воду. Гилфорд греб молча, экономя силы. Пот заливал ему лицо, и губы, когда он облизал их, оказались солеными. День внезапно перестал быть прохладным. Прибрежные дарвинианские птицы, похожие на угольно-черных воробьев, безмятежно носились в вышине.
Теперь, когда «Проницательность» приблизилась к берегу, вода кипела на острых, как акульи плавники, камнях. И вдруг лодка задела кормой о дно; раздался глухой треск.
– Скег оторвало, – выдохнул Салливан. – Гребите!
Следующей жертвой, похоже, пал винт; заскрежетало, и лодка содрогнулась. Гиллвени ахнул, но никто ничего не сказал. Вокруг оглушительно ревела вода.
Берег превратился в нагромождение валунов, близких, но недоступных; они с устрашающей скоростью проносились мимо. Том Комптон чертыхнулся и, схватив фалинь, выскочил из лодки. Он приземлился на скользкий плоский валун; фалинь в его руках принялся разматываться со скоростью разъяренной змеи. Гилфорд отчаянно работал веслом, тщетно силясь преодолеть течение. Следопыт поспешно выпрямился и накинул веревку на гранитный выступ, торчавший из воды, и в тот же миг «Проницательность» туго натянула ее. Веревка, дзенькнув, вырвалась из воды. Лодку вздернуло на дыбы и боком понесло на камни, и Гилфорд напрягся всем телом, готовясь к столкновению. Салливана швырнуло на мотор. Гиллвени, застигнутый врасплох, кувырком полетел через правый борт в бурлящий прибой.
Гилфорд бросил вдогонку моток веревки, но энтомолога там уже не было. Стремительная зеленая вода подхватила его и унесла прочь, не оставив ни пенистого следа, ни воронки.
Потом «Проницательность» шваркнуло о камни, лодка стремительно накренилась, и Гилфорд изо всех оставшихся сил вцепился в уключину.
Гилфорду не спалось, и уже далеко за полночь он выбрался из палатки и двинулся мимо дотлевающего костра к выходу из пещеры, смутно видневшемуся в стальном свете луны. Там, глядя на ночное небо в маленький латунный телескоп, сидел Салливан. Дождь прошел. Сквозь перистые облака проглядывала луна. Большая часть неба над Рейнским ущельем была усыпана звездами. Гилфорд кашлянул и опустился на песок рядом с камнями.
Пожилой ученый оглянулся на него:
– Привет, Гилфорд. Осторожно, тут мухомары. Хотя сегодня их немного. Они не любят ветер.
– Вы не только ботаник, но еще и астроном, доктор Салливан?
– Просто звездочет-любитель. Да и наблюдаю я не за звездой, а за планетой.
Гилфорд поинтересовался, что за планета привлекла внимание Салливана.
– Марс, – отвечал ботаник.
– Красная планета, – кивнул Гилфорд.
Собственно, этим эпитетом его познания о данном небесном теле исчерпывались. Он мог лишь добавить, что у Марса два спутника и что на нем разворачивалось действие произведений Берроуза и этого англичанина, Уэллса.
– Несколько менее красная, чем раньше, – заметил Салливан. – Со времен Чуда Марс потемнел.
– Потемнел?
– На Марсе существуют времена года, Гилфорд, как и у нас на Земле. Летом сокращается ледяной панцирь и более темные области увеличиваются в размере. Планета кажется красноватой, поскольку ее поверхность, скорее всего, представляет собой пустыню с грунтом из окисленного железа. Но в последнее время красного стало меньше. В последнее время, – произнес он, прислоняя телескоп к колену, – появляются оттенки голубого. Это изменение зарегистрировано спектрографическим методом; человеческий глаз менее чувствителен.
– И что это означает?
– Никто не знает, – пожал плечами Салливан.
Гилфорд устремил взгляд на залитое лунным серебром небо. Преображение Европы и без того достаточно загадочный феномен. Думать о том, что облик еще одной планеты претерпел столь же странные и неконтролируемые изменения, страшновато.
– Можно взять телескоп, доктор Салливан? Я хотел бы увидеть Марс собственными глазами.
Он посмотрит загадке в глаза: по крайней мере хоть на это у него хватит храбрости.
Но Марс был всего лишь пятнышком света, затерянным в дарвинианском небе. Ветер пронизывал до костей, а доктор Салливан явно не был расположен к разговорам. Так что вскоре Гилфорд вернулся в палатку и проспал беспокойным сном до утра.
Глава 12
Конечным продуктом страха, не беспочвенного, но не имеющего при этом какого-то конкретного объекта, стала потеря чувствительности. Каждое новое дурное предзнаменование, казалось, было мрачнее предыдущего, и наконец эта мрачность превратилась в привычный пейзаж; в его окружении Каролина была вынуждена жить, стараясь ничего не замечать. Ну или, по крайней мере, замечать как можно меньше.
Она сказала тетке, что Лили теперь плохо спит. Алиса отвернулась и устремила рассеянный взгляд вглубь бакалейной лавки, мимо рядов белых застроченных мешков с зерном, на перекрестья солнечных лучей, падавших сквозь высокое заднее окошко.
– Джеред приходит домой за полночь, – сказала она, вытирая руки о фартук. – Наверное, будит ее, когда идет по коридору. Я поговорю с ним.
Алиса стойко хранила секрет от Каролины, и та вздохнула с облегчением. После того разговора Лили стала спать лучше, хотя в отсутствие отца у нее развился нервный тик: она до крови теребила нижнюю губу и наматывала на пальцы волосы. И терпеть не могла оставаться одна.
Колин Уотсон продолжал маячить в доме, как привидение. Каролина пыталась вытянуть его на разговор, но он явно не желал откровенничать ни о своей личной жизни, ни о службе. Ей удалось лишь выяснить, что командование, похоже, забыло о нем и, кроме охраны арсенала, у него практически нет обязанностей. Сам он полагал, что в ходе проводимых Китченером с маниакальным упорством перетасовок в британских войсках его просто-напросто случайно отправили не туда. Уотсон понятия не имел, почему в Лондон теперь прибывает столько солдат.
– Просто нашествие какое-то, – вздыхала Каролина, но лейтенант не поддавался на провокации и лишь молча улыбался.
Солдаты и военные корабли. Теперь Каролина с превеликой неохотой ходила в порт. Казалось, за последние недели там успела стать на якорь большая часть британского флота – потрепанные дредноуты, ощетинившиеся пушками. Женщины на рынке все чаще говорили о войне.
С кем война, зачем – этого Каролина не могла себе даже представить. Возможно, происходящее имеет какое-то отношение к партизанам, вернувшимся отбросам Старой Европы, к их нелепым требованиям и угрозам; а может, к американцам или японцам. Она старалась не ломать голову над такими вопросами.
– Я скучаю по папе! – объявила Лили.
Было воскресенье. Бакалейная лавка закрылась – Джеред с Алисой решили устроить инвентаризацию, – и Каролина повела дочку на реку, на голубую реку под знойным голубым небом, посмотреть на корабли, а если повезет, даже увидеть речное чудище. Лили любила иловых змей так же пылко, как Каролина их ненавидела. Эти великанские шеи, эти холодные черные глаза.
– Папа уже скоро вернется, – сказала Каролина, но малышка лишь нахмурилась, не принимая утешения.
«Вера – это добродетель, – подумалось матери, – но ничто не вечно. Ничто. Мы все притворяемся ради детей».
Лили выглядела как картинка, сидя с широко расставленными ногами на длинной скамейке и держа на коленях куклу. Куклу звали Леди.
– Леди, Леди, – нараспев повторяла под нос малышка песенку из двух нот. Телесного цвета краска на щеках и лбу куклы протерлась до фарфора. – Танцуй, Леди, танцуй, – пела Лили.
И тут, именно в этот миг, в миг хрупкого затишья, которое следовало бы воспринимать как тревожный набат, Каролина увидела Джереда – он торопливо приближался по вымощенной бревнами набережной. Сердце у нее замерло. Что-то не так. Она видела недоброе в глазах дяди, в его походке. Не отдавая себе отчета, Каролина положила ладони Лили на плечи.
– Ай, больно! – вскрикнула девочка.
Запыхавшийся Джеред остановился перед ними.
– Я хочу поговорить с тобой, Каролина, – проговорил он, – до того, как ты увидишь «Таймс».
Он был терпелив и сострадателен, но все равно этот миг отпечатался в памяти так, будто Каролина узнала новость из бездушных газетных заголовков.
ПАРТИЗАНЫ НАПАЛИ НА АМЕРИКАНСКИЙ ПАРОХОД
А дальше самое жуткое:
Но это всего лишь голые факты. Куда хуже было знать, что она не в силах ничем помочь мужу, что он невообразимо далеко, возможно, ранен, возможно, погиб. Гилфорд мертв, а его жена и дочь остались одни.
Она задала дяде этот ужасный вопрос шепотом, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
– Он погиб?
Лили побежала к скамейке, где валялась забытая Леди – веки опущены, юбка задралась на голову.
– Каролина, никто не знает. Но на «Вестон» напали спустя значительное время после того, как он высадил экспедицию в Рейнфельдене. Нет никаких причин считать, что Гилфорд пострадал.
«Теперь все будут мне лгать, – подумала Каролина. – Сделали меня вдовой и рассказывают, что он цел и невредим». Она запрокинула голову, и солнечный свет, проникавший сквозь зажмуренные веки, окрасился в цвет крови.
Глава 13
Сеанс они устроили в квартире Юджина Рэндалла, печальном виргинском жилище вдовца; здесь одна стена была превращена в алтарь Луизы-Эллен, усопшей супруги профессора. Переступив через порог, они погрузились в археологию человеческой судьбы, где от десятилетий остались лишь черепки и глиняные таблички. Рэндалл приглушил свет и направился прямиком к бару.
– Я не намерен напиваться, – пояснил он. – Просто не хочу быть трезвым.
– Да я и сам не прочь пропустить стаканчик, – сказал Элиас Вейл.
Уже в который раз Вейл полностью предоставил себя высшей силе.
Он предпочитал думать, что призывает бога, но на самом деле это Вейла призывали, это Вейла использовали. Он никогда не желал этого; у него никогда не бывало выбора. Если бы воспротивился… Впрочем, думать об этом не хватало мужества.
Рэндалл хотел поговорить со своей навеки потерянной Луизой-Эллен, женщиной с лошадиным лицом, которая смотрела с фотографий, и Вейл как по нотам разыграл, будто призывает ее из-за черты вечности; даже глаза закатывал, чтобы скрыть собственные мучения. На самом деле он удалялся внутрь себя, освобождая путь для бога, становясь пассивным. Потребность дышать больше не была его собственной, как и неукротимо вздымающиеся внутри потоки желчи и крови.
Он лишь краем создания улавливал робкие вопросы Рэндалла, хотя эмоциональная подоплека происходящего была видна ему как на ладони. Рэндалл, закоренелый рационалист, отчаянно хотел поговорить с Луизой-Эллен, которую менее года назад погубила злая пневмония, но не мог так легко отбросить закоренелую привычку мыслить рационально. Поэтому задавал вопросы, на которые могла ответить только она. Требовал доказательства и одновременно до дрожи боялся его не получить.
И Вейл впервые ощутил рядом со своим богом еще чье-то присутствие. Это была истерзанная, неполноценная сущность – страдающая оболочка, которая и в самом деле могла когда-то быть Луизой-Эллен Рэндалл.
Из глотки Вейла вырвался женский голос. Его бог модулировал ее речь.
Да, сказал Вейл, она помнит то лето в Мэне, задолго до Чуда новой Европы, и домик у моря тоже помнит; тогда весь июль шел дождь и было холодно, так ведь? Но это ее совсем не расстраивало, наоборот, она была бесконечно благодарна за прогулки по пляжу, когда тучи расступались, и за огонь в камине по вечерам, за коллекцию ракушек, за стеганое одеяло и пуховую перину.
Поделиться книгой: