Когда шагалось нам легко

Спичечный коробок инструктор держал при себе, но тем не менее спички заканчивались очень быстро. К инструктору то и дело подбегали запыхавшиеся малолетние создания.

– Сахиб, пожалуйста: нет гореть. Пожалуйста, еще спички.

Затем подходили мы, расшвыривали собранные в кучу щепки и трут, а сами следили, как подростки складывают их заново. Управлялись они быстро, а потом в середину втыкалась зажженная спичка, которая мгновенно гасла. За ней вторая.

– Сахиб, пожалуйста: нет гореть.

И так по кругу. Временами кое-где раздавались ликующие возгласы, и нас тотчас же подзывали засвидетельствовать настоящее возгорание. То тут, то там резко вздымалось пламя, а над ним – столб черного дыма.

– Нефть, – объявлял инструктор, и такой костер не засчитывался.

Вскоре пришел мальчик-сомалиец, готовый держать испытание по уставу скаутов. Материал отскакивал у него от зубов.

– Первый закон чесь скаата должна засужить всехопще доверие второй закон… – и далее по тексту, на едином дыхании.

– Молодец, Абдул. А теперь ответь: что значит «бережлив»?

– Начи перешлиф?

– Да, что ты подразумеваешь, говоря «скаут экономен и бережлив»?

– Разуваю у скаата нету денег.

– Ну, в какой-то степени. А что значит «чист»?

– Начи чист?

– Ты сам только что сказал: «Скаут чист в своих мыслях, словах и делах».

– Да, скаат чист.

– Ну хорошо, а что ты имеешь в виду?

– Ввиду мислих, ловахи деллах.

Создавалось впечатление, что участники этого диалога неуклонно теряют веру в умственные способности друг друга.

– Ввиду десятый закон скаатов.

Повисла пауза; мальчуган постоял сначала на одной чернокожей ноге, потом на другой, терпеливо глядя на солнце.

– Ладно, Абдул. Достаточно.

– Я сдал, сахиб?

– Да, да.

Мальчуган расплылся в широченной улыбке и вприпрыжку помчался через плац, заливаясь радостным смехом и обдавая пылью разжигателей костров.

– Конечно, с английских ребятишек спрос другой, – повторил инструктор.

Вскоре появились и два жениха в совершенно одинаковом праздничном облачении: шелковые юбки в яркую полоску, тюрбаны, кушаки, куцые плащики, декоративные кинжалы. Этим двоюродным братьям было лет по четырнадцать. Женили их неделю назад. Нынче вечером каждому предстояло впервые увидеть свою невесту. Юноши были в восторге от собственных костюмов и горели желанием продемонстрировать их всему скаутскому братству, а также инструктору.

Между тем евреи развели на пляже огромный костер. Вокруг него расселись оба отряда и устроили небольшой концерт. Каждый из двух отрядов исполнял – на своем родном языке – местные песни. Я поинтересовался у инструктора насчет их содержания, но тот не смог сказать ничего определенного. Исходя из того, что мне известно об арабских песнях, рискну предположить, что их тексты были совершенно несовместимы с десятым законом скаутов.

Думаю, английская община Стимер-Пойнта отличалась необычайным дружелюбием по той причине, что подавляющее большинство в ней составляли холостяки. В Адене центрами светского общения слыли не пятничные корпоративные вечеринки с «закатной рюмкой» в каком-нибудь частном бунгало, а клуб и офицерские столовые. В Занзибаре клуб вечерами практически пустовал – после восьми все сидели по домам с женами; в Адене бар и салон для игры в карты были переполнены до полуночи.

Недостатка в развлечениях не было. Только за время моего краткого визита – десять дней непосредственно в Адене – состоялись танцевальный вечер в клубе, бал в особняке наместника, а также пирушка, устроенная военными инженерами. И конечно, показ кинофильма.

Кино по четвергам на крыше Института содействия морякам – это отличительный признак аденского уклада жизни. Я отправился на это мероприятие вместе с вышеупомянутым командиром авиационного подразделения Аддиса. Для начала мы вместе с двумя его подчиненными отужинали в клубе. Соседние столики были заняты компаниями, которые, как и мы, зашли сюда перед началом сеанса. Одновременно во многих бунгало уже полным ходом шли званые ужины. В Адене принято по четвергам собирать гостей перед вечерними киносеансами, как заведено в Лондоне перед танцевальными вечерами. От клуба до Института содействия морякам рукой подать – каких-то сто ярдов, но мы поехали на двух авто. Компании прибывали одна за другой; у входа, наблюдая за этой кавалькадой, слонялись немногочисленные сомалийцы; нас опередил присланный из резидентства и уже припаркованный автомобиль с развевающимся флажком на капоте. На крыше стояли глубокие плетеные кресла. Первый ряд забронировали для гостей самого наместника. Остальные ряды были уже заняты примерно на две трети. Зрители, как положено, явились при полном параде. Теплая вечерняя тьма освещалась звездами.

Сеанс начался с киножурнала «Патэ-Газетт»[107]: нам показали отъезд короля из Лондона в Богнор-Риджис[108] – хроникальные кадры почти двухгодичной давности, затем репортаж о скачках Гранд-Нэшнл[109] без указания даты – предположительно, столь же древний. Далее последовала старая добрая комедия-бурлеск. Я повернулся к пригласившему меня летчику, чтобы отметить превосходное, не в пример нынешним фильмам, качество комедий, снятых на заре кинематографа, но, к своему удивлению, обнаружил, что мой знакомый крепко спит. Я развернулся к другому соседу: тот сидел, запрокинув голову, с закрытыми глазами и разинутым ртом. В пальцах постепенно догорала сигарета. Я забрал ее и потушил. Этот жест потревожил спящего. Он прикрыл рот и, не размыкая глаз, произнес: «Неплохо, да?» И у него вновь отвисла челюсть. Я повертел головой и в приглушенном свете мерцающего экрана увидел, что все зрители спят. После комедии показали ужасающую британскую драму под названием «Женщина, которая осмелилась»[110]. Про феминистку, внебрачного ребенка и богатого деда. Публика на крыше по-прежнему мирно почивала. Одна из причудливых особенностей аденского климата заключается в том, что здесь весьма затруднительно сохранять неподвижность и при этом бодрствовать.

Показ завершился фортепьянным исполнением «Боже, храни короля!». Все вскочили, как по команде, и вытянулись по стойке смирно, а затем, полностью взбодрившиеся, переместились в клуб, чтобы порадовать себя пивом, устрицами и партией в бридж.

Здешние жители отличались радушием, и как-то раз между обедом и ужином я предпринял серьезную попытку разобраться в некоторых тонкостях ближневосточной политики – попытку, в ходе которой я сначала разложил на столе географические карты, отчеты и записные книжки, а потом впал в неглубокий, но долгий ступор.

За все проведенное здесь время мне выпал только один по-настоящему напряженный день. Я имею в виду «небольшую прогулку по скалам» с мсье Лебланом и его «юношами».

В начале нашего знакомства с мсье Лебланом у меня не было никакой причины подозревать, на что я себя обрекаю, соглашаясь на предложенную им небольшую прогулку по скалам. Торговец, коммерческий агент и видный судовладелец, единственный в европейской колонии магнат, он, как поговаривали, рисковал по-крупному, не раз наживая и теряя несметные богатства. Я познакомился с ним по прибытии в Аден за ужином в резиденции. Он с едким сарказмом рассуждал об Абиссинии, где базировались его крупные торгово-промышленные предприятия, презрительно отзывался об Артюре Рембо, делился свежими сплетнями о фигурах европейского масштаба, а после ужина дал нам послушать принесенные с собой новейшие граммофонные пластинки. После четырех убийственных дней в Дыре-Дауа и Джибути это был просто бальзам для души.

Через пару дней тот человек пригласил меня на ужин в свой особняк, расположенный в Кратере. За мной прислали элегантное авто с облаченным в ливрею водителем-индусом. Роскошный ужин был сервирован на крыше; подавали охлажденное розовое вино («Не самое изысканное, но любимое: из моего небольшого винодельческого поместья на юге Франции») и лучший сорт йеменского кофе. Держа в руке тончайшие золотые часы, мсье Леблан предрек восход какой-то звезды – название я запамятовал. И с точностью до секунды она появилась над горными вершинами в своем зловеще-зеленом ореоле; под ночным небом светились огоньки сигар, откуда-то снизу доносился уличный шелест туземных голосов – все шло безупречно гладко и цивилизованно.

В тот вечер хозяин дома открылся для меня с новой стороны. Прежде я знал мсье Леблана как светского льва. Теперь же увидел мсье Леблана – патриарха. В апартаментах на верхнем этаже здания, где располагалась его фирма, вместе с нами сидели за столом дочь и секретарша хозяина дома, а также трое «юношей». Юноши были из числа его служащих; они постигали азы коммерции. Один француз и двое англичан – недавних выпускников Кембриджа. Работали они на износ: порой, как сообщил сам мсье Леблан, по десять часов в день, а если в порту стоял пароход, то и до поздней ночи. Мсье Леблан не рекомендовал им посещать клуб и вращаться в обществе Стимер-Пойнта. Жили они по соседству, все трое в одном доме; причем жили безбедно, на правах близких друзей семьи.

– Если зачастят в Стимер-Пойнт, сразу начнут выпивать, резаться в карты и сорить деньгами. Здесь же они так загружены работой, что поневоле делают сбережения. А когда им требуется отдых, я отправляю их прокатиться вдоль побережья и посетить мои агентства. Они изучают страну и ее жителей, ходят в рейсы на моих пароходах, а через год-два, сэкономив почти все заработанное, еще и научатся вести дело. Для поддержания формы мы вместе совершаем небольшие прогулки по скалам. Теннис и поло – дорогие удовольствия. А за прогулки по скалам денег не берут. Юноши выбираются из города на свежий воздух, любуются прекрасными видами, а легкая разминка поддерживает их в надлежащей кондиции, потому и работа спорится. На какое-то непродолжительное время они отвлекаются от дел. Вы непременно должны как-нибудь к нам присоединиться.

Я с готовностью согласился. После душной атмосферы Адена легкая разминка на свежем воздухе обещала доставить мне удовольствие. Мы договорились встретиться в ближайшую субботу, во второй половине дня. На прощанье мсье Леблан дал мне почитать «Путешествие в Конго» Андре Жида[111].

Мсье Леблан – светский лев был уже мне знаком, а теперь еще и мсье Леблан – патриарх. В субботу мне открылся мсье Леблан – заряд энергии, а также мсье Леблан – игрок.

Для начала меня ждал обед с юношами в их «столовой», – похоже, на Востоке так принято называть любое место для совместного приема пищи. Я предстал перед ними в образе любителя пеших прогулок, не раз виденного мною на фотографических снимках: шорты, расстегнутая рубашка, прочные ботинки, шерстяные гетры и массивная трость. Во время отменного ланча молодые люди рассказали, как однажды под покровом темноты проникли в «башню молчания» парсов и какой получили нагоняй. Немного погодя один юноша сказал:

– Ну, пора переодеваться. Мы обещали быть у старика примерно в половину.

– Переодеваться?

– Решайте, конечно, сами, но думаю, так вам будет жарковато. Обычно мы надеваем только обувь и шорты. А рубашки оставляем в машинах. Нас забирают с пляжа. Я бы на вашем месте переобулся в туфли на каучуковой подошве, если есть такая возможность. На камнях бывает скользко.

По счастью, такая возможность у меня имелась. Я вернулся в дом капеллана, где остановился, и сменил обувь. В душу закрадывались недобрые предчувствия.

Мсье Леблан выглядел блистательно. На нем были идеально отглаженные белые шорты, шелковый ажурный жилет и белоснежные эспадрильи, зашнурованные крест-накрест вокруг лодыжек на манер пуантов. В руке он держал цветок туберозы и деликатно вдыхал аромат.

– Некоторые называют ее аденской лилией, – промолвил он. – Ума не приложу почему.

С ним был еще один незнакомец, гость мсье Леблана, сотрудник торгового представительства какой-то нефтяной компании.

– Боюсь, – признался он мне, – как бы не ударить в грязь лицом. Моего опыта вряд ли достаточно для столь энергичного времяпрепровождения.

Мы расселись по автомобилям и вскоре затормозили в тупике у подножия скал возле древних водохранилищ. Должно быть, подумалось мне, мы свернули не на ту дорогу, – но все вышли из машин и принялись раздеваться. Спутники Леблана сняли головные уборы; мы же с незнакомцем предпочли остаться в пробковых шлемах.

– Пожалуй, оставим трости в машине, – сказал мсье Леблан.

– Разве они нам не пригодятся? – (Я все еще лелеял в памяти славные подъемы на холмы Уиклоу.)

– Сами увидите: будут только мешать, – заявил мсье Леблан.

Мы прислушались к его мнению.

И выступили в короткий путь. Впереди пружинистой, легкой походкой шел мсье Леблан. Бодро и целеустремленно он двигался прямиком к отвесной стене утеса – ни дать ни взять Моисей, вознамерившийся разломить камень в поисках воды. И впрямь: гладкое полотно скалы рассекала, словно молния, неглубокая раздвоенная трещина. Остановившись непосредственно под ней, мсье Леблан сделал резкий скачок вперед и тут же на большой скорости, без видимых усилий начал подниматься по утесу. Причем он не взбирался, а скорее взмывал. Его будто затягивали наверх, а ему самому оставалось только удерживать вертикальное положение, мягко цепляясь ступнями и пальцами за каменные выступы.

Точно так же, один за другим, из поля зрения исчезли все компаньоны Леблана. Мы с незнакомцем переглянулись.

– Вы там живы? – донеслось откуда-то сверху.

Мы приступили к подъему. Около получаса карабкались по той самой расщелине. За все время нам не попалось ни одной выемки, где бы можно было перевести дух или по крайней мере постоять в естественной позе. Оставалось только переставлять ноги с одного уступа на другой; шлемы ограничивали обзор двумя футами выше наших голов. И вдруг мы настигли группу Леблана, сидевшую на уступе.

– Разрумянились, – заметил мсье Леблан. – Подготовка у вас, как видно, хромает. Это восхождение пойдет вам на пользу.

Однако стоило нам остановиться, как у нас мелко задрожали колени. Мы сели отдохнуть. Когда же пришло время возобновить подъем, встать на ноги с первого раза не получилось. Суставы, казалось, переживали то состояние, которое порой наступает во сне, когда за тобой гонятся бородатые радиожурналистки, а колени перестают выдерживать массу тела.

– Мы решили вас дождаться, – продолжал мсье Леблан, – потому что впереди на маршруте будет одно коварное место. Пустяк, в сущности, если знать дорогу, но вам все-таки нужен проводник. Я, кстати, сам обнаружил это препятствие. По вечерам я частенько выбираюсь один в поисках коварных мест. Однажды на всю ночь застрял. Сперва надеялся отыскать дорогу при лунном свете. Но потом вспомнил, что ночь ожидается безлунная. Так и скрючился – в более чем стесненной позе.

Коварное место представляло собой огромный нависающий выступ раскрошенной, облупленной горной породы.

– На самом деле все очень просто. Смотрите на меня и повторяйте в той же последовательности. Правую ногу ставим вот сюда… – Речь шла об идеально гладкой, до блеска отполированной каменной поверхности. – Затем не спеша тянемся левой рукой наверх, пока не нащупаем опору. Растянуться надо прилично… вот так. Потом заводим правую ногу под левую – это самое трудное – и нащупываем опору с другой стороны… Правой рукой просто удерживаем равновесие… вот так. – Мсье Леблан завис над пропастью, частично скрывшись из виду. Все его тело будто приобрело какую-то клейкость. Он держался, как муха на потолке. – Вот в таком положении. Основное внимание на ноги, а не на руки – не подтягиваемся, а отталкиваемся… как видите, порода не везде прочная. – Для убедительности он сгреб горсть твердых, казалось бы, каменных осколков у себя над головой и с бренчаньем отправил вниз, на дорогу. – Теперь просто переносим вес с левой ноги на правую и поворачиваемся… вот так. – И мсье Леблан исчез из поля зрения.

Все кошмары, подстерегавшие нас на каждом шагу, до сих пор являются мне в страшных снах о той экспедиции. Примерно через час жуткого подъема мы все же достигли кратера. Далее нам предстоял переход через воронку по рыхлому пеплу, а затем подъем по другому краю к самой высокой точке полуострова. Здесь мы задержались, чтобы полюбоваться видом – действительно завораживающим, – после чего начали спуск на побережье. Этот последний этап разнообразило то обстоятельство, что теперь наш путь пролегал под жгучими лучами солнца, с полудня раскалявшего скалы до нестерпимого жара.

– Если долго висеть на руках, ожоги будут, – предупредил мсье Леблан. – Надо козленком перепрыгивать с камня на камень.

Наконец, часа через три этих мучений, мы оказались на берегу. Там нас поджидали автомобили и прислуга. Для нас уже накрыли чайный стол, разложили купальные костюмы и полотенца.

– Мы всегда купаемся здесь, а не в клубе, – сказал мсье Леблан. – Там у них стоит заслон от акул… а в этой бухте, кстати, только за прошлый месяц сожрали двух мальчишек.

Мы поплыли в теплое море. Тогда к кромке воды подбежал рыболов из арабов и в надежде на чаевые стал кричать нам об опасности купания. Хохотнув в ответ, мсье Леблан легкими, но мощными гребками устремился на глубину. Мы вышли на берег и оделись. Туфли мои пришли в полную негодность, а на шортах зияла дыра – результат падения на раскаленной осыпи и последующего соскальзывания на несколько ярдов вниз. В машине у мсье Леблана были наготове чистый белоснежный костюм, рубашка из зеленого крепдешина, галстук-бабочка, шелковые носки, туфли из оленьей кожи, расчески из слоновой кости, парфюмерный спрей и лосьон для волос. Мы угощались банановыми сэндвичами, запивая их крепким китайским чаем.

На обратном пути мсье Леблан для дополнительной остроты ощущений сам сел за руль. Не стану отрицать: это приключение было почище всех остальных.

На следующий день – в воскресенье, 14 декабря, – страдая от боли в мышцах, весь в синяках, ссадинах и солнечных ожогах, я отправился в Лахдж, где собирался провести двое суток в гостях у султана, а во вторник воочию лицезреть собрание старейшин-данников.

Мы – полковник Лейк (начальник политического отдела администрации), шофер и я – ехали, подпрыгивая на песчаных ухабах, в шестиколесном армейском грузовике вдоль заброшенного железнодорожного полотна, хранившего волнообразный рельеф в тех местах, где некогда лежали шпалы. За два часа мы добрались до лагеря[112]. Накануне сюда передислоцировали вновь прибывший аденский военный контингент. Судя по всему, разбить в данных условиях отвечающий стандартам бивуак весьма затруднительно; аллея сигнальных флагов вела к центру, вокруг которого были симметрично размечены места для палаток. С установкой палаток, как мы видели, тоже пришлось повозиться, не говоря уже о большом шатре кубической формы, где планировалось разместить дарбар наместника[113]; дул сильный горячий ветер; чтобы сдерживать неугомонный песок, по земле разбросали сено и тростник, но без особой пользы. В воздухе вихрились облака песчаной пыли.

К моменту нашего приезда как раз завершилась установка большого шатра; участники этой спецоперации отошли, чтобы полюбоваться своей работой. От них отделился старший субалтерн, чтобы нас поприветствовать.

– Слава тебе господи, управились. С пяти утра не покладая рук трудимся. Теперь можно и по стаканчику пропустить.

Во время его речи шатер сначала вздулся куполом, затем прогнулся и в конце концов рухнул; смиренные низкорослые арабы вновь приступили к работе и начали выкладывать из камней почти метровой глубины фундамент, способный удержать колышки в рыхлом песке.

После завтрака в палатке, оборудованной под офицерскую столовую, нам удалось немного вздремнуть, а потом мы с полковником Лейком проехали остававшиеся до города две мили. Ничего примечательного в этом арабском поселении не было: те же серо-коричневые домишки с плоскими крышами, те же запутанные переулки. Дворец султана, спроектированный по европейским стандартам, в размерах уступал крепости Гебби в Аддисе, однако превосходил ее в смысле планировки и ухоженности; перед дворцом красовались регулярные сады, а сам город окружали не только ярко-зеленые лужайки, но и рощицы кокосовых и финиковых пальм.

Завершенное не так давно строительство электростанции позволило провести электричество почти во все объекты городского значения. Это новшество – предмет несомненной гордости; дабы заострить на нем внимание приезжих, султан инициировал такой проект (довольно неудачный), как возведение нового гостиничного комплекса непосредственно над электростанцией. К счастью, он еще был недостроен, и нас направили в старый гостевой дом – стоящую на окраине, у кромки полей, симпатичную, но изрядно обветшалую виллу в псевдоевропейском стиле. Здесь полковник Лейк оставил меня на попечение араба-управляющего, предварительно выяснив, что в доме живут еще двое постояльцев – немецкие инженеры, занятые на службе у султана. Кроме них, в городе не было ни одного европейца.

Немцы появились примерно через час. Молодые люди – оба, как я узнал позже, в возрасте двадцати двух лет – вернулись с работы в комбинезонах; они говорили по-английски, один чуть лучше другого, но оба весьма бегло, громко и невнятно. Первым делом они извинились за свой внешний вид. Сказали, что им даже неловко вести со мной беседу: сперва надо принять душ и переодеться. На верхней лестничной площадке у них было оборудовано нечто вроде душевой. Скрывшись на несколько минут за шторкой из мешковины, немцы вдоволь наплескались и сошли вниз – нагие, мокрые и успокоившиеся. Они вытерлись, расчесали волосы, надели элегантные льняные костюмы и распорядились подавать ужин. Извлеченные из-под кроватей бутылки «Амстела» инженеры отнесли в душевую лохань охлаждаться и вскрыли в честь моего приезда банку зеленых слив. Очень дружелюбные и щедрые мне попались соседи.

На ужин подавали чрезвычайно острое мясное рагу и салат. Изысканностью здешняя кухня не отличалась, как поведали немцы, потому что управляющий, по их подозрению, обманывал и султана, и их самих, присваивая положенные им пайки и вместо этого закупая продукты более низкого качества; препираться, впрочем, они не планировали; их жалованья с лихвой хватало на то, чтобы дополнять свой рацион печеньем, пивом и консервированными фруктами, а любой конфликт с управляющим грозил, по-видимому, выйти им боком. Кроме того, они предупредили, что сами привыкли к местному питанию, но у меня оно может спровоцировать ряд нешуточных заболеваний. Вначале немцы постоянно страдали дизентерией и крапивницей; а вдобавок противомоскитные сетки, слишком короткие и дырявые, не справлялись со своей функцией. Так что малярии, считай, мне было не избежать. Да и салат, приговаривали они, накладывая себе щедрые порции, кишит возбудителями тифа.

Передаю эти сведения лапидарно и просто, как будто услышал их именно в такой форме. Беседа, однако, длилась на протяжении всего ужина и еще минут тридцать после его окончания. Мои соседи говорили наперебой, а когда в их рассказе возникали нестыковки, один старался перекричать другого.

– Мы потому так хорошо владеем английским, что постоянно общаемся на нем с друзьями-голландцами в Адене, – объяснили инженеры (но опять же с множеством неясностей, противоречий и лишних подробностей). – От них, собственно, и нахватались.

Несколько раз наша беседа прерывалась. Электрические лампочки временами тускнели, начинали мигать и гасли. Причем один раз мы так долго сидели без света, что все вместе отправились было на электростанцию – выяснять, что там творится. Однако стоило нам выйти на улицу, как в помещении снова загорелся свет, и мы смогли вернуться к беседе. Звание «инженер», как я понял, предполагало решение самых разнообразных задач. В тот вечер немцам трижды доставляли записки из дворца: в первой сообщалось о неисправности ватерклозета, починить который требовалось завтра с самого утра; во второй – о необходимости вытащить из сточной канавы один из новых тракторов султана Ахмеда (родного брата султана Лахджа), а в третьей – о постоянных перебоях со светом. Такие неурядицы аккуратно брались на карандаш и доводились до сведения инженеров.

Наутро мне предстояла аудиенция у султана. Его высочество, невозмутимого вида мужчина средних лет, выбрал для нашей встречи полуевропейский костюм: тюрбан, черный сюртук и белые льняные брюки. Как глава рода Фадли, наследных правителей из племени абдали, а также, пусть и недолго, бывших властелинов Адена, он, безусловно, занимает исключительно влиятельное положение в протекторате.

Во всей Южной Аравии дворец султана – это единственное по-настоящему надежное место. Ведь в Лахдже нет приглашенного советника по вопросам безопасности и даже не делается попытки создать внутреннее охранное ведомство. На территории, подвластной султану, его полномочия регулируются только традиционными нормами права его собственного народа.

На балконе с видом на дворцовые сады мы потягивали восхитительный кофе и через переводчика вежливо справлялись о здоровье друг друга и о здоровье наших близких. Я похвалил впечатляюще прогрессивный характер его столицы: здесь и электрификация, и водопровод, и автобусное сообщение; султан указал, что в смысле прогресса за Лондоном все равно не угнаться. Потом он завел речь о писательстве: от наместника, сэра Стюарта, ему стало известно, что я пишу книги; сам он, по собственному признанию, книгу пока не написал, зато его брат написал, причем очень хорошую, с которой я непременно должен ознакомиться до отъезда из Лахджа. Султан поинтересовался, как я устроился в гостевом доме; я ответил, что условия просто роскошные; он указал, что в смысле роскоши за Лондоном все равно не угнаться. К слову: в тот момент я, как и предрекали немцы-инженеры, весь чесался от крапивницы. Султану я сказал, что в сравнении с Лондоном жизнь здесь куда более спокойная. Султан сообщил, что вскоре увеличит количество автобусов. Мы распрощались, и меня сопроводили к султану Ахмеду Фадли.

Брат его высочества жил на противоположной стороне главной площади в небольшом особняке с балконом. Султан Ахмед уже принимал визитеров. В гостиной сидели британский чиновник из политического отдела администрации, тот самый субалтерн, который ранее наблюдал за обрушением шатра, призванного стать дарбаром наместника, и султан Хаушаби; в числе присутствовавших был также секретарь; на узкой лестнице теснились многочисленная челядь и стража.

Султан Хаушаби – видный молодой человек в пышном одеянии – явно был не от мира сего. Забившись в угол, он смущенно похохатывал и украдкой засовывал в рот молодые веточки жевательного ката. Родственницы нечасто позволяли ему выбираться за пределы собственных владений. Султан Ахмед, статный мужчина лет сорока, с высоким лбом интеллектуала и изысканными манерами, неплохо владел английским. Он вел благочестивый образ жизни, отдавая предпочтение научным занятиям. В своих владениях, почти таких же обширных, как у брата, он самостоятельно следил за пахотными угодьями, экспериментируя с новыми методами орошения, с новыми тракторами и удобрениями, с новыми видами сельскохозяйственных культур – ни дать ни взять просвещенный представитель английской земельной аристократии восемнадцатого века.

Он показал мне свою рукопись – жизнеописание династии Фадли со времен глубокой древности до кончины его отца (застреленного, к несчастью, в 1915 году британским часовым во время эвакуации Лахджа). Написанная изысканным каллиграфическим шрифтом, она была дополнена многочисленными родословными древами, выполненными красной и черной тушью. Султан Ахмед планировал издать несколько экземпляров для своих друзей и родных, не рассчитывая на большие объемы продаж.

От султана поступило предложение прокатиться. Когда он отдавал приказы, слуги целовали ему колени; где бы мы ни остановились, прохожие спешили приветствовать его таким же образом. У видавшего виды автомобиля – думается, это был один из шедевров немецких механиков, собравших данное транспортное средство из обломков побывавшей в авариях техники, – на капоте красовался герб из страусиных перьев; рядом с шофером сидел вооруженный охранник. Мы поехали в загородную резиденцию султана, которая находилась в паре миль от его дома, и прогулялись по садам, среди кустарников, цветущих в тени кокосовых пальм на берегу ручья. Он распорядился, чтобы для меня срезали букет, после чего садовники принесли большую охапку мелких, сладко пахнущих розочек и каких-то крупных белых копьевидных цветов с колючими листьями и удушающе едким ароматом, за которыми, как позже объяснили мне немцы, закрепилась слава афродизиаков, безотказно действующих на женщин. Кроме того, он подарил мне двенадцать горлянок дхальского меда; из них восемь впоследствии выкрал управляющий гостевого дома, который, не сознавая своего великодушия, избавил меня не только от терзаний по поводу этого непрошеного дополнения к моему багажу, но и от возможных угрызений совести по поводу моей неблагодарности.

Вечер я провел в компании немцев, мало-помалу выуживая из производимого ими звукового потока общие сведения об их незаурядной профессиональной биографии. В возрасте восемнадцати лет, окончив школу в Мюнхене, оба, как и многие их сверстники, отправились на поиски лучшей жизни. Выпускники разделились по двое, торжественно распрощались и разбрелись по всему свету. Лишенные каких бы то ни было средств к существованию, они могли полагаться только на обрывочные знания практической механики и врожденной, по их мнению, способности к языкам. Перебиваясь случайными заработками в автомастерских, они проделали путь через Испанию и Северную Африку в Абиссинию со смутным намерением когда-нибудь добраться до Индии. Два года назад, остановившись в Бербере, они прослышали, что султан Лахджа только что с позором выгнал за мошенничество своего инженера-француза; в надежде занять его место немцы пересекли залив, получили желаемое и по сей день состояли на службе у султана. Для его высочества они выполняли все виды работ: от ремонта проколотых шин до строительства железобетонной плотины в обмелевшем русле для орошения всех угодий султаната. Отвечали за электроснабжение и городской водопровод, чинили огнестрельное оружие дворцовых стражников, подготавливали чертежи и руководили строительством всех новых зданий, давали консультации по выбору сельскохозяйственной техники, своими руками установили дворцовый ватерклозет – единственный в своем роде на всю Южную Аравию. В свободное время друзья занимались восстановлением брошенных армейских грузовиков и переоборудованием их в автобусы. Опасались они только одного – как бы султану не взбрело в голову прикупить аэроплан; с этой техникой, считали они, общего языка им не найти. Пока что механики были всем довольны, но все же задумывались о скором переезде, памятуя об опасности Застоя Духа.

Султан Ахмед, совмещавший свои мирные занятия с должностью главнокомандующего армией, наутро проводил смотр почетного караула, добиваясь высокой степени единообразия в вооружении и снаряжении солдат. Задолго до прибытия наместника их выстроили на дворцовом плацу по такому же принципу, по какому уличный торговец раскладывает на прилавке клубнику: самый презентабельный товар – на видное место. Начиная со вчерашнего дня на лошадях и верблюдах прибывали старейшины-данники, которых расквартировывали по всему городу в соответствии с их рангом. Собравшись в парадной гостиной султана, средь мебели из мореного дуба и плюшевых драпировок, старейшины являли собой весьма примечательное зрелище. Никто из присутствующих, кроме членов семьи Фадли и министров, не пытался следовать европейской моде. Старейшины из глубинки облачились в лучшие, самые яркие наряды; чуть ли не у каждого на поясе висел инкрустированный драгоценными камнями меч старинной работы. Почти не разговаривая, они неловко переминались с ноги на ногу и подозрительно косились друг на друга, подобно мальчишкам в первые полчаса детского праздника. В своих владениях большинство приглашенных, несмотря на богатые родословные, вели скромный, доходящий порой до убожества образ жизни, поэтому на великолепие Лахджа они взирали с благоговейным трепетом; прибывшие из самых отдаленных районов несмело ступали босыми ногами по брюссельским коврам и таращились от смущения, ничем не напоминая проницательных киношных шейхов с соколиным взглядом. За время ожидания меня по очереди представили всем старейшинам, и с каждым я через переводчика обменялся парой фраз: спросил, долго ли они добирались, каковы виды на урожай и не оскудевают ли пастбищные угодья.

С прибытием делегации из Адена мы переместились в зал совета, где в рамках официальной церемонии старейшины были поочередно представлены по ранжиру; один за другим они пожимали руку наместнику, а затем усаживались в отведенное для каждого кресло. Поначалу излишняя застенчивость не позволяла некоторым в один заход пересечь весь зал, и они пытались отделаться робкими поклонами из дверного проема; шедшие позади, однако, напирали, вынуждая их потупить взоры, торопливо приветствовать наместника и трусцой продвигаться дальше. Все это походило на церемонию награждения победителей захолустных спортивных состязаний, где сэр Стюарт в роли жены сквайра и султан Лахджа в роли викария благожелательно, но твердо подвергали испытанию деревенских ребятишек. В голове не укладывалось, что каждый из этих столпов власти способен вести за собой воинов на поле боя и вершить правосудие на основании древнего путаного закона среди народности, насчитывающей то ли полторы тысячи, то ли двадцать тысяч душ.

С речами было покончено, банкет прошел гладко, и я поехал обратно в Аден, хотя по-настоящему дарбар начинался именно сейчас.

Жаль, что я не смог задержаться подольше, но мое пребывание в Адене подходило к концу. На следующий день лайнер «Эксплоратёр Грандидье»[114] отбывал направлением на Занзибар. Полтора месяца я был отрезан от информации, поскольку загодя распорядился, чтобы всю мою почту переадресовывали в Занзибар. Определенных планов у меня не было, но после встречи с тем немногословным юношей в Хараре я стал задумываться о том, чтобы пересечь Африку и добраться до западного побережья. И после некоторых колебаний решился на этот шаг.

Меня предупреждали, что для посещения Занзибара я выбрал самое неудачное время. Если путешественник, оказавшийся в тропиках, сетует на температуру воздуха, местные жители с насмешливой снисходительностью замечают: «Разве это жара? Вам бы приехать сюда в таком-то и таком-то месяце». Но по общему мнению, декабрь на Занзибаре – время неблагоприятное.

На протяжении всего моего пребывания меня душит жара; глаза застилает туман, коварно искажая силуэты, которые маячат, словно в клубах пара турецкого хаммама.

Живу я в Английском клубе. Каждый день с рассветом просыпаюсь от жары; лежу в полном изнеможении под противомоскитной сеткой и обливаюсь потом; мне требуется время, чтобы собраться с духом и перевернуть подушку сухой стороной кверху; потом приходит бой с чаем и ломтиками манго; какое-то время лежу без одеяла, в ужасе от предстоящего дня. Все движения приходится выполнять очень медленно. Потом я безвольно погружаюсь в сидячую ванну с холодной водой, но уже наперед знаю, что, не успев обсохнуть, тотчас покроюсь каплями пота. Одеваюсь в несколько подходов. В этом городе принято носить длинные брюки на подтяжках, пиджак, сорочку с галстуком-бабочкой, носки, ботинки из оленьей кожи – весь комплект. Управившись с половиной этого списка, я опрыскиваю голову одеколоном и сажусь под электрический вентилятор. В течение дня неоднократно повторяю эту процедуру. В такие моменты жизнь становится мало-мальски сносной. Иду завтракать. Буфетчик, уроженец Гоа, предлагает мне яичницу с беконом, рыбу, джем. Я ограничиваюсь папайей. Потом иду в библиотеку и читаю книги по местной истории. Пытаюсь закурить. Вентилятор сдувает хлопья тлеющего пепла на мой костюм, а курительная трубка, раскалившаяся на жаре, обжигает пальцы. Через открытое окно едва ощутимый ветерок приносит с улицы запахи гвоздики, кокоса и гнилых фруктов. Вчера вечером в порт зашло грузовое судно. Я посылаю боя в банк справиться о моей почте; для меня по-прежнему ничего нет. Делаю заметки об истории Занзибара; чернила растекаются в лужицах пота, капающего на лист бумаги со лба; на страницах учебника истории остаются потные отпечатки моих пальцев. Картотека рассыпалась, и теперь вентилятор гоняет формуляры по библиотеке. Обед подают рано. Как правило, компанию мне составляет молодой чиновник, который на время отсутствия жены, уехавшей домой, переселился в клуб. Я поддразниваю его тем, что с серьезной миной задаю ему вопросы, на которые – точно знаю – он не сможет ответить, например: «Предусмотрены ли законом какие-либо взаимные юридические права, связывающие французских подданных, проживающих на Занзибаре, и британских – на Мадагаскаре? В какой статье бюджета протектората прописана арендная ставка, уплачиваемая за владения султана на материке? Какая договоренность была достигнута между итальянским правительством и султаном в вопросе передачи побережья Сомалиленда ниже по течению реки Джубба?» Или же поднимаю темы, обсуждение которых – я знаю наверняка – поставит его в неловкое положение: «Высказывались ли члены торгового совета в пользу займа правительству Кении из казначейства Занзибара? Действительно ли султан сам оплачивает собственные почтовые расходы, а наместник – нет; действительно ли султан владеет иностранными счетами, которыми заинтересовалась администрация?» Мой сотрапезник демонстрирует чудеса выдержки и обещает в тот же день получить интересующие меня сведения по своим каналам. После обеда ложусь вздремнуть. Каждый день, ровно в четырнадцать часов сорок минут, слабый теплый бриз полностью стихает. Просыпаюсь от резкого усиления жары. Снова погружаюсь в ванну. Потом опрыскиваю голову одеколоном и сажусь под вентилятор. Чай. Иногда я хожу за благословением в собор – там прохладно. Иногда в компании молодого чиновника выбираюсь за город на автопрогулку – мы разъезжаем вдоль плантаций кокосовых пальм и гвоздичных деревьев, сворачивая в аккуратные деревушки, в каждой из которых имеется полицейский участок и больница. Иногда ко мне захаживает приятель-турок, с которым мы познакомились на лайнере по пути сюда; он рассказывает о прелестях жизни в Ницце и довоенной славе Константинополя; обычно его коротко стриженные волосы прикрывает феска, но в Ницце, сообщает он, феску приходится снимать, потому что его принимают за египтянина и дерут втридорога за любую мелочь. Потягивая лимонный сквош, мы планируем путешествие в Хиджаз.