Рассказы о жизни. Книга первая

После этого полагалось, отвесив земной поклон, подняться, но священник этого сделать не смог. Все его попытки встать на ноги не удавались, и он только нелепо переваливался с боку на бок, не переставая твердить:

— Простите мои прегрешения. Простите, православные…

Молящиеся не сразу сообразили, в чем дело, и никто не решился подойти к нему и помочь подняться. Мы, певчие, стоящие на клиросе, видели все это и, испытывая неловкость, ждали, чем же все кончится. Шли тягостные минуты. Потом кто-то из хористов решил позвать сторожа.

Сторож, протиснувшись сквозь толпу, хотел было взять батюшку под руки и помочь ему подняться. Но тут случилось такое, о чем, наверное, и до сих пор вспоминают старожилы тех мест. Отец Димитрий оттолкнул сторожа и обругал его такими словами, что в церкви вначале воцарилось тягостное молчание, а потом раздался взрыв хохота. Смеялись все, даже самые благочестивые прихожане. Под общий хохот «покаявшегося» батюшку-грешника подняли и помогли ему добраться до места.

Подобное происходило с отцом Димитрием не один раз. Однако вот что удивительно: почти все верующие, особенно женщины, находили оправдания неподобающим поступкам священника и по-прежнему со вниманием слушали его проповеди. Они искренне верили, что их батюшку «попутал нечистый». У меня и других моих сверстников, молодых рабочих, все это вызывало если не прямое осуждение, то хоть и молчаливый, но вполне определенный внутренний протест.

Однако я все еще продолжал искренне верить в божественное происхождение всего окружающего. Но вскоре мне попалась небольшая книжка, которая буквально перевернула все мое сознание, я словно прозрел — настолько убедительной и доказательной была эта книга, не прямо, а косвенно опровергающая сказки о сотворении мира, о рае и аде, о святых и ангелах и прочей чепухе. Это была книга французского астронома Камилла Фламмариона «Популярная астрономия».

Многое из того, что я тогда прочитал, забылось, но никогда не забудется чувство новизны, охватившее меня: вселенная безгранична, Земля и другие планеты вращаются вокруг Солнца, а звезды, усыпавшие ночное небо, — далекие миры! Может быть, и там, в глубинах мироздания, существует жизнь, такая же, как и у нас на Земле. Смешной и глупой показалась сказка о боге, о сотворении им мира, о рае и аде. Мне хотелось кричать об этом своем открытии, и я побежал к Семену Мартыновичу.

Наверное, у меня был очень возбужденный вид, потому что учитель почти испуганно спросил:

— Что случилось, Клим?

— Вы читали «Популярную астрономию» Фламмариона? — выкрикнул я ему. — Читали или нет?

— Ну конечно читал. А в чем дело?

Тут меня прорвало.

— Как же так? Вы, мой учитель, знали, наверное, не только об этой, но и о других таких же книгах, а их, очевидно, немало, и ничего мне ни разу о них не говорили. Вы слушали мои глупые рассуждения о боге и даже ни разу не намекнули мне о том, что это все выдумки, вы, вы — мой друг!

Семен Мартынович с трудом успокоил меня. Но и после этого я долго не мог забыть обиды.

Так совершенно неожиданно оказались в корне подорванными все мои прежние религиозные убеждения. Позднее я понял, что основой религии является темнота и невежество, что религия не терпит соприкосновения с наукой, так как при этом ее всегда и везде ждет неминуемый крах. Недаром знаменитый французский астроном Пьер Симон Лаплас на вопрос Наполеона I, почему при объяснении своей теории происхождения солнечной системы он ничего не сказал о всевышнем, ответил, что его выводы логически вытекают из научных данных и не нуждаются ни в какой иной гипотезе…

Я стал настойчиво искать любые научные книги по естествознанию, о происхождении человека и вселенной, о различных явлениях природы. Семен Мартынович открыл мне учение Чарлза Дарвина. Все это окончательно разрушало утверждения церковников о сотворении человека богом, о всемирном потопе и Ноеве ковчеге, всю выдумку о «семи парах чистых и семи парах нечистых».

Так я стал атеистом. (Интересно, что в дальнейшем разуверилась в боге и моя матушка. Но об этом более подробно я расскажу в свое время.) Теперь уж я не молчал, если речь заходила о боге. Серьезной поддержкой в этих спорах явилась для меня еще одна книга — французского географа и социолога Жана Жака Элизе Реклю «Земля». В ней было много сведений о природе нашей планеты, излагаемых с научно-атеистических позиций.

ПРИОБЩЕНИЕ К ИСКУССТВУ

Как-то в праздничный день мы, группа прогуливающихся молодых рабочих, натолкнулись на кучку людей, столпившихся вокруг чего-то, видимо, очень занимательного. Мы подошли и услышали музыку, доносившуюся из тесного круга. В центре толпы сидели гармонист и скрипач, бойко исполнявшие разные вальсы, мазурки, польки, народные песни. Они уже изрядно устали, а гармонист даже вспотел. Он умолк, и стал играть один скрипач. Чернявый, с блестящими глазами, он очаровал слушателей чудесной музыкой, каскадом мелодий, в том числе и таких, которые были известны лишь ему одному.

— Цыган это, Александр Васильев из строительной артели, — сказал нам один из слушателей.

После «концерта» мы пригласили скрипача с собой. Оказалось, что он уже около двух лет работает в артели каменщиков, а игре на скрипке научился с детских лет в родном таборе.

Через несколько дней Александр зашел к нам домой, но без скрипки.

Мы подружились. Я стал советовать Саше перейти из бригады каменщиков на постоянную заводскую работу, стать, как все мы, кадровым рабочим. Он согласился, но просил помочь ему устроиться.

Моя затея оказалась не из легких. Нужно было найти подходящую работу, упросить начальство, поручиться за цыгана. Помогли мои прежние знакомства. Через господина Краузе удалось устроить Васильева на завод. Веселый, общительный, он, поселившись в нашем бараке, вскоре стал любимцем обитателей этого густо заселенного теремка.

Барак располагался у самой дороги, по которой проходили на завод рабочие из новой колонии. Это были в большинстве своем бельгийцы — мастера, техники и рабочие прокатных цехов. Однажды, возвращаясь с работы, бельгийцы услышали доносившуюся из барака игру на скрипке. Они остановились, а затем один из них появился в дверях и на ломаном русском языке попросил разрешения войти. Мы пригласили их к себе. К сожалению, я сейчас не могу вспомнить, были ли это простые рабочие или же квалифицированные специалисты, но все они были, безусловно, интеллигентными и приятными людьми.

Игра цыгана поразила бельгийцев. Они засыпали его вопросами, просили играть разные вещи. Многих вещей Саша не знал и просил лишь напеть мотив. И тут же повторял любую мелодию. Расставаясь, гости просили Сашу приходить к ним в колонию.

Через несколько дней Васильев побывал у бельгийцев, а затем стал заходить к ним почти ежедневно. Иногда засиживался там так долго, что мы стали опасаться, как бы с ним чего не случилось. Он стал своим человеком у бельгийцев.

Однажды принес с собой большую трехрядную хроматическую гармонь.

— Для чего тебе гармонь? — спросил я. — Ведь ты и играть-то на ней не умеешь.

Цыган, тряхнув кудрями, широко улыбнулся.

— На время бельгиец дал, чтобы учился. Попробую.

— А ты ему что дал взамен?

— Ему ничего не нужно, — ответил Александр. — У него есть и скрипка, и гармонь. Но играет он неважно.

Прошло еще несколько дней, и вдруг наш цыган исчез. Сначала мы подумали, не переехал ли он на постоянное жительство к бельгийцам. Но и там его не было.

Стало ясно, что исчез Александр неспроста: позарился на трехрядку. А вскоре мы обнаружили, что вместе с ней он прихватил и некоторые наши вещи. Победила стихийная, бродячая натура. Остался нехороший осадок после этой неприятной истории. Мне пришлось краснеть перед господином Краузе. Он только покачивал головой, слушая мое сообщение.

После исчезновения Александра в бараке стало тоскливо. Все чего-то не хватало. Скрипач пробудил в нас тягу к прекрасному, именуемому искусством. Именно в это время и возник театральный кружок.

Мы, молодые рабочие, вместе с группой заводских интеллигентов считали себя артистами, нам льстила известность на заводе, как-никак, но мы все же «блистали» на подмостках нашего самодеятельного театра и наши друзья — доменщики, литейщики, сталевары, вальцовщики, электрики, слесари, строители и представители других профессий горячо аплодировали нашей игре.

Вспоминается и еще одно интересное знакомство с людьми из мира искусства.

Однажды, когда я еще служил в конторе завода, недалеко от станции Юрьевка появился передвижной цирк. В то время такие цирковые труппы часто переезжали с места на место. Артистов в труппах было немного, и поэтому к участию в представлениях привлекались иногда и местные жители, конечно после некоторой подготовки. Публика, разумеется, этого не знала и все принимала за чистую монету.

Проходя мимо циркового балагана, я стал смотреть, как наряжается клоун и что делают остальные циркачи. Заметив меня, руководитель труппы поманил меня пальцем.

— Ты откуда, как тебя зовут, парень? — спросил он.

— Климом, — ответил я, — служу в конторе завода.

— Вот это и хорошо, Клим. Завтра я буду в вашей конторе, тогда поговорим подробно. Ты нам как раз и нужен. Хочешь заработать немного?

— А что делать-то? — осведомился я, предполагая, что нужно будет, очевидно, что-нибудь таскать или копать, так как они устанавливали какой-то помост и другие приспособления для предстоящего представления.

— А вот завтра узнаешь, — ответил он, — все подробно тебе расскажу. А сейчас мне некогда.

На следующий день хозяин цирка появился у нас, в заводской конторе, и просил нашего сторожа доложить о нем главному бухгалтеру.

«Господин циркач», как мы его назвали, попросил у бухгалтера разрешения распространить на заводе афиши о выступлении цирковых артистов. Затем он попросил меня зайти к нему вечерком.

Разговор с «господином циркачом» был весьма кратким. Он объяснил мне, что в цирковых номерах многое строится на секрете. Зрители не должны ни о чем догадываться, иначе у них пропадает всякий интерес. Спросив меня, могу ли я хранить секреты, он начал приобщать меня к делу.

— Тебе придется уснуть, конечно, условно. Ты просто притворись спящим, и, как бы тебя ни звали, ты не должен подавать виду, что слышишь.

Началась репетиция. Он вскрикивал, задавал вопросы, но я «спал». После этого он пошел за полог и вынес оттуда широкую ярко-зеленого цвета рубаху и синие шаровары. Под правым рукавом рубахи имелась незаметная прореха.

— Вот твой наряд, в котором ты будешь выступать. Но сначала я тебе покажу еще кое-что.

Сказав это, он принес небольшой стальной прут с приделанным к нему приспособлением в виде лошадиной седелки. Это сооружение, имевшее на сгибе мягкие шерстяные прокладки, он прикрепил ремнями к моему правому боку, а второе, чуть поменьше, прикрепил на левой моей ноге, почти у самого колена.

— А сейчас одевайся, — скомандовал он, — и пойдем на арену.

Я надел штаны и рубаху, и он повел меня в другое помещение. На помосте, устроенном из довольно толстых досок, стоял тонкий железный шест и рядом с ним скамейка. Он велел мне стать на нее. Быстро и ловко зацепив надетое на меня приспособление за какой-то совершенно незаметный выступ на шесте, он сказал:

— Я буду сейчас говорить всякие слова, а ты постепенно «засыпай».

Он начал размахивать руками, что-то говорить; я, закрыв глаза, стал «засыпать». В это время раздались какие-то выстрелы, потом хохот, но я уже «ничего не слышал»: я «уснул».

После этого «господин циркач» развел в стороны мои руки, наклонил мое тело перпендикулярно шесту. Со стороны, видимо, казалось, что я вишу, ни на что не опираясь. Затем он «разгипнотизировал» меня и медленно поставил на ноги.

Прорепетировав со мной все это несколько раз, он одобрительно посмотрел на меня и весело сказал:

— Вот так и будем делать во время представления. А теперь давай займемся еще одним номером.

Теперь он надел на меня медвежью шкуру со страшной медвежьей мордой и учил ходить на четвереньках, вставать на дыбы, откликаться на различные команды, смешить народ. После этого номера мне надо было незаметно появиться среди публики и, когда он начнет вызывать желающих загипнотизироваться, выйти на помост. Я согласился все это проделать.

Дав мне в задаток несколько копеек, он пообещал остальные деньги заплатить после представления.

В день представления на знакомую поляну, где расположился балаган, повалил народ. Я тоже побежал туда, но и виду не подал о нашем замысле, нарочно расспрашивал знакомых, что там будет.

— Ишь чего захотел — раньше времени все узнать, — говорили некоторые. — Вот подожди — увидим.

Незаметно я прошмыгнул за цирковой балаган. На импровизированной сцене честно выполнил все, что от меня требовалось: в медвежьей шкуре ревел, вставал на задние лапы, плясал под губную гармошку. Все весело смеялись, а меня так и подмывало скинуть эту шкуру и выкинуть перед зрителями какое-нибудь замысловатое коленце — просто так, от себя.

Затем незаметно я проник в толпу. Но, увлекшись, забыл, что я должен сам вызваться и выйти на подмостки. Но хозяин увидел меня в толпе и, как будто мы с ним никогда не виделись, обратился ко мне:

— Эй, мальчик в зеленой рубахе, может быть, ты хочешь испытать счастье?

Те, кто были рядом со мной, весело заулыбались, стали подталкивать меня:

— Иди, иди, Клим! Нечего бояться. Валяй!

Получилось даже лучше, чем было задумано. Подталкиваемый знакомыми ребятами, я взошел на подмостки. Вначале я «заснул», потом повторял все, что мне «внушал» «гипнотизер». В заключение меня взяли на руки два цирковых артиста и поднесли к шесту, обвили мою руку вокруг него, и я «повис» в воздухе, а затем оказался и совсем в горизонтальном положении.

Зрители долго восхищались «чудесами» и не давали мне прохода, расспрашивая, как это я ничего не чувствовал, когда со мной творилось такое. Разумеется, я никому не выдал тайну и «удивлялся» не меньше их — неужели это было со мной на самом деле, уж не врут ли?

После, когда я уже играл в самодеятельном театре, я рассказал товарищам про этот случай, и мы долго смеялись над этой забавной историей. Когда же мне удавалась та или иная роль, ребята подшучивали:

— А что ему, Климу? Он и медведем стать может!

Участие в театральном кружке и в любительских спектаклях развивало нас, молодых рабочих, расширяло наши познания, приучало ценить силу и яркость мысли, живого слова, находить пути к сердцам людей. Все это пригодилось нам в нашей дальнейшей идейной закалке и в проведении агитационной работы среди заводских рабочих, в общении с населением, в политической борьбе против царских жандармов и полицейских ищеек, когда надо было перехитрить и обмануть врага.

Не знаю, как для других моих товарищей, а для меня особое значение имело общение в кружке и вне его с учителями, передовыми рабочими, заводскими служащими. У них я почерпнул очень многое, и не только знания, но и навыки внешней культуры, умение за позой и одеждой человека видеть его ум, сердечность и другие человеческие качества.

Между прочим хочется сказать, что участие в любительских спектаклях и постоянное общение с учителями и с нашими зрителями — рабочей массой столкнули меня и с той стороной жизни, с которой мне до сих пор не доводилось встречаться. Я имею в виду знакомство с одним из представителей заводской полиции — приставом Грековым. Оно сыграло в моей жизни исключительную роль, и я расскажу об этом в следующей главе.

ВСТРЕЧА С ПРИСТАВОМ

Обычно мы, небольшая группа рабочих завода ДЮМО, встречались в школе, где работал С. М. Рыжков, или в новой заводской школе, где занимался наш драматический кружок. Нередко мы засиживались за полночь за чтением какой-нибудь новой пьесы или слушая устные рассказы кого-либо из учителей о жизни писателей и знаменитых артистов. Часто на этих сборах мы обменивались различными новостями, впечатлениями о прочитанных книгах. Учителя расспрашивали нас о заводской жизни, а мы их — обо всем, что интересовало наши любознательные души. Иногда учителя приглашали нас на школьные вечера, новогодние праздники.

Участие в любительских спектаклях и импровизированных вечерах отдыха, где были и песни, и танцы, и декламация, еще больше сблизило нас. Время от времени кто-либо из учителей приглашал нас на чашку чая. Туда приходили другие учителя, и мы долго и интересно беседовали на разные темы. Очень часто заходила речь о заводских делах и о различных событиях, происходивших в стране. Мне казалось, что учителя не случайно рассказывают нам об этом, а для того, чтобы мы передали все это другим — своим заводским товарищам. Время стерло из памяти фамилии и имена многих из них, но до сих пор как живые проходят передо мной веселый учитель и лихой танцор Гаврило Фесенко и молоденькая, задорная, совсем еще юная учительница Анна Романовна Шустова. Они были обычно душой любой дружеской вечеринки.

Учительские коллективы Васильевской и заводской школ и молодежь, общавшаяся с ними, видимо, давно привлекали внимание полиции, но я как-то не догадывался тогда об этом. Не вызывали у меня никаких размышлений и посещения школьной библиотеки местным городовым. Он входил без стука, переминался с ноги на ногу, поеживался и, обращаясь к Семену Мартыновичу, смущенно говорил:

— Не найдется ли у вас чего почитать, ну… чтобы поинтереснее?

Затем он уходил и через какое-то время вновь входил без предупреждения и просил «переменить книжечку»: оказывается, уже «читал» раньше взятую книгу или в ней было мало картинок. Семен Мартынович усмехался и давал городовому новую книжку. Вслух эти визиты он не комментировал, а я по своей юношеской наивности не придавал им никакого значения и вообще относился к полиции как к чему-то неизбежному, призванному следить за порядком, задерживать буянов и отводить их в участок. Но вскоре случай свел меня с полицией лицом к лицу, и это событие явилось в какой-то мере поворотным в моей жизни.

Однажды во время летних каникул мы, группа молодежи, шли к школе, на репетицию. Были тут и заводские ребята, и некоторые парни из семей «дворовых» — работников поместья Алчевского, которых, как я уже отмечал, местные жители в шутку называли дворянами. Проходя мимо почтово-телеграфной конторы, мы поздоровались со знакомым почтмейстером и членами его семьи, расположившимися на террасе, примыкавшей к служебному помещению. Возвращаясь вскоре из школы, мы, естественно, прошли мимо, даже не взглянув в сторону отдыхавшей компании, чтобы не быть назойливыми. Однако за этот срок там, на террасе, появилось новое лицо, и его глубоко оскорбила и возмутила наша «непочтительность». Это был полицейский пристав Греков. Мы еще не знали его в лицо, так как он сравнительно недавно появился в наших местах. Он грозно выкрикнул какие-то ругательства и, поскольку из всей группы молодежи один я не обратил на это никакого внимания, обрушил весь свой гнев на мою, видимо показавшуюся ему особенно независимой, персону.

— Эй, ты, — закричал он еще более зычно, — остановись!

Остановились мы все сразу, так как никто не знал, к кому, собственно, относился этот окрик. Соскочивший со ступенек Греков уже бежал к нам и, ворвавшись в нашу группу, потянулся прямо ко мне. Он схватил меня за пиджак и рубаху у самого ворота. Рябое лицо его налилось кровью.

— Ты почему, мерзавец, не поздоровался?

Я попытался вырваться из его цепких рук и насколько мог спокойно произнес:

— Кто вы такой? Я вас впервые вижу.

Эти слова, наверное, еще больше подлили масла в огонь: как это так, какой-то сосунок не знает свое начальство, не знает Грекова! И он рванул меня к себе, намереваясь расправиться со мной по всем правилам зубодробительного искусства.

Я вовсе не собирался давать себя в обиду. Схватив его за воротник, я в свою очередь рванул обидчика. Тогда Греков стал кричать и звать на помощь полицию. Из-за угла почтово-телеграфной конторы выскочили двое полицейских. Увидев их, пристав приказал:

— Взять этого мерзавца и отвести в полицию. В подвал!

Полицейские дружно набросились на меня, скрутили мне руки, пустили в ход кулаки. Греков также несколько раз ткнул меня кулаком в шею. Вырвав одну руку, я хотел отплатить ему тем же, но полицейские схватили меня, заломили руки за спину и чуть не волоком потащили в заводское полицейское управление. За углом, скрывшись от глаз толпы, они основательно меня избили, а затем привели в околоток.

Вскоре меня увели в какой-то подвал и втолкнули в крохотную клетушку, куда едва проникал свет через маленькое подвальное оконце. В чуланчике было голо и пусто, лишь у стены стояла узкая скамейка. Привыкнув к полутьме и оглядевшись, я присел на скамью и стал ждать, что меня вызовут и наконец-то объяснят, в чем дело. Но никто за мной не пришел, и я до утра просидел, так и не сомкнув глаз.

Все во мне кипело: за что, думалось мне, схватили меня эти полицейские грубияны, что я сделал плохого, в чем провинился, как же можно чинить такой произвол, попирать человеческое достоинство! Хотелось расшвырять по кирпичику этот душный подвал, ответить обидой на обиду, пожаловаться на допущенную несправедливость. Однако я совсем не представлял, кому можно пожаловаться.

Лишь около десяти часов утра я услышал, как лязгнул замок. Передо мной появился полицейский, один из тех, кто потчевал меня зуботычинами. Он повел меня в кабинет пристава.

Господин Греков, главное полицейское начальство завода ДЮМО, предстал предо мной во всем своем неприглядном облике. Поражала какая-то тупость в его взгляде, самоуверенность и нахальство. Из его вопросов и по тому, как он воспринимал мои объяснения, я убедился, что он к тому же безмерно глуп, и я, малограмотный тогда паренек, как-то неожиданно почувствовал свое умственное и моральное превосходство над этим злым и нахальным «крючком» (так называли в ту пору полицейских городовых).

Злобно и нагло оглядев меня с ног до головы, Греков зевнул и, почесав пятерней затылок, угрюмо спросил:

— Ну, что, понравилось?

— Если бы вас посадили в такое грязное и унылое место, — ответил я, — то и вы, наверное, сказали бы то же самое: не понравилось.

— Ишь ты какой, — скривился Греков. — Слишком вольно ведешь себя.

— Нет, я ничего плохого вам не сделал, — сказал я, и во мне вдруг снова вспыхнула резкая неприязнь к атому невежественному держиморде. — А вот вы действительно вольно ведете себя, а вчера показали себя настоящим нахалом.