Воспоминания уцелевшего из арьергарда Великой армии

Генерал Гуре —   начальник штаба;

Командиры дивизий —   генералы Ледрю и Разу;

Бригадные генералы —   1-я дивизия —   Жангу, Леншантен и Брюни, 2-я дивизия —   Жубер и д’Энен;

Две бригады легкой кавалерии —   Берман и Вальмабель;

Артиллерия —   Фуше.

1-я дивизия состояла из 24 полка легкой пехоты и 46-го и 72-го линейных пехотных полков.

2-я дивизия состояла из 4-го, 18-го и 93-го линейных пехотных полков.

4-м полком командовал полковник Фезенсак —   автор этих строк. 18-м и 93-м —   полковники Пеллепорт и Бодэн.

Третья пехотная дивизия, состоявшая из вюртембержцев, находившихся под командованием генерала Маршана, уменьшилась до 1000 человек. Когда кампания только начиналась, ей командовал принц Вюртембергский. Император строго упрекал его из-за чрезвычайно низкого уровня дисциплины его подчиненных, да еще и французы сильно преувеличили эти сведения. Принц Вюртембергский стремился навести порядок, но, поскольку только благодаря мародерству можно было выжить, его голодающие солдаты разбежались кто куда, а сам принц, больной и расстроенный, покинул армию.

4-й линейный, образованный в первые годы революции, прошел все кампании в Германии, и в списке его полковников числился Жозеф Бонапарт.

В тот период времени, когда я стал командиром полка, офицеры подразделялись на три класса: первый, состоявший из выпускников военного училища —   были инициативны и образованы, но неопытны. Кроме того, они были еще очень молоды и незрелы, и уже начали уступать чрезмерным нагрузкам этой утомительного кампании. В то же время, второй класс состоял из старых унтер-офицеров, полное отсутствие образования которых не позволяло им продвигаться по карьерной лестнице, но они были назначены на офицерские должности, чтобы служить примером для молодых и восполнить огромные потери этой ужасной кампании.

3-й, и наименее многочисленный класс являлся чем-то средним между первыми двумя —   он состояла из образованных офицеров в самом расцвете своих сил —   приобретших жизненный опыт и воодушевленных благородным стремлением отличиться и сделать свою карьеру.

Генерал Ледрю, командующий 1-й дивизией, долгое время занимавший этот пост, был прекрасно знаком со всеми деталями службы, как в условиях мира, так и войны.

Генерал Разу, командующий 2-й дивизией и военный с большим опытом, был настолько близорук, что вынужден был полагаться на помощь своего окружения, чтобы различить даже самые близкие объекты. Это не могло не отражаться на уверенности в его действиях во время боя.

Еще я могу упомянуть бригадных генералов Жубера —   офицера среднего уровня, и генерала д’Энена; долгое тюремное заключение в Англии уничтожило в последнем солдата.

Полковники были в большинстве своем хорошими солдатами. Полковник Пеллепорт, который пришел в 18-й полк в качестве добровольца, сделал в нем карьеру и теперь им прекрасно руководил.

Но главное преимущество 3-го корпуса состояла в том, что им командовал маршал Ней, чьим мужеством, настойчивостью и присутствием духа, мы будем в дальнейшем иметь столько поводов восхищаться. В первый же день я был как малочисленностью, так и истощенностью солдат корпуса. Сидя в штабе, мы видели только цифры и совершенно не задумывались об их сути, и потому не имели правильного представления о том, каково было реальное состояние армии. Теперь, приняв командование полком, я должен был изучить все детали и реально осознать весь тот масштаб проблем, о которых я раньше имел весьма слабое представление. Из тех 2800 солдат, которые составляли 4-й полк при пересечении Рейна, в настоящее время осталось только 900. Таким образом, четыре батальона были переформированы в два, и в каждой роте было вдвое больше офицеров и сержантов. Одежда солдат была в очень плохом состоянии, особенно обувь. У нас все еще имелось немного муки, а также несколько овец и коров, но эти ресурсы угрожающе быстро таяли. Для того чтобы пополнять их, нам приходилось постоянно перемещаться, и в течение двадцати четырех часов мы полностью исчерпывали запасы нового, занятого нами места. То, что я подробно рассказываю о своем полке, касается и других полков 3-го корпуса, особенно почти полностью уничтоженного вюртембергского. Таким образом, можно уверенно заявить, что корпус, который первоначально состоял из 25 000 солдат, в настоящее время не насчитывал и 8000. Среди множества выбывших из полков по причине ранения в разных боях офицеров, особенно ощущалось отсутствие полковников 46-го, 72-го и 93-го полков. Никогда еще мы не несли такие тяжелые потери, и никогда еще боевой дух армии не был настолько поколеблен. Солдаты были мрачны, и гнетущая тишина заменила собой веселые песни и смешные истории, которыми прежде солдаты развлекали себя во время марша. Офицерам и самим было неспокойно, их чувства долга и чести притупились, и это уныние, свойственное разбитой армии, было весьма необычным после решительной победы, открывшей нам врата Москвы.

Но мы продолжали идти вперед, тремя колоннами, в том же порядке, в котором мы шли, до битвы у Бородино.

Король Неаполя король шел в авангарде с кавалерией, 1-м и 3-м корпусами. Императорская Гвардия генштаб за ним.

5-й корпус шел справа.

4-й —   слева.

В целом марш проходил в полном порядке —   генералы и офицеры всегда были во главе своих войск.

Генерал Кутузов, полагая, что больше не сможет защищать Москву, отозвал свой авангард, и ушел по Тверской и Владимирской дорогам, оставив столицу открытой.

13-го сентября французская армия стояла бивуаком в Перхушково, а на следующее утро ее авангард вошел в Москву. Несколько московитов пытались защитить Кремль, но вскоре они были разогнаны. Авангард продолжил свой марш и прошел через весь город. Император со своей Гвардией устроился в Кремле. 1-й и 3-й корпуса стояли в четверти лье, им было приказано не входить в город. И хотя мы находились достаточно далеко от завоеванной нами древней столицы, тем не менее, достаточно близко, чтобы испытать чувство восхищения от ее размеров, ее многокрасочных крыш, церковных куполов, а также бесконечного разнообразия ее многочисленных дворцов и других зданий. Мы считали этот день одним из счастливейших, потому что он знаменовал собой конец нашего похода, поскольку победа в битве под Москвой и ее захват означали конец войны.

Но эти сладкие ожидания были разрушены беспрецедентным в истории мира событием, который доказал, что с русскими договор невозможен. Город, который они не смогли защитить, они сожгли собственными руками.

Пожар этот был подготовлен заранее. Губернатор Ростопчин собрал огромное количество горючих материалов, якобы для того, чтобы построить воздушный шар, который должен был сжечь своим огнем всю французскую армию. В то же время его прокламации, уверяли жителей Москвы, что на самом деле русская армия побеждает. У Смоленска французов избили, у Москвы-реки им нанесли тяжкое поражение, и если русская армия сейчас отступает, то это только для того, чтобы занять лучшую позицию и получить подкрепления. Но, несмотря на эти заверения, знать покинула Москву, архивы и сокровища империи были вывезены, а когда французская армия предстала перед вратами города, правду скрыть стало уже невозможно. Одни жители обратились в бегство, другие остались в своих домах, веря в то, что французы —   в собственных интересах —   пощадят Москву. Утром 14-го, губернатор собрал около трех или четырех тысяч человек —   главным образом, из низов общества, а, кроме того, среди них было несколько преступников, которых специально отпустили на свободу для данного дела. Им раздали горючие вещества, и полицейским было приказано развести их по городу.

Уничтожение пожарных насосов и бегство гражданских властей вслед за армией послужили сигналом к поджогу города.

Наш авангард, пройдя через весь город, нашел его почти совершенно обезлюдевшим. Жители, запершись в своих домах, там ждали нашего решения об их судьбе. Едва Император утвердился в Кремле, когда вспыхнул Базар[52], —  огромное здание, в котором находилось более 10 000 лавок. И весь следующий день, и все последовавшие за ним все кварталы города полыхали. Сильный ветер способствовали быстрому распространению пожара, его невозможно было остановить из-за столь безжалостного уничтожения пожарных насосов. Правда, некоторые из поджигателей были пойманы и тотчас расстреляны. Они заявляли, что они лишь выполняли приказ губернатора, и безропотно встретили свою судьбу. Дома теперь грабили активнее, отбросив всякую щепетильность, ведь в противном случае они были бы просто поглощены огнем, и, к сожалению, это разграбление сопровождался эксцессами, которые всегда бывают в таком случае. Океан огня, который мы видели из нашего лагеря, тревожил нас, и я решил посетить наш штаб, чтобы выяснить обстановку.

Я вошел в город один, но вскоре огонь перекрыл мне дорогу к Кремлю. Тем не менее, ни опасность гореть заживо, ни погибнуть в руинах сгоревшего дома, не снизили жажды грабежа. По улицам бродили местные жители —   изгнанные из своих домов нашими солдатами и пожаром. Одни предались отчаянию, другие были мрачны и молчаливы. Я вернулся в лагерь глубоко тронутый тем, что я видел, и решил уделить все свое внимание своему полку, чтобы максимально облегчить его жизнь и по возможности избавить от страданий, которых я был не в силах устранить совсем. Три дня прошли в инспекциях и смотрах. Я встретился с каждым офицером индивидуально, и лично сам ознакомился с послужным списком каждого из них. Я ознакомился, насколько позволяло наше положение, со всей структурой полка, и свет московского пожара сопровождал все эти мероприятия. Все входы в город были перекрыты, но, поскольку грабежи продолжались, а Москва была нашим единственным источником провизии и других ресурсов, было ясно, что те, кто придут последними умрут от голода. В молчаливом согласии с полковником 18-го полка, мы позволили нашим солдатам принять участие в грабежах. Ведь, в конце концов, необходимо было приложить немало труда, чтобы принести хоть что-нибудь. Возвращаясь, наши солдаты должны были пройти через лагерь 1-го корпуса, стоявшего непосредственно перед нашим, и сохранить свою добычу они могли только выдержав либо нападения его солдат, либо Императорской Гвардии, гренадеры которой хотели унести с собой буквально все. Возможно, никто не участвовал в разграблении города меньше чем мы. По истечении шести дней пожар прекратился, поскольку гореть уже было нечему. Девять десятых Москвы исчезло с лица земли, и Император, который на время пожара удалился в Петровский замок, снова вернулся в Кремль и там ждал переговоров о мире, на который все еще надеялся.

Тем не менее, не обескураженный потерей Москвы, император Александр усмотрел в ее захвате дополнительный повод для продолжения войны.

Генерал Кутузов, справедливо полагая, что после выхода из Москвы, мы направимся на юг, ушел с Владимирской дороги, и, обогнув Москву, пошел на Калугу и Тулу. Этот марш, озаряемый светом московского пожарища, крайне озлобил русскую армию. Кутузов остановился у Нары, в двадцати пяти лье от Москвы, построил там новые редуты, и таким образом перекрыл подходы к Калуге и Туле. Поэтому, чтобы попасть в южные провинции, нам нужно было победить во второй раз. В то же время русская армия восполнила свои потери за счет новобранцев, пополнила свои ресурсы, и, обновившись, обрела новый боевой дух. Пока русские готовились к новым боям, тема мира была основной темой наших разговоров на аванпостах, и он все еще верил в заключение мирного договора. Король Неаполя в сопровождении авангарда напал на Калугу, где находился укрепленный лагерь русских, а 3-му корпусу было приказано идти на север, на Тверскую и Владимирскую дороги, где находился неприятельский обсервационный корпус.

Впервые во главе своего полка я шел по руинам Москвы. Это было ужасное, и в то же время необычайное зрелище. Одни дома были разрушены до самого фундамента, от других остались почерневшие от дыма и копоти стены. Улицы завалены всевозможными обломками и ужасный запах гари. То тут, то там нам попадались либо особняк, либо храм или дворец, а вокруг —   руины и полная разруха. Церкви, особенно, с их разноцветными куполами, пышностью и разнообразием их форм, напоминали нам о былой красоте Москвы. Теперь они стали убежищем для тех, кого наши солдаты выгнали из их уцелевших домов. Эти несчастные, блуждающие, словно призраки среди руин и одетые в лохмотья, прибегали к наиболее тяжким способам, чтобы продлить свое жалкое существование. Иногда они ели сырые овощи, найденные в садах, а иногда разрывали на мелкие куски трупы валявшихся на улицах мертвых животных. Некоторые из них прыгали в реку, чтобы спасти хотя бы часть зерна, выброшенного их согражданами в воду, и которое теперь пребывало в состоянии брожения. Бой барабанов и звуки военной музыки, которые сопровождали наш марш, сделал это зрелище еще печальнее, отождествляя триумф с разрушениями, страданиями и смертью. Пройдя через весь этот огромный город, мы были расквартированы в деревнях на Ярославской и Владимирской дорогах. Меня поселили в усадьбе Кусково, принадлежавшему графу Шереметьеву, человеку неслыханно богатому и баловню судьбы. Его очаровательный дом был разграблен так же, как и другие. Исчерпав ресурсы этой деревни, мы вновь вошли в Москву, и были размещены в пригороде по Владимирской дороге.

Через этот пригород, расположенный в северной части Москвы, протекает река Яуза, впадающая в Москву-реку в центре города. Большинство домов здесь от других отделяют сады или ухоженные участки земли; имелось тут несколько дворцов: остальные дома были построены из дерева. Поскольку почти все они погибли в огне, нам пришлось поселять наши роты на значительном расстоянии друг от друга. Я находился в центре квартала, занимаемого моим полком и вместе со старшими офицерами жил в большом и неплохо сохранившемся каменном особняке. В бальном зале этого дома жило около сорока местных жителей. Я приказал своим солдатам защищать их и как можно более стараться смягчить их страдания. Но что же мы, которые испытывали недостаток во всем, могли еще сделать для этих бедных людей?

С большим трудом мы могли теперь купить черный хлеб и пиво, мясо стало редкостью. Мы отправляли хорошо вооруженные отряды за крупным рогатым скотом в окрестные леса, в которых прятались крестьяне, но очень часто эти отряды возвращались ни с чем. Таково было мнимое изобилие, которое мы приобрели, разорив город. И хотя хлеба и мяса не было, ликеры, сахар и сласти имелись в огромных количествах. Мы щеголяли в мехах, но не было ни обычной одежды, ни обуви, и мы стояли на пороге смерти от голода, хотя и с бриллиантами, драгоценными камнями и другими предметами роскоши окружавшими нас. Обнаружив, что множество русских солдат бродит по улицам Москвы, я арестовал пятьдесят человек, а затем отвел их в штаб.

Генерал, которому я доложил об этом, сказал, что я мог спокойно расстрелять их всех, и разрешил мне поступать так в будущем. Я никогда, однако, не воспользовался этим его разрешением. Нетрудно представить, как беспокойно было в Москве в период нашего там пребывания. Любой офицер и любой солдат могли бы рассказать что-нибудь об этом. Одной из самых ярких историй является та, что повествует о русском, который прятался в руинах какого-то дома и был найден французским офицером. Офицер жестами дал ему понять, что он будет защищать его, и так и поступал некоторое время, но, будучи позже при исполнении приказа, на вопрос другого командующего патрулем офицера он довольно необдуманно ответил: «Я рекомендую вам этого господина». Тот же, вложив совершенно иной смысл в эту рекомендацию и тон, в котором она была высказана, немедленно приказал расстрелять этого несчастного как поджигателя.

В первые дни пожара, молодой немец, студент-медик, нашел убежище в моем бивуаке. У него почти не было одежды, и, казалось, он совершенно потерял голову. В течение трех недель я заботился о нем. Он был очень благодарен мне за это, но ничто не могло излечить его от страха. Однажды я шутливо предложил ему записаться в мой полк. В тот же вечер он исчез, и больше я его никогда не видел.

А русская армия ежедневно укрепляла свои силы, стоя на берегах Нары, и различные партизанские отряды, которых было очень много в окрестностях Москвы, становились все смелее и активнее.

Город Верея подвергся внезапному нападению, а его гарнизон уничтожен. Некоторые войсковые подразделения а также обозы больных и раненых, стремящихся попасть в тыл, были отрезаны от Смоленской дороги. Казаки нападали на наших фуражиров, а крестьяне охотились на мародеров-одиночек. Король Неаполя, лишившийся почти всех лошадей, и солдаты которого были вынуждены питаться только кониной, каждый день посылал к Императору, умоляя его либо подписать мир, либо позволить ему отступать. Но Наполеон ничего не желал ни видеть, ни слышать, и взамен, его генералы получили только весьма странные приказы в ответ на свои просьбы. Например, навести порядок в Москве и защитить крестьян, чтобы они могли привозить свои товары на рынки, и это в то самое время, когда все окрестности были разорены этими же крестьянами, вставшими с оружием в руках против нас самих. Опять же, был отдан приказ закупить 10 000 лошадей в стране, где больше не существовало ни лошадей, ни людей. Затем нам сказали, что мы должны будем зимовать в разоренном городе, где уже в октябре месяце мы умирали от голода. Потом каждый полк получил приказ обеспечить себя зимней одеждой и обувью, а когда их командиры возразили, что у них нет ни ткани, ни кожи, ни других материалов, им сказали, что если они хорошо поищут, то все и найдут. И как бы специально для того, чтобы сделать последний приказ совершенно невыполнимым, дальнейшее разграбление города было строго запрещено, а вся Императорская Гвардия была собрана в Кремле. Имелись и губернатор и суперинтенданты, но прошел месяц, а наше положение никак не улучшилось.

10-го октября войска 4-го корпуса двинулись по Тверской дороге на Дмитров. Тем временем маршал Ней взял Богородск, что в двенадцати милях от Москвы по Владимирской дороге. Несколько дней прошли в строительстве казарм в окрестностях этого маленького городка, они предназначались для зимовки. В этом строительстве не было необходимости, оно не оказало никакого влияния ни на нас, ни на неприятеля. Я не был в Богородске, но вместе с отдельным подразделением своего полка находился в составе экспедиционного корпуса генерала Маршана, на реке Клязьме, между Тверской и Владимирской дорогами. Остальная часть моего полка был с маршалом Неем. Противник, как обычно, после нашего подхода отступил. Генерал Маршан построил небольшой форт на берегу Клязьмы, в том месте, где был атакован и уничтожен один из наших постов. Командование этой маленькой крепостью было поручено весьма талантливому офицеру, как вдруг генерал Маршан получил приказ возвращаться. Теперь мы не сомневались, что армия оставит Москву, поскольку более не намерена была защищать завоеванные ей позиции.

В течение всего времени, что я пребывал в этой экспедиции, я везде видел одни и те же страдания. У генералов имелись некоторые запасы провизии, у армии же, в целом, ее не было. Крестьяне прятали продовольствие, и не желали отдавать ее нам даже за деньги. Один из солдат моего полка, сын фермера из Кот д’Ор, умер у моего бивуачного костра. Этот молодой человек уже давно страдал от лихорадки, вызванной усталостью и недостатком правильного питания, и, в конце концов, он умер от истощения, и как только он перестал дышать, мы похоронили его у дерева. В его ранце мы нашли письма его матери, трогательные своей простотой. Я очень переживал смерть этого несчастного молодого человека, которого судьба обрекла на смерть так далеко от родины и семьи, в которой он был так счастлив.

Подобные случаи происходили повсеместно и постоянно, и я рассказал только об этом, свидетелем и участником которого я был, как печальном предзнаменовании всех тех ужасных бедствий, которые обрушились на нас. Наш отряд вернулся в Москву l5-го октября. Прошло два дня, а о нашем отъезде не было никаких новостей. 18-го Император назначил 3-му корпусу смотр в Кремле. Он был настолько торжественен и красив, насколько позволяли обстоятельства. Полковники соперничали друг с другом, стараясь изо всех сил представить свои полки как можно лучше. Посторонний зритель никогда не смог бы догадаться, сколько эти солдаты выстрадали и как страдают сейчас. Я убежден, что этот шикарный спектакль укрепил упрямство Императора, подогрев его уверенность в том, что с такими воинами нет ничего невозможного. В общей сложности личный состав 3-го корпуса не насчитывал и 10 000 человек. Г-н де Беранже, адъютант короля Неаполя, представил Императору отчет о стычке, которая состоялась у Винково накануне вечером, в которой наши войска были разбиты и отброшены назад.

Это сражение положило конец перемирию между форпостами. Оно также означало конец всех переговоров, и ускорение нашего отъезда. Император выглядел очень обеспокоенным. Он ускорил процедуру смотра, но все же назначил преемников на освободившиеся посты, а также наградил отличившихся.

Он никогда более не имел более подходящей ситуации, чтобы использовать те средства, которые он прекрасно знал, когда и как надо использовать, когда ему требовалось, чтобы армия приложила сверхъестественные усилия.

Я воспользуюсь этим благоприятным моментом, чтобы упомянуть имена тех офицеров моего полка, активности которых я имел возможность быть свидетелем, которые получили продвижение по службе[53]. Генерал, командовавший дивизией вюртембержцев и находившийся в подчинении у генерала Маршана, получил титул графа Империи, и денежный бонус 20 000 франков; безусловно, весьма слабая награда и понимание, какие мучения испытывают люди от усталости и лишений, число которых от 12 000 уменьшилось до 800. Едва смотр закончился, полковники получили приказ на следующее утро начинать марш. Я сразу же дал указания касательно загрузки фур полковой провизией. Муку, которую я не мог увезти, я оставил. Мне советовали ее уничтожить, но я не смог заставить себя лишить несчастных жителей того, что можно было бы считать некоторой компенсацией за все то зло, что мы им причинили, и я легко отдал им эту муку. Они благословляли меня, и я принял их добрые слова с волнением и радостью. Кто знает, может благодаря им, мне посчастливилось выжить?

Глава II. От Москвы до Вязьмы

Планы императора. — Уход из Москвы. — Марш 3-го корпуса в Боровск. — Военные операции других корпусов. — Битва у Малоярославца. — Отступать решено по Смоленской дороге. — От Боровска до Можайска, от Можайска до Вязьмы. — Ситуация в нашей армии. — Сражение под Вязьмой.

Последние надежды Императора на мир рухнули, нам оставалось только отступать и снова пересечь Двину и Днепр и воссоединиться со 2-м и 6-м корпусами по левому флангу, и с 7-м и австрийцами, которые прикрывали Великое Герцогство Варшавское на левом. Местность вдоль дороги на Смоленск была разорена и больше не могла нам дать никаких ресурсов. Поэтому был взят курс на Калугу, чтобы потом идти на Боровск и Малоярославец, где располагался противник. Таким вот образом можно было исправить последствия столь неосторожного и длительного стояния в Москве. Победа откроет нам вход в южные провинции, или, по крайней мере, позволит нам отступать на Могилев через Рославль, или на Смоленск, через Медынь и Ельню, по незатронутым войной территориям. 4-й корпус уже выступил на Фоминское[54], по старой Калужской дороге. Он играл роль авангарда и должен был нанести первый удар.

Перед своим окончательным уходом Император решил отомстить Москве и полностью уничтожить то, что уцелело.

Маршалу Мортье было приказано задержаться на несколько дней с Молодой Гвардией, чтобы защитить марш других армейских корпусов от войск противника, дислоцированных на северном направлении. Согласно другому приказу он должен был взорвать Кремль и сжечь все уцелевшие постройки. Вот так погиб этот несчастный город. Он был сожжен своими детьми, разграблен и уничтожен его завоевателем.

Однако, выполняя эти жестокие приказы, маршал смягчил тем, что уделил много времени и сил больным и раненым —   и это делает честь ему как человеку и полководцу.

Ночью 18-го октября фургоны 3-го корпуса собрались в Симоновом монастыре. Никогда еще армия не была обременена таким количеством повозок. У каждой роты была по крайней мере одна телега или одни сани, чтобы везти провиант. Ночи едва хватало, чтоб все это нагрузить и привести в порядок. За час до рассвета все роты моего полка собрались у моей квартиры, и мы начали наш марш. Ночной мрак, молчание солдат, дымящиеся развалины, которые мы попирали нашими ногами, и каждый из нас с тревогой предчувствовал все беды этого памятного отступления. Даже солдаты понимали затруднительность нашего положения; они были одарены и умом, и тем поразительным инстинктом, который отличает французских солдат и который, заставляя их взвешивать со всех сторон опасность, казалось, удваивал их мужество и давал им силу смотреть опасности в лицо. Симонов монастырь, расположенный у Калужской заставы, был весь объят пламенем, когда мы туда приехали. Жгли провиант, который не могли взять с собою, и по небрежности, вполне понятной в это время, полковники не были предупреждены об этом. Во многих фургонах было свободное место, а перед нами горел провиант, который, быть может, спас бы нам жизнь.

3-й корпус собрался и выступил по новой Калужской дороге, так же, как и 1-й корпус и Императорская Гвардия. Мой полк в это время состоял из 1100 человек, а весь 3-й корпус не превышал 11 000 человек. Я думаю, что вся армия, вышедшая из Москвы, состояла не более как из 100 000 человек.

Ничего не может быть любопытнее, как движение этой армии, а обширные равнины, которые встречались по выходе из Москвы, позволяли наблюдать это движение во всех его подробностях.

Ничего не может быть любопытнее, как движение этой армии, а длинные равнины, которые встречались по выходе из Москвы, позволяли наблюдать это движение во всех его подробностях. Мы тащили за собой все, что избегло пожара. Самые элегантные и роскошные кареты ехали вперемежку с фургонами, дрожками и телегами с провиантом. Эти экипажи, шедшие в несколько рядов по широким русским дорогам, имели вид громадного каравана. Взобравшись на верхушку холма, я долго смотрел на это зрелище, которое напоминало мне войны азиатских завоевателей. Вся равнина была покрыта этими огромными багажами, а московские колокольни на горизонте были фоном, который довершал эту картину. Был отдан приказ сделать тут привал, как будто для того, чтоб в последний раз взглянуть на развалины этого старинного города, который вскоре исчез из наших глаз.

Через два дня 3-й корпус прибыл в Чириково и занял позицию, в которой мог держать под контролем дороги на Подол[55] и Фоминское. В то же время 1-й корпус и Гвардия совершали фланговый марш по старой Калужской дороге, чтобы поддержать 4-й корпус. 3-й корпус, который был направлен следовать по этому маршруту последним, трое суток простоял в Чириково, а покинул его 23-го, в полночь. Ужасен был этот ночной марш. Дождь лил ручьями, дорога стала почти непроходимой, и лишь 26-го вечером мы достигли Боровска. Кроме того, нас непрерывно преследовали казаки, которые, тем не менее, воздерживались от серьезного нападения. Мое внимание было полностью направлено на поддержание порядка и дисциплины в моем полку, и офицеры, и рядовые услышали от меня немало теплых слов. Лишь одного сержанта —   в общем-то, неплохой солдата —   виновного в какой-то небрежности, проявленной им в управлении доверенным ему аванпостом, я счел необходимым понизить в звании, несмотря на заступничество его капитана.

Фланги нашей колонны прикрывала легкая кавалерия генералов Жирардена и Берманна, получившие приказ сжигать все деревни на своем пути.

В Боровске мы воссоединились с основной частью армии и узнали о том, что произошло за время нашего отсутствия.

Генерал Кутузов, узнав о марше французской армии по старой Калужской дороге, покинул Тарутино. Фланговым маршем он подошел к Малоярославцу и атаковал 4-й корпус. В яростной стычке победу одержали французы, несмотря на то, что их было меньше. Кутузов отошел на шесть лье и укрылся за редутами. Одна из его дивизий, обошедшая нас справа со стороны Медыни, оставила нам только два варианта —   либо сражаться, либо отступить. Ситуация была серьезной и требовала немедленного принятия решения. Маршал Бессьер и другие рекомендовали отступить. Они, конечно, не сомневались в победе, но боялись потерь и дезорганизации, которые могли бы последовать за этой победой. Кавалерийские и артиллерийские лошади еле держались на ногах от усталости и плохого питания, и как бы мы могли пополнить их количество после этой битвы? Какими силами мы транспортировали бы наши пушки, боеприпасы, раненых? При таких обстоятельствах, марш на Калугу был бы чистым безумием, и здравый смысл подсказывал, что нужно идти только на Смоленск. Граф Лобау неоднократно заявлял, что нельзя терять ни секунды времени и как можно быстрее перейти Немана. Некоторое время Наполеон раздумывал, весь день 25-го со своими генералами он изучал и обсуждал план и поле битвы. Наконец, он решился на отступление, и, я могу добавить к его чести, что одним из мотивов, которые повлияли на его решение, было то, что после этой битвы он был бы вынужден бросить своих раненых на поле боя.

Армия возобновила марш на Смоленск через Можайск, а движение уже началось, когда наш 3-й корпус прибыл в Боровск.

1-й корпус образовал арьергард. Казаки, как обычно, продолжали преследовать нас. Они напали на обоз 4-го корпуса, потом на штаб, и, наконец, на самого Императора, эскорт которого, обратил их в бегство[56].

Дороги были обременены самыми разнообразными повозками, весьма затруднявшими наше движение. Иногда мы должны были переходить через быстрые речки, иногда по очень хрупким мостам, а бывало, даже и вброд, по пояс в воде. Утром 28-го, 3-го корпус вошел в Верею, вечером того же дня —   Городок-Борисов[57], а 29-го, обойдя слева разрушенный Можайск, мы вышли на главную дорогу.

Легко представить себе, на какие мучения мы были обречены, проходя по местам, разоренных в равной степени и русскими, и французами. Если и попадался неразрушенный дом, то, как правило, он пустовал. Нам ничего не оставалось, как с нетерпением ждать прибытия в Смоленск, в 80 лье отсюда. До нашего прибытия туда, мы могли не тратить время на напрасные поиски муки, мяса, или фуража. Нам пришлось питаться тем, что мы вывезли из Москвы, а эти запасы, сами по себе небольшие, были к тому же весьма неравномерно распределены. У одного полка было мясо, но не было хлеба, у одного мука, но мяса не имелось. Такое неравенство существовало даже в одном полку. Одни роты хорошо питались, а другие голодали, и хотя командиры пытались осуществить что-то вроде равного распределения, эгоисты и себялюбцы всячески уклонялись от их указаний. Кроме того, чтобы сохранить провизию, необходимо было сберечь лошадей, которые ее везли, но каждый день они массово погибали от голода. Солдаты, которые покидали своих ряды, чтобы найти пищу, попадали в руки казаков и вооруженных крестьян. Вся дорога был покрыта гружеными боеприпасами фургонами, которые мы взрывали, пушками и каретами, оставленными на произвол судьбы, ибо их владельцам не хватало сил тащить их дальше. С самого первого дня, наше отступление стало более похоже на бегство. Император продолжал вымещать свою злобу на всех уцелевших постройках. Маршалу Экмюльскому (Даву), командиру арьергарда, было приказано сжигать все, и никогда еще ни один приказ не выполнялся так скрупулезно. Направо и налево от дороги —   насколько позволяла близость противника —   посылались отряды, чтобы сжигать усадьбы и деревни. Тем не менее, вид этих пожарищ был не самым печальным зрелищем, по сравнению с тем, что мы видели позже. Прямо перед нами шла колонна русских пленных. Их конвоировали солдаты Рейнской конфедерации. Пленникам выдали совсем немного конины, чтобы они могли приготовить ее, а конвоиры убивали тех, кто уже не мог идти. У тех трупов этих русских, что мы видели на дороге, у всех без исключения, были разбиты головы, и я должен сделать, что солдаты моего полка были глубоко возмущены этой жестокостью, они не остались равнодушными, поскольку, если бы они попали в плен, с ними могли поступить так же.

Как мы проходили мимо деревни Бородино, несколько офицеров решили осмотреть поле битвы. Земля до сих пор хранила свидетельства той битвы. Мертвые солдаты обеих армий все еще лежали на тех места, где они получили свои смертельные раны. Говорили даже, что были даже еще живые. Я едва верил этому, ведь никаких доказательств того, что это правда, никто никогда не предоставлял.

Вечером 29-го октября мы прибыли в Колоцкий монастырь. Он был преобразован в госпиталь, и теперь при нем еще имелось огромное кладбище. Одно из сохранившихся зданий Гжатска тоже стало больницей для наших больных и раненых. Здесь полковникам было приказано найти солдат своих полков. За больными тут никто не ухаживал. Я едва мог войти в здание, в котором все коридоры, лестницы и комнаты были полностью завалены всяким мусором. Я нашел троих солдат своего полка, которых я с большим удовольствием спас, убрав их оттуда.

В Вязьму мы пришли 1-го ноября. Несколько лачуг этого провинциального городка, стали нашим жильем, и, хотя оно было весьма убогим, после двух недель бивуака для нас оно было весьма комфортным. В то же время генерал Кутузов, как только ему стало известно об отступлении французской армии, отправил генерала Милорадовича и всех казаков Платова в погоню за нами, а сам решил пройти основную часть пути по Ельнинской дороге с тем, чтобы достичь Днепра раньше нас. Генерал Милорадович, чей авангард очень близко примыкал к 1-му корпусу, шел параллельно большой дороге, и, таким образом, был в состоянии прокормить свои войска —   те места не были разорены так, как те, по которым шли мы. А местные дороги позволили ему опередить наш арьергард, и, таким образом, предвосхитить наше появление в Вязьме.

Императора упрекали, что он не ускорил марш —   но люди, а особенно лошади были уже истощены усталостью.

Если бы мы шли быстрее, нам пришлось бы бросить весь наш багаж. Это, несомненно, могло бы предотвратить большие неприятности, но мы тогда еще не были готовы к такой альтернативе.

Наконец, 3-го ноября, генерал Милорадович в одном лье от Вязьмы вышел на главную дорогу и энергично атаковал шедший по этому городу 4-й корпус. Он, а также шедший за ним 1-й, оказались отрезанными от наших основных сил, для воссоединения с которыми они были вынуждены пройти через позиции превосходящего их в кавалерии и артиллерии врага. Другая дивизия русских пыталось овладеть Вязьмой, зайдя со стороны Медыни. К счастью, маршал Ней, который все еще находился в Вязьме, принял необходимые меры. Небольшие речки Улица и Вязьма, огибающие город у дороги на Медынь, облегчили защиту. Дивизия Ледрю заняла позицию на господствующем над этими реками плато, и все попытки врага перейти их, оказались напрасными. Дивизия Разу продвинулась по Московской дороге, чтобы поддержать 1-й и 4-й корпуса. После яростной пятичасовой битвы оба эти корпуса прорвали позиции противника и вновь соединились с нами.

По возвращении в свои квартиры, мы узнали, что 3-й корпус назначен в арьергард вместо 1-го. Эта важная и трудная задача не могла быть возложена на более талантливого генерала, чем маршал Ней, и я могу с уверенностью утверждать, что все мы усердно поддерживали его.

Поведение солдат моего полка во время всех этих боев наполнило меня уверенностью. Я ознакомил своих офицеры ознакомились с этой рискованной, но очень славной задачей, и когда 1-й и 4-й корпус прошли через Вязьму, и мы остались лицом к лицу с врагом, мы были полностью готовы выполнить свой долг и доказать, что достойны тех, кого мы заменяли, поскольку чувствовали, что на карту поставлены не только наша честь и репутация, но и что в наших руках теперь судьба всей армии.

Глава III. От Вязьмы до Смоленска

3-й корпус в арьергарде. — уход из Вязьмы. — Марш на Дорогобуж. — Сражение у Пнево-Слободы. — Исключительный мороз. — Прибытие в Смоленск. — Боевые операции других корпусов.

До сих пор 3-му корпусу, шедшему на некотором расстоянии от арьергарда и не испытывавшему сильного беспокойства от неприятеля, приходилось бороться только с усталостью и голодом. Теперь же он подвергался атакам всей русской армии и мужественно боролся со всякого рода опасностями и смертью. И мы никогда не узнаем, сколько терпения и мужества потребовалось, чтобы выдержать столь суровые испытания.

4-го ноября 3-й корпус вышел из Вязьмы, чтобы занять позицию на опушке леса, у одноименной реки, которая пересекает дорогу к Смоленску.

Правильный выбор позиции и решительность солдат не позволили противнику перейти Вязьму. В течение всего дня неприятель атаковал справа, со стороны дороги на Медынь, генерал Берман, находившийся там, держался до самого вечера.

Две роты моего полка имели честь принимать участие в этой славной обороне. Тем не менее, 4-й и 1-й корпус вернулись в весьма расстроенном состоянии. Я и вообразить не мог, что их потери будут так велики, а неорганизованность столь обширна. Одна только Королевская Итальянская Гвардия пришла в полном порядке, остальные валились с ног от усталости. Множество солдат отстали от своих полков и шли так, словно те были уже распущены —   без оружия. Некоторые из них провели ночь среди солдат нашего полка, в лесу у Вязьмы. Я потратил немало сил, чтобы отправить их вперед. Для них было очень важно на несколько часов опережать неприятеля, а кроме того, оставшись с нами, они могли бы затруднить наше движение, а этого нельзя было допустить. Таким образом, в их собственных интересах было исправно нести службу. Но, либо усталость, либо лень, сделали их глухими к нашим советам и уговорам. На следующий день едва рассветало, когда 3-й корпус приготовился продолжать путь. И в этот момент все эти отставшие солдаты покинули бивуаки и собрались присоединиться к нам. Те же из них, кто был либо болен, либо ранен, лежа у костров умоляли не оставлять их на милость врага. Но, не имея возможности взять их с собой, мы сделали вид, что не слышим их мольб, ведь мы никак не могли помочь им. Что же касается тех несчастных, которые покинули свои знамена, но способные воевать, я приказал прогнать их ударами ружейных прикладов, и объявил, что я приказал своим людям стрелять по ним, если они создадут малейший беспорядок во время любого нападения противника. 1-я дивизия 3-го корпуса шла впереди, 2-я дивизия —   в арьергарде, каждая дивизия шла левее и позади головы колонны: таким образом, мой полк находился позади всех.

Кавалерия и легкая пехота прикрывали наши фланги, и при выходе из леса на открытое пространство, они имели возможность перемещаться вдоль всей нашей колонны. Каждый генерал и офицер был на своем посту и руководил движением. К вечеру противник, который в течение дня преследовал нас не предпринимая никаких действий, попытался атаковать арьергард у глубокой ложбины у Семлево. Мой полк в одиночку сдерживал авангард русских, у которого было две пушки, и наша стойкость позволила другим корпусам пройти узкое место. Затем прошли мы, оставив перед врагом две роты легкой пехоты. Они присоединились к нам в середине ночи, а 3-й корпус поставил свои бивуаки на возвышенности. Едва мы собрались немного отдохнуть, как русские принялись нас обстреливать: одно из ядер ударило в дерево, под которым я спал. Но никто не пострадал, а в некоторых ротах 18-й наблюдалась кратковременная сумятица. Я всегда замечал, что хотя ночной обстрел и не наносит большого вреда, он воздействует на воображение солдата, заставляет его думать, будто противник успешно наступает. Марш следующего дня немного задержался из-за неудачной попытки казаков атаковать наш обоз, а затем, пройдя три лье, 3-й корпус занял позицию возле деревни Постоялый Двор[58]. Император желал идти не торопясь, с тем, чтобы сохранить багаж. Напрасно маршал Ней писал ему, что сейчас нельзя терять ни секунды, что непрерывно атакующий арьергард противник все ближе и ближе, что и русская армия идет вдоль наших флангов весьма быстро, и что есть основания думать, что она придет в Смоленск или Оршу раньше нас.

В целом, этот день выдался для нас спокойным, мы отдыхали, и лесная опушка была сплошь усеяна множеством наших бивуаков.

Погода тоже нас порадовала, мы с нетерпением ожидали нашего прибытия в Смоленск, как счастливого окончания всех наших неприятностей.

Вдруг на следующий день, в самый разгар нашего марша, погода резко ухудшилась, и стало очень холодно. Поздно вечером мы прибыли в Дорогобуж. 1-я дивизия разместилась на возвышенных местах города, а 2-я —   в четверти лье, чтобы охранять подходы. Это была самая холодная ночь за все прошедшее время, валил густой снег и сильный ветер мешал нам разводить костры, топлива для которых, в том месте, где мы стояли, и так было очень немного.

Маршал Ней, однако, задумал план, как остановить противника, и весь завтрашний день продержать его под Дорогобужем. Мы все еще находились в двадцати лье от Смоленска, а пройдя половину этого расстояния, нужно было перейти Днепр. Поэтому было очень важно не допустить заторов в этой точке, и дать армии время увести подальше артиллерию и обозы.

На рассвете 8-го ноября, 4-й и 18-й полки генерала Жубера, покинули свои бивуаки, чтобы занять позицию у Дорогобужа. Казаки, воспользовавшись густым туманом, преследовали нас до самого города. Дорогобуж, построен на холме, на берегу Днепра. 2-я дивизия, которой было приказано защитить выход к реке, была распределена таким образом: батарея из двух пушек защищала проход на нижнюю улицу, ее же поддерживала часть 4-го полка. Слева стояла рота 18-го полка, размещенного на мосту через Днепр. На холме справа, перед собором, находилось 100 человек из 4-го, ими командовал майор. Остальная часть дивизии размещалась на крепостном дворе, на той же возвышенности, 1-я дивизия —   в резерве, за городом. Вскоре после того, как была сделана эта расстановка сил, прибыла пехота противника, и тотчас пошла в атаку, мост был взят, и позиция у собора тоже. Генерал Разу, заблокированный с оставшейся частью своей дивизии, в крепостном дворе, и действуя со своей обычной нерешительностью, был на грани того, чтобы оказаться в окружении, когда он, наконец, дал нам приказ наступать —   и тут нельзя было терять ни минуты. Я возглавил свой полк, и мы обрушились на врага, занявшего городские высоты. Битва была жаркой —   характер местности и снег по колено, вынудили наш полк разделиться подобно стрелкам на отдельные группы и так сражаться. На некоторое время русских остановили, но вскоре они снова проникли в нижнюю часть города, и генерал Разу, опасаясь попасть в окружение, приказал отступать. Я двигался медленно, периодически перестраивая своих людей, и все время держался лицом к противнику. Поддерживавший нас 18-й полк, шел вместе с нами, и, в конце концов, оставив врага хозяином города, мы присоединились к 1-й дивизии.

Маршал Ней, недовольный провалом своего плана, обрушил свой гнев на генералов Разу, Жубера, и весь мир. Он утверждал, что противник не был настолько силен, чтобы таким образом выгнать нас из Дорогобужа, и задал мне ряд вопросов касательно количества его войск. Я отвечал, что мы были слишком близко, чтобы иметь возможность их посчитать. Прежде чем принять решение об уходе из этого города он приказал генералу д’Энену вновь с 93-м полком войти в нижний город и отбить у врага фургоны с боеприпасами.

Едва полк приступил к выполнению приказа, как тотчас был яростно атакован русской артиллерией. В панике и беспорядке ему пришлось отойти. Вынужденный отказаться от дальнейших атак, маршал Ней отправился к Смоленску.

В то же время, нужда, которую мы испытывали с самого начала нашего отступления, с каждым днем становилась все сильнее и сильнее. Небольшой запас провизии, которые мы имели, заканчивался. Лошади, которые везли его, умирали от усталости и голода, и впоследствии сами были съедены голодными солдатами. С того времени, когда мы приступили к обязанности арьергарда, каждый, кто покидал колонну в поисках пищи, попадал в руки врага, атаки которого с каждым днем становились все сильнее. Мороз усугубил наши страдания. Самые измученные солдаты бросали оружие, выходили из рядов и шли сами по себе —   таких было множество. Они останавливались там, где находили немного дров для костра, на котором они могли приготовить кусок конины или немного муки —   если, конечно, им удавалось сберечь от своих товарищей эти жалкие крохи. Наши голодные солдаты совершенно не стеснялись напасть на любого одиноко бредущего человека, и последние считали себя счастливыми, если у них не отнимали еще и одежду. Разорив страну, мы, таким образом, уничтожили самих себя. Нужда и нищета нанесли нам решающий удар. Любой ценой было необходимо сохранить тех солдат, которые остались верны своим знаменам, и теми, кто, выполняя свой долг в арьергарде, нес на себе основную тяжесть атак противника и до сих пор сдерживал все его атаки. С другой стороны, покинувшие свои полки, и желавшие больше служить, конечно, не были достойны ни жалости, ни хорошего отношения. Дорога, по которой мы шли, была похожа на поле боя. Те, кто до сих пор сопротивлялся холоду и усталости, погибали от голода. Те, кто сохранил немного пищи, от слабости не могли продолжать путь и попадали в плен. Одни отмораживали руки и ноги и умирали прямо на снегу. Другие, те, кто ночевал в деревнях, погибали в пожарах, устроенных своими спутниками. В Дорогобуже мне довелось быть свидетелем эффекта, который оказал голод на солдата моего собственного полка. Он напоминал пьяного. Он был среди нас, но не узнавал никого из нас, он искал свой полк, он называл имена солдат своей роты и обращался к ним как к чужим, он шел пошатываясь, взгляд его был безумен. Он пропал в самом начале нашего марша, и я никогда больше не видел его. Среди нас были маркитанты и жены солдат, принадлежащих к полкам, которые шли перед нами. Многие из этих несчастных женщин имели детей, и, несмотря на всеобщий эгоизм, каждый старался помочь им. Один тамбурмажор несколько дней нес ребенка на руках, а те из наших офицеров, у кого имелись лошади, тоже позволяли этим людям пользоваться ими. Лично я тоже позволил одной женщине с ребенком несколько дней проехать в собственной повозке, но ведь этого же так мало! Как мы могли в данной ситуации сделать так, чтобы всем стало легче?

Покинув Дорогобуж, спустя два дня мы пришли в деревню Пнево-Слобода[59], что находится на берегу Днепра. Дорога обледенела так, что наши неправильно подкованные лошади еле держались на ногах. Ночь мы провели в заснеженном лесу.

Каждый входивший в состав арьергарда полк в полной мере испытал ярость беспрерывных атак врага. Основная часть армии продолжала идти так медленно, что мы скоро догнали 1-й корпус, шедший непосредственно перед нами. На мосту через Днепр образовался грандиозный затор —   еще за четверть лье до него дорога была сплошь завалена брошенными на произвол судьбы повозками и фургонами.

Утром 10-го, прежде чем перейти реку, нашей первой задачей было очистить мост и сжечь все эти повозки. Мы нашли в них несколько бутылок рома, что значительно улучшило наше настроение. Мой полк был поставлен позади арьергарда и весь день защищал дорогу, ведущую к мосту.

Лес, через который пролегала эта дорога, был заполнен ранеными, которых мы не могли взять с собой —   почти всех их убили казаки буквально на наших глазах. Су-лейтенант Руша неосторожно приблизился к подготовленному к взрыву фургону с боеприпасами и погиб вместе с ним. К вечеру войска форсировали Днепр, а мост был разрушен.

Было очень важно, задержать противника у реки, и, поскольку до Смоленска оставалось лишь одиннадцать лье, нам пришлось оставить предшествующие нам войска и занять позиции для обороны. Император даже полагал, что 3-й корпус придет в Смоленск менее чем за четыре или пять дней —   так что он действительно имел весьма слабое представление о реальном состоянии армии, и в частности, арьергарда.

В соответствии с поставленной задачей маршал Ней расставил свои войска так:

— 4-й полк был размещен на берегу Днепра, 18-й —   позади, во второй линии. Свою штаб-квартиру маршал поместил на левом фланге 4-го, в небольшой, построенной для защиты переправы крепости, укрепленной частоколом. Генерала д’Энена и 93-й полк он отправил в деревню Пнево, на четверть лье влево, а 1-ю дивизию —   вдоль берега Днепра на правый фланг. Вечером он сам присоединился ко мне и генералу Жуберу. Некоторое время мы прогуливались перед моим полком, и он акцентировал наше внимание на печальных последствиях нашей обороны Дорогобужа.

Противник догнал нас, он непрерывно ускорял наше отступление и заставлял нас бросать боеприпасы, обозы и раненых —   и этого можно было бы избежать, если бы мы простояли в Дорогобуже менее суток. Генерал Жубер говорил о физической слабости солдат и об их унынии. Маршал тотчас ответил, что единственной их мыслью должна быть мысль о том, чтобы без колебаний пожертвовать своей жизнью, когда им представится возможность погибнуть в славном бою. Что касается меня, я был рад ответить, что я не оставил бы холмов Дорогобужа, если бы дважды не получил приказ отступать.

Утром 11-го ноября, пехота противника вышла на противоположный берег, и открыла огонь по 4-му полку. Нападение было настолько резким и внезапным, что их пули влетели в наш бивуак до того, как наши солдаты взяли в руки оружие. Наши вольтижеры сразу же вышли на берег, чтобы ответить на вражеский огонь. Однако из-за того, что противоположный берег порос лесом, а мы находились на открытом пространстве, сделало этот бой совершенно неравным. Наш 2-й батальон спрятался в крепости, а 1-й укрылся за грудой бревен.

Битва продолжалась перестрелкой между русской пехотой и батальоном в крепости. Здесь маршал провел весь день, и не только направлял огонь солдат, но и сам сделал несколько выстрелов. Я решил быть там же, полагая, что это мой долг —   быть с той частью моего полка, которая находится в большей опасности. К вечеру русские переправились через Днепр, возле села, занимаемого 93-м, и сделали попытку окружить их. Генерал д’Энен покинул свою позицию и вернулся в крепость —   за что получил суровый выговор от маршала Нея. Но слишком суровый. Во время войны, офицер, находящийся отдельно от основных сил дискреционные полномочия действовать, не дожидаясь приказов, которые могут и не дойти до него. Его могут обвинить в трусости, если он отступит, или в безрассудстве, если он подвергнет излишней опасности доверенные ему войска. Терпеть несправедливость —   это одна из обязанностей военного, и, несомненно, один из самых болезненных. Генерал д’Энен надолго запомнил этот выговор, и это принесло нам много горя, об этом я еще расскажу. На следующий день, 12-го, в пять часов утра, 3-й корпус возобновил свой марш. Я продолжал защищать крепость до семи часов, а затем, согласно приказу, сжег ее и вернулся в нашу колонну. Правда, эта мода сжигать все на своем пути в данном случае, своеобразно покарала нас, ибо, определив по пожару, что мы уходим, враг произвел по нам несколько пушечных выстрелов, которые нанесли нам некоторый урон.

До Смоленска оставалось еще два дня марша, и эти два дня были не менее напряженными, чем предыдущие. Казаки постоянно беспокоили нас, и даже раз сделали серьезную, но безрезультатную попытку атаковать 18-й полк. 13-го нам пришлось пройти семь лье по совершенно обледеневшей после оттепели дороге, а кроме того, было невероятно холодно. Ветер дул настолько сильный, что случайно остановившись, мы рисковали быть сбитыми с ног. Такой отдых оказался обманчивым —   он утомил нас еще больше. Наконец вечером, в полулье от Смоленска мы заняли оборонительную позицию за оврагом. Эта ночь подвела жирную финишную черту, в полной мере соответствующую масштабу всех пережитых нами страданий. Несколько солдат погибли от холода, многие отморозили руки и ноги. Радостно смотрели мы утром на башни Смоленска —   места, где как мы предполагали, закончатся все наши беды, где мы найдем отдых и пищу —   всего того, чего мы так долго были лишены.