Воспоминания уцелевшего из арьергарда Великой армии

Раймон де Монтескье-Фезенсак

Воспоминания уцелевшего из арьергарда Великой армии

«Iliaci cineres, et flamma extrema meorum,

Testor, in occasu vestro nec tela nec ullas

Vitavisse vices Danaum; et, si fata fuissent

Ut caderem, meruisse manu»[1].

Предисловие автора

Моей задачей вовсе не было писать очередную историю Русской кампании. Моя книга —   это мой личный дневник, — правдивый рассказ о том, чему я был свидетелем —   как те события, участником коих был я сам, так и мои заметки о передвижениях и операциях Великой армии. То, что я видел собственными глазами, слишком замечательно, чтобы не привлечь интерес и внимание читателей, которые, возможно, даже не жили в то время. Тем не менее, эти страницы были первоначально предназначены для глаз только моей семьи и моих друзей. Лестный прием, которые они встретили, впоследствии побудил меня опубликовать их. То, что сперва я был личным адъютантом князя Невшательского[2], а потом полковником пехотного полка, естественным образом разделило мой дневник на две части. В первую включено описание завоевания Литвы и российских провинций, вплоть до битвы под Москвой; вторая же будет повествовать о захвате Москвы и отступлении к Одеру. Более всего внимания я уделю 3-му корпусу, в составе которого находился мой полк, сыгравший важнейшую роль при нашем отступлении, и мое новое назначение полковником этого подразделения дало мне возможность быть непосредственным свидетелем интереснейших его подробностей.

Часть первая

Глава I

Составы французской и русской армий. — Объявление войны. — Переход Немана. — Наш штаб в Вильно. — Разделение двух русских армий. — Захват Литвы. — Наш штаб в Глубоком. — Маневры русских армий. — Битва за Витебск. — Захват города. — Наши гарнизоны.

В период со дня подписания Тильзитского договора отношения между Россией и Францией резко ухудшились.

Император Наполеон захватил ганзейские города и герцогство Ольденбургское, последнее принадлежало императору Александру. Войска Наполеона заняли Пруссию и всю Германию; он настаивал на слиянии, полном и безоговорочном присоединении России к своей континентальной системе, задачей которой было воспрепятствовать торговой деятельности Англии. Император Александр отказался принять политику, которая закончилась бы разрушением торговых связей его собственной империи, и со своей стороны, требовал вывода французских войск из Пруссии и ганзейских городов. Это означало начало неизбежной войны, и зимой 1811 года обе армии выступили в поход: одна —   с целей захватить, а другая —   защитить территорию России.

С нашей стороны еще никто и никогда не видел такого потрясающего военного массива. Одиннадцать пехотных корпусов, четыре тяжелой кавалерии, и Императорская Гвардия —   в общей сложности более 500 000 солдат и около 1200 пушек[3].

Эта огромная армия была набрана из солдат Франции, Италии, Германии и Польши, Австрия и Пруссия также не смогли удержать свои контингенты. Вы могли бы увидеть в ней войска из Иллирии и Далмации, португальские и испанские батальоны, собранные вместе ради достижения одной цели, хотя и не своей. Швеция оставалась нейтральной. И в то же время, заключенный с Турцией мир дал России возможность объединить все свои силы, чтобы встретить это грозное вторжение. В то время как различные корпуса Великой армии проходили через Германию, утвердившийся в Дрездене Император Наполеон созвал князей Рейнского союза, императора Австрии и короля Пруссии[4]. Он провел несколько дней в руководстве этим съездом государей, от которого он, казалось, получал удовольствие, упиваясь ярким сверкающим блеском собственной власти и личности.

Я тогда был шефом эскадрона и личным адъютантом герцога де Фельтра[5]. Он занимал должность военного министра, и я сообщил ему о своем страстном желании участвовать в последовавшей затем кампании. По его просьбе, князь де Невшатель, генерал-майор Великой армии, любезно назначил меня своим личным адъютантом. В начале мая, пройдя через Везель, Магдебург и Берлин (последний внешне напоминал укрепленную крепость), я прибыл в его главный штаб в Позене[6]. Для того чтобы не было никаких проблем с прохождением войск, и, в то же время, чтобы не пострадало достоинство короля Пруссии, было решено, что Его Величество со своей личной гвардией отойдет в Потсдам, и что Берлин будет находиться под командованием французского генерала.

Его столица —   в сущности, вся Пруссии, была отягощена поборами буквально на все. О бедах и печалях жителей стран, через которые мы проходили, хорошо известно, но никогда еще они не испытывали таких трудностей, как тогда. Мало того, что, что, в соответствии с установившейся практикой в Германии, они должны были кормить тех, кто был у них расквартирован, у них изъяли скот, а их лошади и повозки были конфискованы для наших нужд, и так надолго, насколько нам это было необходимо. Я встречал группы крестьян, находившихся иногда в пятидесяти лье[7] от своих деревень, тянущих полковое имущество, и эти бедные люди думали, что им очень повезло, что они смогли сбежать благодаря своим лошадям. В Позене я встретил всех офицеров штаба, тех, что не сопровождали Императора по дороге в Дрезден. Там были также несколько полков Императорской Гвардии, отдельные подразделения различных полков, артиллерийские обозы и обозы, состоящие из самых разнообразных повозок.

Никогда ранее Европа не видела такой масштабной военной подготовки. Ради этой войны Император объединил в одно целое все свои силы, и, следуя его великому примеру, каждый брал с собой в поход все, что он мог приобрести на свои средства. У каждого офицера имелось не менее одной повозки, а у генералов их было несколько —   количество слуг и лошадей изумляло. В июне генштаб переместили в Торн[8], оттуда в Гумбиннен[9], по маршруту Остероде[10], Гейльсберг[11] и Гуттштадт[12] —  все те города, ставшие знаменитыми после кампании 1807 года.

Император присоединился к нам в Торне, и, следуя в Гумбиннен, намеревался посетить Данциг[13] и Кенигсберг[14]. Именно в Гумбиннене все надежды на мир рухнули окончательно. Г-н. де Нарбонн[15] вернулся из Вильно[16] с отказом Александра от сделанных ему предложений. Во время последней аудиенции, Александр объявил ему, что он решился на войну; что он будет решительно воплощать это решение, и что даже если французы станут хозяевами Москвы, он не опустит руки, признав себя проигравшим. «По правде говоря, Сир, — ответил г-н де Нарбонн, — вы все равно останетесь самым могущественным монархом Азии». Объявление войны последовало немедленно —   оба императора провозгласили их каждый по-своему —   Наполеон —   словно древний пророк: «Рок влечет за собой Россию, ее судьбы должны совершиться». Александр же обратился к своей армии так: «Я с вами. Бог покарает зачинщика». После Гумбиннена армия вошла в Польшу, чтобы выйти на берега Немана. Перейдя границу, мы были поражены потрясающим контрастом между двумя странами, а также резкой разницей нравов их жителей. В Пруссии все было легко и цивилизованно —   красивые и добротные дома, ухоженные поля. Но в Польше мы не увидели ничего, кроме рабства и нищеты, неотесанных крестьян и евреев, сельское хозяйство совершенно не развито, а жилища еще грязнее, чем их обитатели.

Стоявшая на Немане русская армия была разделена на 1-ю и 2-ю армии. 1-я, которой командовал генерал Барклай-де-Толли, охранял подходы к Ковно[17]. 2-я, руководимая князем Багратионом, защищала Ковно. Вместе они насчитывали 230 000 человек. На левом фланге, 68 000 солдат генерала Тормасова прикрывали Волынь; на правом —   34 000 защищали Курляндию. Таким образом, Россия имела около 330 000, а Франция около 400,000. С учетом этой ситуации план Императора Наполеона сформировался очень быстро. Он решил перейти Неман возле Ковно, а затем совершить быстрый марш в Литву с целью отделения Барклая-де-Толли от Багратиона. После приказа 10-му корпусу идти на Тильзит[18], чтобы атаковать Курляндию, а 5-му, 7-му и 8-му корпусам на Новогрудок против князя Багратиона, он направил свои собственные шаги, в сопровождении Императорской Гвардии, 1-го, 2-го, 3-го и 4-го корпусов, и двух первых кавалерийских корпусов, в сторону Немана. Его берега были исследованы, и назначено место перехода —   в кратчайшем расстоянии от Ковно. К вечеру 25 июня[19] армия собралась на назначенном месте, где тотчас были возведены три моста[20].

Едва взошло солнце, как 1-й корпус переправился через реку. Сразу же за ним последовали 2-й, 3-й, и резервная кавалерия. Палатки Императора были разбиты на господствующих высотах противоположного берега. Здесь мы собрались, чтобы созерцать великолепное зрелище. Генералу Барклаю, имеющему всего одну дивизию, не удалось сорвать нашу переправу. Ковно был занят без сопротивления, и Император разместил в нем свою штаб-квартиру, уже оттуда наши войска пошли на Вильно[21]. Генерал Барклай отступил. Ожидая ряд приказов от нескольких генералов, я имел возможность видеть, насколько хорошо выглядят наши полки, как высок их энтузиазм и размеренность, с которой они выполняли все свои действия. Вечером 27-го Император присоединился к авангарду; и на следующее утро, после небольшого сопротивления, наши войска вошли в Вильно, где их встретили бурными овациями. Таким образом, кампания продлилась всего десять дней с момента его начала, и цель Императора была достигнута. Обе русские армии разошлись, а генерал Барклай отступал в укрепленный лагерь Дрисса[22] на Двине, оставляя открытой Литву, поскольку он должен был перекрыть дорогу на Санкт-Петербург. В то же время, князь Багратион отошел от Немана для того, чтобы воссоединиться с Барклаем, но наши войска уже вклинились между армиями этих двух генералов. В течение всего времени пребывания Императора в Вильно, корпуса Великой армии действовали на территории всей Литвы, повсюду преследуя русских. Король Неаполя[23], со своей кавалерией, а также 2-м и 3-м корпусами, следовал за отступающим к Дриссе генералом Барклаем. На Минской дороге 1-й корпус, оборвал все его связи с князем Багратионом, рядом с которым очень близко располагались 5-й, 7-й и 8-ой корпуса. Они, возглавляемые принцем Жеромом[24], сформировали крайний правый фланг нашей армии. 4-й и 6-й корпуса разместились около Вильно, гарнизон которого был сформирован из полков Императорской Гвардии. Нам постоянно сопутствовала удача: каждый офицер, отправлявшийся с приказами, возвращался в штаб только с хорошими новостями. Погода, правда, не радовала: бурные ливни сменяла невыносимая жара, и эти резкие скачки температуры воздуха, а также нехватка кормов, вызвали большие потери среди наших лошадей. Также и дороги, состоявшие в основном из длинных жердей, свободно уложенных на болотистую почву, были полностью уничтожены непогодой. Понемногу начала ощущаться нужда в ресурсах, ведь армия жила за счет запасов этой страны, а они, сами по себе незначительные, ежедневно таяли, поскольку все они являлись результатом сбора урожая прошлого года.

Солдаты, я имею в виду отставших, уже занялись мародерством, и дисциплина в этих подразделениях резко упала[25]. Но успех, казалось, оправдывал все, и Император теперь стремился только закрепить все те достижения, которые были достигнуты в начале этой кампании. Первое, что привлекло его внимание —   это географическое положение Вильно. Протекающая через город река Вилия, судоходна до ее слияния с Неманом, а Неман судоходен до самого моря. Это обстоятельство побудило Императора сделать Вильно местом, где размещались бы его главные склады и хранилища. Поэтому в этот город из Данцига и Кенигсберга были перевезены большие склады, и было произведено множество работ, чтобы воплотить эту идею после такого быстрого и решительного захвата. И в то же время Наполеон не пренебрегал ничем, чтобы могло принести ему выгоду от политической важности столицы Литвы.

Едва мы овладели Вильно, как литовский нобилитет потребовал воссоздания Королевства Польского. Собранный в Варшаве с разрешения Императора конгресс, объявил о его воссоздании и послал делегацию в Вильно, чтобы добиться присоединения Литвы и заручиться поддержкой Императора. В своем довольно туманном ответе Наполеон дал им понять, что он примет решение после этого события, заявив, однако, что он гарантировал императору Австрии целостность его владений, и поэтому поляки должны отказаться от каких-либо притязаний на Галицию.

Этот ответ не обескуражил поляков, охваченных самыми пламенными надеждами на восстановление своей независимости. Постановление Сейма Великого Герцогства Варшавского объявившее о воссоздании Королевства Польского, было радостно воспринято по всей Литве.

В кафедральном соборе Вильно состоялась праздничная церемония, там собралась вся знать. Мужчины появились одетые в старопольские костюмы, а женщины украсили себя лентами национальных цветов —   красного и фиолетового. После торжественной мессы был зачитан Акт о воссоединении, и встретили его радостно и единодушно. Прозвучал «Te Deum», и сразу же по окончании церемонии этот закон был направлен герцогу де Бассано[26], чтобы представить его Императору, принявшему этот документ весьма любезно. Прежде всего, было организовано гражданское правительство, первым действием которого было объявление полной мобилизации мужчин. В то же время, на фоне подготовки к войне, состоялось множество балов и концертов. Будучи участниками этих празднеств, мы с трудом верили, что мы сейчас находимся в столице страны, разоренной двумя враждующими армиями, и жители которой так сильно страдают и бедствуют.

И если сами поляки иногда поражались от такого зрелища, они, тем не менее, давали понять, что они не посчитаются ни с какими жертвами во имя освобождения своей страны[27].

Пребывание Императора в Вильно дало мне возможность подробно ознакомиться с составом генерального штаба. При Императоре были его Верховный распорядитель Двора, Великий конюший Франции, личные помощники-адъютанты, офицеры-ординарцы, помощники его личных адъютантов и несколько секретарей —   все они находились непосредственно при Императоре. Начальник генштаба (Бертье) имел восемь или десять личных адъютантов, а также достаточное количество чиновников, чтобы вести документацию столь большой армии. Генеральным штабом, состоящим из офицеров всех рангов, непосредственно руководил генерал Монтион[28]. Административный состав, руководимый генерал-интендантом графом Дюма, занимался самыми различными вопросами, которые вели инспектора и военные интенданты, комиссары и офицеры медицинской службы, и в каждой из ветвей этой структуры у всех этих офицеров были подчиненные, выполнявшие непосредственно саму работу. Когда князь Невшательский устроил им смотр в Вильно, зритель издалека мог бы подумать, что это полки различных родов войск. Но так получилось, что, несмотря на усердие и способности генерал-интенданта, этот огромный административный орган, громоздкий и ненормально многочисленный, был практически бесполезен с самого начала кампании, а со временем нанес армии немало вреда. Давайте на секунду рассмотрим это необычайное скопление в одном месте такого потрясающего числа слуг с лошадьми и багажом, и тогда мы, вероятно, сумеем получить некоторое представление о той странной картине, которую при этом представлял генеральный штаб. Поэтому, когда Император двигался, с ним было лишь небольшое количество штабных офицеров: остальные либо шли впереди, либо позади. В поле, в ночное время палатки ставили только для Императора и князя Невшательского. Остальные генералы и офицеры ночевали в бивуаках как обычные солдаты.

Обязанности адъютанта генерал-майора не были обременительными. Свою службу ежедневно несли двое —   один отправлял приказы, а второй получал депеши и принимал офицеров, которые их приносили. Таким образом, мы выходили на дежурство лишь каждые четыре-пять дней, если один из нас не был в отъезде. Но так случалось редко, так как обычно генштаб отправлял офицеров с поручениями. В личном общении с нами, князь Невшательский был как добр, так и строг —   эта смесь столь различных качеств являлась характерной особенностью его натуры. Хотя он, казалось, совершенно не обращал на нас внимания, когда наступал нужный момент, мы были уверены, что он проявит интерес и решит вопрос в нашу пользу; и в течение своей долгой военной карьеры он никогда не слыл тем, кто пренебрегает продвижением по службе тех, кто ему подчинен. После квартиры Императора выбиралось жилье для него, но поскольку он всегда жил на одной квартире с Наполеоном, его собственные квартиры выбирали его личные адъютанты. Одному из них, г-ну де Перне, доверялось все, вплоть до мельчайших деталей его жилья, и такое отношение к делу может быть с успехом принято в качестве образца для любого учреждения. И даже будучи очень занятым, князь де Невшатель всегда находил время, чтобы убедиться, что его адъютанты ни в чем не нуждаются. Это было прекрасно —   не думать о мелочах, чтобы иметь возможность заниматься самообеспечением и осознавать, что мы во всех отношениях устроены лучше, чем остальная часть армии. Характер нашей службы не требовал частого общения с князем; почти весь день он писал и в такой форме передавал указания Императора, посему мы нечасто его видели. Он был воистину образцом аккуратности, пунктуальности, исполнительности и преданности. Вместо отдыха после утомительного дня он всю ночь проводил за письменным столом. Часто он просыпался, чтобы переделать заново всю работу, сделанную в течение прошедшего вечера, но не только не получал за это никакой похвалы, а иногда даже строгий выговор или другое, менее тяжелое взыскание. И, тем не менее, ничто не могло ослабить его рвение —   ни физическая усталость, ни изнурительная, казалось бы, совершенно непосильная для обычного человека работа за письменным столом —   ничто не могло поколебать его терпения. Одним словом, если должностные обязанности князя Невшательского не способствовали развитию его талантов как одного из высших командиров, весьма трудно было бы найти второго такого же человека, в котором воедино соединялись те физические и моральные качества, столь необходимые для служения такому человеку, как Император.

В начале июля Наполеон приказал своему генштабу двигаться вперед, вместе с армией, направленной в Глубокое, небольшой городок в 30 лье от Вильно в сторону Витебска, посчитав этот пункт стратегически важным для свой армии. Фактически он мог с одинаковой легкостью двигаться в сторону лагеря в Дриссе, слева, или на Минск, справа, или по центру, все еще открытому для русских армий, в том случае, если они попытаются воссоединиться.

4-й и 6-й корпуса и Имперская Гвардия последовательно оставили Вильно, чтобы следовать в этом направлении. Император решил двигаться еще быстрее, и потому отправил весь свой генштаб вперед.

Штаб князя Невшательского покинул Вильно 12-го июля, и спустя пять дней марша достиг Глубокого. Местность, по которой мы проходили, в целом радовала глаз, поля ухожены. Деревни, как и в Польше, жалкие и убогие, а теперь еще и пострадавшие от наших солдат. По пути мы встретили несколько полков Молодой Гвардии. Среди них, в частности, был один полк фланкеров, состоявший из очень молодых людей, что и привлекло мое внимание[29]. Я узнал, что они прибыли из Сен-Дени, сделав только две однодневные остановки —   одну в Майнце, другую в Мариенвердере на Висле[30]. Но, несмотря на то что полк по-прежнему продолжал непрерывно двигаться, испытывая сильнейшую физическую нагрузку, каждый день, после очередного марша их заставляли заниматься строевой подготовкой и другими видами муштровки, поскольку Император считал, что они недостаточно подготовлены для войны. Вот и не удивительно, что этот полк пострадал одним из первых. В самом деле, они еще только шли, но каждый день кто-то из них умирал на этой дороге от слабости и истощения.

Глубокое —   это небольшой городок, построенный из дерева, населенный исключительно евреями. Леса и озера, окружающие его, придают ему печальное очарование, а воспоминания о Вильно не сделали наше пребывание в нем более приятным. Император прибыл туда 18-го июля, и новые маневры противника заставили его внести изменения в свои планы. Князь Багратион, благодаря быстрому маршу, ушел от 5-го и 8-го корпусов и теперь находился вне зоны их досягаемости. Император, очень недовольный королем Вестфалии (Жером), отдал весь правый фланг армии князю Экмюльскому[31]. Этой потерей времени воспользовался князь Багратион. 17-го июля возле Бобруйска он перешел Березину и двинулся на Могилев, желая присоединиться к Барклаю-де-Толли в Витебске. Главной задачей князя Экмюльского было занять Могилев первым, и тем самым перекрыть дорогу неприятелю.

Генерал Барклай, узнав об этом, и видя невозможность князя Багратиона достичь Дрисского лагеря, принял решение попытаться присоединиться к Багратиону у Витебска. Укрепленный лагерь, построенный с таким тщанием, был покинут 18-го числа, и русская армия быстро пошла на Витебск. Генерал Витгенштейн остался перед Полоцком на правом берегу Двины, с целью защитить дороги, ведущие в Санкт-Петербург. 2-й и 6-й корпуса приступили к Полоцку, в надежде вызвать его на бой, а 3-й и 4-й корпуса, Гвардия и кавалерия быстро последовали за русской армией к Витебску. Генштаб покинул Глубокое 22-го, и 24-го прибыл в Бешенковичи. Судя по имеющейся у нас информации, мы имели все основания предполагать, что бой с неприятелем состоится у Витебска, и это весьма воодушевило всех наших воинов. Утром 25-го, князь Невшательский приказал мне отправиться на правый фланг нашей армии, к Могилеву, и встретиться с маршалом Неем. Моим заданием было отправить гонца к Императору в тот момент, когда у меня появится какая-либо новая информация. В качестве переводчика меня сопровождал польский офицер. Император придавал особое значение моей оценке положения между князем Багратионом и князем Экмюльским, и выяснением, смогут ли 5-й и 8-й корпуса помочь ему. Только я отправился в путь, как грохот пушек объявил, что король Неаполя уже начал свою атаку. Могилев находится на расстоянии около тридцати пяти лье от Бабиновичей. На Сенно ведет почтовый тракт, но поскольку ни на одной станции сменных лошадей не было, чтобы продолжить путешествие потребовались некоторые усилия. Мой попутчик оказался тут весьма кстати, он провел меня по нескольким польским замкам, владельцы которых обеспечили нас лошадьми. В целом, вокруг было спокойно, местные жители совершенно не знали о том, что происходит. Ночь настигла нас в Коханово —   там стоял кавалерийский корпус генерала Груши, авангард которого по приказу генерала Кольбера занял Оршу. Перед ним находился русский корпус, защищавший дорогу на Смоленск. На рассвете 26-го, мы прибыли в Шклов, небольшой торговый город, а до полудня мы достигли Могилева, где был размещен 1-й корпус, и я теперь имел возможность наблюдать те порядок и дисциплину, которые всегда были характерны для столь славного корпуса, возглавляемого князем Экмюльским.

От него я узнал, что князь Багратион, шедший к Днепру от Старого Быхова[32] атаковал его, впрочем, без особого успеха 22-го и 23-го, и что, потеряв надежду пробиться к Могилеву, русский командующий перешел Днепр у Старого Быхова и отступил к Смоленску. Что касается 5-го и 8-го корпусов, о позициях которых я должен был сообщить, известно, что они по-прежнему ожидаются у Могилева, и что по их прибытии принц Экмюльский намеревался отправиться вдоль Днепра к Орше и там соединиться с армией. Князь Багратион, таким образом, избежал встречи с ним, и в то же время его воссоединение с генералом Барклаем под стенами Витебска стало невозможным. 26-е июля было воскресенье. По окончании литургии, князь Экмюльский встретился с архимандритом, или настоятелем, и рекомендовал ему признать Императора Наполеона своим государем, и упоминать его имя в публичных молитвах вместо имени императора Александра. Он призвал его вспомнить слова из евангелия: «Отдайте кесарево кесарю», имея в виду, что цезарем является тот, кто сильней. Архимандрит обещал, что будет действовать в соответствии с этими рекомендациями, но, судя по его тону, совершенно не собирался этого делать. В обратный путь я выступил в тот же вечер. А по возвращении своем на следующий день, я узнал, что во время моего трехдневного отсутствия состоялось три блестящих сражения, в результате которых было захвачено Островно, а русская армия, постепенно отступая, дошла до самых стен Витебска.

Я пересек поле битвы, которое до сих пор сохраняло свидетельства этих трех битв, и, прибыв вечером в генштаб, доложил о результатах своей поездки Императору и принцу Невшательскому.

Наша армия стояла лагерем прямо напротив русской армии, между нами текла Лучоса. Палатки Императора располагались на возвышенности в центре. Вечером я рассказывал друзьям о своей поездке, и в свою очередь, слушал их повесть об их подвигах. Я был очень рад узнать, как много отличилось в этих боях адъютантов князя Невшательского, и твердо уверовать в то, что с такой доблестью наших войск, нас ждет блестящее будущее.

Все были совершенно уверены, что завтра состоится генеральное сражение, посему большим сюрпризом для нас было обнаружить, что враг исчез. Генерал Барклай-де-Толли, получив известие о том, что князь Багратион, убедившийся в том, что воспользоваться мостом через Днепр у Могилева невозможно, прошел Днепром ниже по течению, и направился в сторону Смоленска —   единственное место, где он мог осуществить соединение с Барклаем. Поэтому последний, не желая сражаться в одиночку, ушел из Витебска туда же[33].

Император вошел в Витебск и направил свои войска в погоню за врагом. Спустя два дня, убедившись, что неприятель отступил к Смоленску, он решил давать нашей армии несколько дней отдыха, поскольку рассудил, что сейчас для этого самый благоприятный момент, учитывая новости, которые он получил от других корпусов. Располагавшийся на левом фланге 10-й корпус завоевал Курляндию, и теперь находился возле Риги.

Герцог де Реджио[34], возглавлявший 2-й и 6-й корпуса, разбил генерала Витгенштейна близ Полоцка, в то время как на правом фланге 7-й корпус и австрийцы, успешно удерживали позиции между Бугом и Наревом, отбивая атаки генерала Тормасова.

Корпуса Великой армии теперь разместились между Днепром и Двиной. 5-й корпус, справа, у Могилева, а затем последовательно 8-й, 1-й, 3-й и 4-й корпуса, до самого Велижа, что находится далее на северо-восток от Витебска.

В авангарде была кавалерия. Императорская Гвардия и генштаб —   в Витебске.

Глава II

Витебск. — Положение и настроение нашей армии. — Марш на Смоленск. — Битва и захват города. — Дуэль у Валутино. — План императора. — Марш на Москву. — Битва под Москвой, или Бородинское сражение.

Витебск явился единственным значительным по величине городом, встреченным нами по пути от Вильно, и поэтому был наиболее удобным местом для квартирования нашего генштаба. Наполеон воспользовался остановкой в нем, чтобы закончить организацию правительства Литвы, учрежденное им в Вильно. Поэтому в наших интересах было не волновать жителей города, и мы вошли в него без боя и без обычного в подобных случаях грабежа. Витебск, большой, густонаселенный провинциальный город, построен на берегах Двины, на равном расстоянии от Санкт-Петербурга и Москвы, а также является важным торговым центром. Здесь нас не встретили также восторженно, как в Вильно, поскольку эта провинция долгое время принадлежала России, и ее жители давно уже переняли нравы и традиции этой страны. Они видели в нас более завоевателей, чем освободителей. Но политика Императора состояла в том, чтобы как можно больше расширить границы Польши. Поэтому Витебская провинция была объявлена неотъемлемой частью этого государства. Свеженазначенные губернатор и интендант получили приказ относиться к этой территории как к дружественной, а не как подчиненной и оккупированной территории.

В то же время беспорядки другого рода заняли внимание Наполеона. Местные крестьяне, узнав, что теперь они теперь свободны и независимы, решили поднять восстание против своих господ, и посему вели себя невероятно нагло и разнузданно. Витебские дворяне пожаловались Императору, и тот приказал принять жесточайшие меры, чтобы заставить их вернуться к исполнению своих обычных обязанностей. Так было необходимо поступить, чтобы в самом зародыше уничтожить то, что могло привести к гражданской войне. Для решения этой задачи отрядили несколько войсковых соединений, и вскоре порядок был восстановлен.

Все наше личное время проходило в разговорах о нас самих и о нашем великолепном будущем. Ни одна кампания не начиналась столь прекрасно. Вся Литва полностью была завоевана в течение месяца и почти без боя, и армия, в данный момент сконцентрированная между Днепром и Двиной была в любой момент готова по приказу своего полководца вторгнуться вглубь России. Более того, характер маневров противника с того момента, когда мы перешли Неман, свидетельствовал о том, что у него не было какого-либо определенного плана действий. Намереваясь вначале защитить Неман и сохранить Вильно ради своих складов, они поспешно покинули берега этой реки, разрушили свои хранилища, распылили свои войска и таким образом оставили всю Литву открытой неприятелю.

Мы сами видели, как генерал Барклай ушел с Двины в свой лагерь в Дриссе и там ждал воссоединения с князем Багратионом, которое после того как французская армия перешла Неман, стало невозможным, затем без единого выстрела покинул этот укрепленный лагерь, на строительство которого было потрачено столько сил и времени, и, наконец, простояв некоторое время у Витебска, ушел от битвы, чтобы встретиться с Багратионом у Смоленска.

Превосходство маневров Императора было неоспоримым, полководческий талант наших генералов и храбрость наших солдат несомненен. Если бы сейчас состоялось генеральное сражение, то оно закончилось бы полной победой. И если бы противник продолжал избегать боевых действий, Литва бы снова возродилась, Рига захвачена, и следующую кампанию мы бы начали, имея значительное превосходство над русскими.

Император также был настроен весьма оптимистично. В разговоре с г-ном де Нарбонном в Витебске он определил численность обеих стоявших у Смоленска русских армий в 130 000 человек. Свои силы, включая конную Гвардию, а также 1-й, 3-й, 4-й, 5-й, 8-й и корпуса он оценивал в 170 000. В случае отказа противника от битвы он не предполагал вести военные действия за Смоленском. А для достижения полной победы, ему, возможно, потребовалось бы идти до самой Москвы. В любом случае, битва, даже не окончательная, могла стать важным шагом на пути к миру.

Тем не менее, самые мудрые и опытные офицеры не были столь спокойны. Они видели, что со дня перехода через Неман армия —   даже без учета различных сражений —   уменьшилась на треть, она не в состоянии обеспечить себя провиантом даже с помощью мародерства, в этой стране, столь бедной самой по себе, и притом еще разоренной русской армией.

Они были встревожены пугающим масштабом смертностью лошадей, и как результат —   выходом из строя большей части кавалерии, сложности в передвижении артиллерии, фургонов, перевозящих медикаменты и полевых госпиталей, что приводило к тому, что больные и раненые были лишены необходимой медицинской помощи. А что, если армия будет разгромлена, и как она сможет поддерживать свою боеспособность в еще более тяжелых обстоятельствах, чем те, в которых она пребывала ранее? И, обуреваемые беспокойством, эти офицеры не могли не замечать того изумительного порядка, с которым русские вели свое отступление. Прикрытые мощными казацкими полками, они не бросили ни одной пушки, ни одной повозки, ни одного раненого или больного. Более того, они знали, что император Александр призвал каждого россиянина встать на защиту своей страны, и что с каждым нашим шагом мы становились все слабее и слабее, а они все сильнее и сильнее.

В Витебске Император пробыл пятнадцать дней. Каждое утро в шесть часов перед своим дворцом он устраивал смотр своей Гвардии, участия в котором он требовал от каждого солдата, и даже приказал снести несколько домов для того, чтобы увеличить размеры площади, на котором проходили эти смотры.

В эти моменты, будучи окруженным всеми своими офицерами, он вдавался в мельчайшие детали, связанные с управлением армией. Вызывались интенданты и офицеры медицинской службы, чтобы сообщить о состоянии вверенных им складов и о том, каково состояние госпиталей —   более того, он требовал доложить, сколько бинтов выделялось для ухода за ранеными. И весьма часто, его ответом на предоставляемую ему информацию был выговор или суровое порицание.

Здесь я могу особо отметить, что ни один генерал никогда не уделял более внимания питанию и медицинскому обеспечению своей армии, чем Наполеон. Ведь недостаточно, однако, просто отдавать приказы: те, кто получал их, должны были иметь возможности для их исполнения. Поставленные задачи сами по себе должны быть разумными, и в то же время, как их можно было реализовать, учитывая существующее положение вещей? Быстрота движения, сильная скученность войск, плохие дороги, нехватка фуража —   все эти факторы сильно подрывали работу госпиталей и медицинскую службу в целом. Солдаты, которые никогда не испытывали трудностей в этих вопросах, довольствовались только руганью, проклиная бездействие и нечистоплотность интендантов и подрядчиков. А когда они узнавали, что кто-то умер на дороге или в госпитальной повозке, говорили: «Как это печально, ведь Император так заботился о нем».

На одном из парадов, о котором упоминалось ранее, генерал Фриан был назначен командующим пеших гренадеров Гвардии вместо генерала Дорсенна, погибшего в Испании. Сам Наполеон, с саблей в руке, стоя перед строем гренадеров, поздравил и обнял его.

В течение первых дней августа русские с переменным успехом периодически атаковали наши аванпосты, но поскольку все было готово к дальнейшему продвижению вперед, Император решил идти к Смоленску по левому берегу Днепра. Движение началось 10-го августа, другие корпуса отправились на Оршу. Возле Россасно через Днепр был переброшен понтонный мост. 3-й и 4-й корпуса, кавалерия и Гвардия совершили переход, а затем быстрым шагом пошли на Смоленск. Одновременно с ними 1-й и 8-ой корпуса вышли из Орши и тоже отправились на Смоленск, а 5-й корпус, форсировавший Днепр у Могилева, шел справа. Все эти маневры были выполнены с такой быстротой и точностью, которую оценили сами русские. Император покинул Витебск 13-го и пересек Днепр у Россасно. 14-го авангард неприятеля, стоявший в Красном, подвергся атаке короля Неаполя и маршала Нея. 15-го наш генштаб прибыл в Корытню, а авангард находился уже недалеко от Смоленска. Русские военнопленные убедили Императора, что русская армия оставила город. Однако 16-го некоторые штабные офицеры и их помощники, которых отправили в город, чтобы организовать квартиры, обнаружили наш авангард сражающимся с врагом, а значит сведения, полученные от пленных, оказались ложью. Правдой было то, что генерал Барклай, прикрывавший Смоленск на другом берегу реки, определив суть наших маневров на левом берегу, поспешно двинулся в город. Он приказал князю Багратиону занять Дорогобуж, находившийся в его тылу, на дороге, ведущей в Москву, чтобы защитить этот путь к столице, а сам приготовился защищать Смоленск.

Император двинул вперед свои колонны, а авангард противника постепенно отступал, и вечером мы стояли под стенами этого города.

Смоленск стал известен благодаря старинным войнам между Россией и Польшей, долгое время оспаривавших друг у друга право владеть им, но после того, как Польша полвека назад, передала его своему врагу, стал русским во всех отношениях. Его высокие стены, укрепленные башнями, по-прежнему хранят свидетельства своего прежнего значения. Хотя эти оборонительные сооружения были построены не по современной системе, и не имеют ни одного из достоинств, имеющихся у наших укрепленных городов, большая протяженность стен —   около 4000 туазов[35], их высота —   25 пье[36], их толщина —   10 пье, широкий ров, обрамленный контрэскарпом с chemin couvert[37] —  все это пресекало любые попытки взять крепость штурмом. Его крепостные стены были также снабжены большим количеством пушек, пригороды укреплены, а дома снабжены бойницами.

Пригород, находившийся на противоположном берегу Днепра имел форму амфитеатра. Русские заняли господствующие над пригородом высоты, чтобы в случае необходимости поддержать защитников города. Вечером Император осмотрел всю окружающую местность, и сформировал свою армию в форме полукруга, обоими флангами примыкающую к Днепру. Крайним слева стоял 3-й корпус, затем, последовательно, 1-й и 5-й корпуса, на крайнем правом фланге кавалерия короля Неаполя. Императорская Гвардия находилась в резерве, в тылу центра, там же, где и генштаб. 4-й корпус все еще был позади, а 8-й, сделавший ошибочный маневр, также отсутствовал[38]. Ночь мы провели в бивуаках, и, вопреки нашим ожиданиям, на следующее утро все еще было тихо. Я уже говорил, что Император ожидал атаки русских у стен города, и потому предпочел подождать, но, в два часа, не видя никаких действий противника, отдал приказ атаковать первым. Войска 3-го и 1-го корпусов атаковали пригороды. Русские, изгнанные из chemin сouvert, отступили в город, а наши пушки открыли огонь, но стены крепости были весьма крепки, так что этот залп не нанес большого урона. У меня была возможность лично в этом убедиться, поскольку я тогда получил приказ от Императора посетить наши батареи. И поэтому, опираясь на единодушное мнение офицеров-артиллеристов, он отказался от намерения штурмовать крепость тем же вечером, и, прекратив стрельбу, отложил до утра любые дальнейшие попытки. Обсуждая впоследствии события этого дня в своих палатках, ветераны Египетской кампании говорили, что толщина стен Смоленска напомнила им о Сен-Жан д’Акр[39].

На рассвете 18-го августа, некоторые из наших солдат, не увидев никого на стенах, совершили вылазку в город, и, убедившись, что он покинут, мы немедленно завладели им. Уходя, русские подожгли его, мосты тоже были уничтожены, а сами они находились на противоположном или правом берегу. В течение всего времени, пока мы строили мосты, они вели по нам плотный прицельный огонь, и так продолжалось весь день. С наступлением темноты, генерал Барклай, после сожжения пригорода на правом берегу, продолжил свое отступление по Московской дороге. На следующий день наш генштаб расквартировали в Смоленске.

19-го августа 3-й и 1-й корпуса перешли через Днепр, продолжая преследовать врага. Маршал Ней[40] настиг русских у Валутиной Горы, что в двух лье от Смоленска, и после отчаянного сопротивления наголову разбил неприятеля. 8-й корпус получил приказ пересечь реку выше Смоленска для того, чтобы атаковать противника с тыла, но он отставал, и его отсутствие не позволило в этот день достичь полного успеха. Я не знаю причин, по которым он либо шел медленно, либо блуждал неизвестно где, но какими бы они ни были, Император некоторое время очень сердился на герцога Абрантеса[41], и даже отказался принять его, когда тот наконец появился.

Доблесть, которую проявил в тот день 3-й корпус, было таков, что русские думали, что они сражаются с Императорской Гвардией. Император, который был свидетелем этой схватки, вновь посетил поле боя на следующее утро, и там, окруженный убитыми, он провел смотр участвовавшим в этой битве войскам.

Он похвалил их за доблесть и выразил глубокое сожаление по поводу гибели генерала Гюдена, который был убит, идя во главе своей дивизии. Потом Император наградил всех отличившихся. Только что созданному 127-му полку он вручил орла.

Авангард возобновил преследование противника, а Наполеон вернулся в Смоленск размышлять над новыми операциями.

Наши потери в битвах под Смоленском и Валутино составили более 8000 человек, противник потерял еще больше, и все же это не была одна из тех решающих побед, после которых наступает мир. Мы никого не взяли в плен, и русская армия вновь, поддерживая идеальную дисциплину, отступила.

Многие из нас полагали, что Император остановится и разместит свою армию на участке между Двиной и Днепром, имея главное превосходство в том, что он захватил Смоленск, что и сделало бы его хозяином обоих берегов Днепра. Если бы он последовал этому плану, 10-й корпус еще до окончания кампании захватил бы Ригу. И тогда армия могла бы отдохнуть и восстановить свои силы, было бы сформировано правительство Литвы, и эта провинция могла бы усилить нашу армию своими воинами, на чью преданность вполне можно было рассчитывать.

Возможно, поступить так было бы правильнее всего, но ощущавший себя хозяином положения Император не желал ничего знать: он был настроен на бой и действительно считал, что, энергично преследуя русских по Московской дороге, он рано или поздно вынудит их дать генеральное сражение, результатом которого будет мир. Тем не менее, идя вперед, мы не могли не знать, что будем нести огромные потери. Достаточно было уже того, что мы уже видели —   это сожженные и обезлюдевшие деревни, полное отсутствие скота, зерна и фуража. То, как русские поступили со Смоленском, доказывало, что они пойдут на любые жертвы, лишь бы навредить нам.

Шедший в авангарде король Неаполя постоянно жаловался, что его люди вымотаны, а лошади падают от истощения. Солома с крыш была единственной пищей последних, и Мюрат был убежден, что дальнейшее продвижение приведет к полной потере и тех, и других. Однако его мнение проигнорировали, и наступление продолжалось. В Смоленске генштабу выделили несколько дней отдыха, если можно назвать отдыхом жизнь в таком городе. Он горел в нескольких местах, раненые русские погибали в огне, а жители бежали из своих домов. Пожар, в конце концов, был потушен, но уцелевшие дома подверглись разграблению. Среди всех этих беспорядков мы не видели ни одного местного жителя, но потом, прикрытых лохмотьями и умирающих от голода, мы обнаружили их в главном храме. Император был страшно недоволен всем этим. Вечером он избил генерала и приказал собрать гарнизон, который состоял из Императорской Гвардии. Каждому полку был отдан под контроль определенный участок города и строгий приказ остановить мародерство.

Перед отъездом Наполеон учредил администрацию своих новых завоеваний. Он назначил губернатора и интенданта для Смоленской губернии, организовал там второй большой армейский dépôt[42], а также несколько провиантских складов и больницу.

Армия двигалась тремя колоннами: король Неаполя командовал авангардом, 1-й, 3-й и 8-ой корпуса, а также Императорская Гвардия с генштабом шли вслед за ним по главной дороге. 5-й корпус сформировал правый фланг, а 4-й —   левый, между всеми подразделениями поддерживалась дистанция в одно-два лье.

Дорога из Смоленска в Москву пролегает через обширные равнины, иногда встречались небольшие возвышенности. Возле Дорогобужа и Вязьмы есть и леса. Страна густо заселена, поля ухожены, деревни, как это обычно бывает на всей территории России, построены из дерева. В городах дома каменные, в них много церквей и колоколен, иногда нам попадались очень красивые усадьбы, в частности, их очень много в окрестностях Москвы. Путешественник, даже не посмотрев на карту, легко поймет, что он уже за пределами Польши. Евреи исчезли, а русские мужики, хотя и столь же далекие от цивилизации и свободы как и польские крестьяне, более ни в чем на них не похожи. Русские —   высокого роста и крепкого телосложения, поляки маленькие и жалкие. Последние стали более грубыми, хотя раньше были просто дикими. Если бы это была обычная война, мы бы могли иметь от России некоторые ресурсы, но в данном случае, русская армию, согласно своему плану сжигала и разрушала все на своем пути. Со своей стороны мы окончательно завершали эти разрушения. Мы никак не могли добраться до неприятельской пехоты. Нашему авангарду оставалось только биться с их легкой кавалерией, которая оказывала сопротивление ровно столько времени, сколько нужно было основным частям, чтобы спокойно отступить.

Король Неаполя отличался от других как активностью, так и храбростью —   всегда во главе своего корпуса, он лично направлял огонь своих легких войск и стрелков, в своем своеобразном головном уборе, украшенным плюмажем, отличающим его от солдат и привлекающим внимание противника[43]. Император, ожидавший каждый день, что русские остановятся и дадут бой, позволил себе быть так настроенным на взятие Москвы, что просто не думал об усталости своей армии, и не осознавал, что он уже утратил с ней свою связь. 25-го генштаб был в Дорогобуже, 26-го и 27-го —   в Славково, 28-го около Семлево, 29-го —   в одном лье от Вязьмы, 30-го —   в Вязьме, 31-го —   в Величево[44], и 1-го сентября —   в Гжатске[45], в тридцати восьми лье от Москвы. Мы не могли удержаться от чувства сожаления, будучи свидетелями уничтожения пожаром маленького городка Вязьма. Проходя по этому городу, Император наткнулся на группу из нескольких солдат, которые грабили склад спиртных напитков —   он был подожжен, и это зрелище настолько разозлило его, что он кинулся на расхитителей не просто с упреками, но и с хлыстом в руке.

Невозможность догнать русскую армию и созерцание того опустошения, которое она оставила на его пути, таким образом, сорвавшее его планы, сделали Наполеона крайне раздражительным, а окружавших его —   жертвами его плохого настроения. И когда, прибыв в Гжатск, он узнал, что противник остановился, чтобы вступить в бой, не было более радостной для него новости, чем эта.

Новым командующим русской армии вместо генерала Барклая стал генерал Кутузов. Император Александр возлагал все надежды на этого нового генерала, а армия и народ тоже разделяли его уверенность. Чтобы оправдать их чаяния, Кутузов решил рискнуть и дать генеральное сражение. К этому можно добавить, что наша близость к Москве немало способствовала принятию этого решения. В июле император Александр посетил этот город. Его встретили восторженно. Дворяне и купцы единодушно пожертвовали крупные суммы денег в пользу армии, а взамен обрели уверенность в том, что противник никогда не войдет в Москву. И все это вместе взятое укрепило мысль русского генерала попытаться дать бой, прежде чем отказаться от города. В качестве места сражения он выбрал позицию Бородино, находившимся в пяти лье от Можайска и в двадцати пяти из Москвы.

Получив эту информацию, Император ознакомил с ней генералов, для этого ему потребовалось пробыть в Гжатске три дня. 4-го армия снова двинулась в сторону вражеских аванпостов, так что 5-го мы были уже на месте.

Армия генерала Кутузова насчитывала 100 000 пехоты и 30 000 кавалерии. В это соединение входили две русские армии и присланное из Москвы ополчение.

Река Колоча прикрывала его правый фланг, который занимал территорию до самой Москвы-реки, и там стояло множество пушечных батарей. Его центр помещался за оврагом, и был защищен тремя мощными редутами. Левый фланг располагался перед лесом, простиравшимся вдоль старой Московской дороги, и тоже был защищен редутом. И, наконец, еще один редут, построенный в 1200-х туазах перед центром, являлся своеобразным форпостом в силу занимаемой им позиции.

Первым приказом Императора был штурм и захват этого редута. Утром 5-го сентября генерал Компан с 1-м корпусом после троекратного взятия и троекратной утери захватил и удержал этот редут[46]. Затем подошла наша армия и лагерем расположились непосредственно перед неприятельскими позициями. Император приказал поставить свои палатки на возвышенности около дороги, на околице села Валуево, а Императорская Гвардия разбила свои палатки вокруг, выстроив их в каре.

6-е сентября было посвящено рекогносцировке позиций противника, и назначению каждому подразделению его позиции в предстоящей битве. Император решил атаковать центр и левый фланг русских, и захватить построенные там редуты.

Поэтому он поместил 6-й корпус[47] справа от старой дороги; 1-й и 3-й корпуса —   в центре, напротив больших редутов, кавалерия —   за ними, около захваченного накануне редута. Императорская Гвардия находилась в резерве, а 4-й корпус был на крайнем левом фланге, недалеко от деревни Бородино. Общее количество войск не превышало 120 000 человек. Говорили, что Императору предлагали начать действовать на своем правом фланге, с тем, чтобы направить противника влево и заставить его бросить свои позиции —   но Наполеон принял решение сражаться, он все еще полагал, что битва необходима, и не был склонен позволить неприятелю вновь сбежать от него.

Мы, то есть генштаб, провели весь этот день в своей штаб-квартире, и впечатление от него, вероятно, никогда не сотрется из моей памяти. Нам было грустно, и нас мучило какое-то странное гнетущее ощущение при виде двух армий, желающих перегрызть друг другу глотки. Каждый полк получил приказ явиться в своей лучшей одежде. Императорская Гвардия, в частности, казалось, готовилась скорее для парада, чем для битвы. Ничто не поразило меня более, чем хладнокровие этих старых солдат. На их лицах не было ни тревоги, ни волнения. Для них это была лишь еще одна битва, а значит, еще одна победа, и, наблюдая за ними, я не мог не проникнуться излучаемой ими уверенностью.

Вечером приехал г-н Боссе, префект Императорского дворца и презентовал Императору портрет его сына[48]. Это событие казалось приятной приметой. А вскоре после этого из Испании прибыл полковник Фавье, чтобы рассказать Императору о положении наших дел в этой стране после проигрыша битвы при Саламанке. Наполеон, несмотря на то, что был очень занят, весь вечер уделил встрече с полковником.

7-го сентября, в два часа утра, обе армии были приведены в полную боевую готовность —   с тревогой каждый ожидал, чем закончится этот знаменательный день. Одна из сторон должна была либо победить, либо погибнуть. Для нас поражение означало полное уничтожение. Для русских —   сдачу Москвы и гибель их великой армии —   их единственной надежды. В обеих армиях прибегали ко всем способам, чтобы воодушевить своих солдат. В русской армии священники, несущие священные иконы, проходили по рядам и благословляли преклонявших колени солдат; в то же время их генерал тоже взывал к религиозным чувствам, свойственным русским солдатам. «В православии, — восклицал Кутузов, — я хочу победить или умереть! И я молюсь, чтобы даже умирая, я видел вашу победу. Солдаты, помните о ваших женах и ваших детях, умоляющих вас о помощи. Помните о вашем государе, чей взор устремлены на вас, и еще до того, как наступит новый день, пусть ваша вера и ваша верность обагрит эти родные вам равнины кровью захватчика и его армии!»

Маршалы французской армии собрались около большого редута, чтобы получить последние распоряжения Императора. И как только блеснули первые лучи солнца, он воскликнул: «Это солнце Аустерлица!» Бил барабан бил, и командиры читали своим солдатам следующее воззвание: «Солдаты! Вот битва, которую вы так желали! Победа теперь зависит от вас, она нам необходима, она даст нам обильные припасы, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение на родину. Ведите себя как под Аустерлицем, Фридландом, Витебском и Смоленском, чтобы самые отдаленные потомки приводили в пример ваше поведение в этот день. Пусть о вас скажут: „Он был в этой великой битве под Москвой“».

Солдаты ответили аплодисментами, выстрелила пушка, и битва началась.

С этим же сигналом Императорская Гвардия и Императорский штаб покинули лагерь. Мы собрались на захваченном накануне вечером редуте, где Император теперь разместился тоже. Атака шла по всей линии фронта, и впервые Император не принимал в ней личного участия. Он находился в четверти лье от поля сражения, получал сообщения от генералов, и отдавал приказы так, как будто и не было этого расстояния. Никогда еще наши солдаты не дрались так страстно, как в этот день.

Маневрировать было почти невозможно. Мы яростно шли вперед, а 1-й и 3-й корпуса дважды захватывали два редута левого фланга русских. Большой редут, находившийся на правом фланге, взяли наши кирасиры, потом его снова отбили русские, и наконец его снова заняла 1-я дивизия 1-го корпуса, временно руководимая вице-королем[49].

4-й корпус захватил Бородино и нес на себе всю тяжесть давления, оказываемого на него правым флангом русской армии, стремившегося разрушить наши позиции. В тот момент боя, я был послан с приказом к вице-королю, которого я нашел в окружении его солдат, и я могу смело утверждать, что точно знаю, с какой отвагой он отражал вражеские атаки. И в самом деле, не было такого офицера, который бы возвращаясь с поля боя, не приносил бы Императору известия о героических подвигах кого-либо из его солдат. И теперь мы одержали победу на всех участках поля сражения. Русские были изгнаны со всех своих позиций, и тщетно пытались отбить их. Часами они стояли не предпринимая никаких действий, а наша артиллерия косила их своим огнем, а последние два часа, можно сказать, что дрались только для того, чтобы обеспечить отступление. Мне сказали, что маршал Ней умолял Императора позволить Молодой Гвардии выйти вперед и полной победой закончить сражение. Тот отказался, не желая, как он выразился, ничего оставлять на волю случая. Генерал Кутузов отступил вечером, но наши войска были настолько вымотаны, что отказались от преследования и стали бивуаком на поле боя.

Обе стороны понесли огромные[50] —  28 000 французов и 50 000 русских. Среди погибших у русских, например, можно назвать имена принца Евгения Вюртембергского и князя Багратиона. А с нашей стороны я упомяну генерала Монбрена, командующего кавалерийским корпусом, и генерала Коленкура, брата герцога де Виченцы, и личного адъютанта Императора. Последний глубоко скорбел о своем начальнике главной квартиры, с которым он был в прекрасных отношениях. Он заменил убитого генерала Монбрена и погиб на большом редуте. Множество офицеров всех рангов остались на этом поле боя.

На следующее утро, 4-й корпус[51] продвинулся вперед по старой Московской дороге, и генерал Кутузов, опасаясь разрыва связей между подразделениями русской армии, принял решение отступать и далее. На следующий день после сражения мы с Императором посетили поле битвы. Ужасное зрелище —   вся земля была покрыта мертвыми. Мы видели все виды ран и страданий, но, все-таки, как убитых, так и раненых, русских было больше, чем наших. Также Император посетил раненых и приказал хорошо заботиться о них.

В тот же день армия продолжила марш на Москву, по-прежнему разделившись на три колонны. Захват столицы, как мы полагали, означал нашу полную победу, ибо Император был уверен, что именно там должен был быть подписан мир. Русский авангард защищал Можайск ровно столько времени, чтобы успеть его поджечь. Генштаб разместился там 10-го сентября. Именно в Можайске князь Невшательский предложил мне, рекомендовать меня Императору как кандидата на должность командира 4-го пехотного полка в связи с гибелью полковника Масси, который был убит в самом конце сражения. Я принял это предложение с благодарностью, и на следующий день я покинул Можайск, чтобы присоединиться к моему новому полку.

На этом я завершаю первую часть своего дневника. Во второй части я ограничусь только историей 4-го полка и 3-го корпуса, в котором был этот полк.

Изредка, однако, я позволю себе небольшие очерки о боевых действиях других подразделений нашей армии, поскольку это поможет лучше понять и осознать роль 3-го корпуса, который принимал в них участие.

Часть вторая

Глава I

Описание 3-го корпуса и 4-го полка. — Марш из Можайска в Москву. — Пожар Москвы. — 3-й корпус на дорогах, ведущих во Владимир и Тверь. — 3-й корпус входит в Москву и занимает пригороды. — Маневры русских. — 3-й корпус в Богородске. — Возвращение в Москву. — 18-е октября. — Приказ отступать.

Я уехал из Можайска в полдень 12-го сентября и в тот же день вечером прибыл в штаб-квартиру маршала Нея, в деревню, находившуюся недалеко от Кубинского. Полки 3-го корпуса располагались бивуаком вокруг этой деревни. Маршал принял меня очень тепло, как и всегда: я служил ранее под его началом, и теперь вдвойне был благодарен судьбе за то, что мне снова предстояло служить в его корпусе.

На следующее утро в качестве командира полка я был принят генералом д’Эненом, командиром бригады.

Вот как выглядела общая структура 3-го корпуса.

Маршал Ней —   командующий корпусом;