Высокое Искусство

Петля оказалась гладкой, чистой, никакого сравнения с колючей и засаленной дрянью, которую набрасывали людоловы той ночью. Елена постояла немного, закрыв глаза, раскачиваясь на месте. Хотела перекреститься напоследок, но передумала. Вместо этого девушка, не открывая глаз, с душой показала средний палец на все углы комнаты и отдельно в сторону окна, выражая тем самым все, что думает об Ойкумене в целом во всех ее проявлениях.

— Нахер вас, — сказала она и подняла ногу, готовясь шагнуть в пустоту.

В голове теснились невысказанные мысли наподобие «Шена, я иду за тобой» и прочее в том же духе, но все они казались пустыми, лишенными чувств и смысла.

«Пока кончать со всем этим»

Начавшееся, было, движение ноги застопорилось, словно увязло в чем-то. Елена дернулась раз, другой, прежде чем поняла — что-то и в самом деле ее держит. Открыла глаза, посмотрела вниз.

Черт ее знает, как Малышка ухитрилась пробраться в комнату столь тихо, но факт — пробралась. И теперь молча держала Елену за голень, крепко схватившись обеими руками. Большие темные глаза девочки сверкали в полутьме как полированный гематит. Хватка показалась совсем не детской. Малышка вообще была странным ребенком. Она умела говорить, но предпочитала молчать и, казалось, что в душе удивительно некрасивого ребенка заточена душа взрослого и несчастного человека.

— Отпусти, — попросила тихонько Елена.

Девочка помотала головой так энергично, что платок распустился и волосы рассыпались, закрыв лицо. Остался лишь один глаз, который уставился на Елену все так же, с немигающей и пронизывающей внимательностью.

— Пожалуйста. Я хочу уйти.

Снова то же движение, взлет темных — в цвет глаз — волос. Малышка схватилась еще крепче.

— Мне здесь плохо, — Елена и сама уже не понимала, зачем все это говорит. Слова потекли сами собой, как ручеек воды из уличного фонтана в сезон дождей.

— Я хочу уйти, — прошептала она то ли себе, то ли девчонке, то ли неким высшим силам. — Мне плохо. Мне больно. Враги остались. Любимая меня оставила. Учитель предал. Я никому не нужна.

Слезы покатились вновь, редкими капельками, на этот раз влага не жгла глаза едкой кислотой, как совсем недавно, а как будто промывала, заставляя посмотреть на жизнь в истинном свете.

— Я все так хорошо представляла, — всхлипнула девушка, обхватывая себя непослушными руками. Со стороны это выглядело одновременно и комично, жутко — висельница, плачущая в петле.

— Научусь драться. Найду врагов. Отомщу им всем. Буду жить как Цири. Или ведьмачка. И вот…

Петля соскользнула с шеи как намыленная. Елена мешком осела на табуретке, спустилась — точнее неловко повалилась — на пол. Правая рука онемела до почти полной потери чувствительности.

— И вот, — повторила Елена. — Вот… Что я могу? Что я могу им всем сделать? Легко сказать — «вот я завалю Чертежника», а как это сделать? Я не умею убивать… Никто не хочет меня учить. А работать я могу только…

Рыдание снова переросло в надрывный всхлип.

Малышка обняла старшую подругу, прижалась худеньким тельцем, которое не желало раскармливаться даже на обильной кормежке Баалы. Словно в сердце девочки горел огонек, сжигающий любую жиринку. Елена обняла Малышку в ответ и зарыдала по-настоящему.

— Ничего не осталось… ничего. И жить незачем.

— Это неправда. И жизнь не кончилась, — тихо сказала девочка, глядя снизу вверх.

Елена опешила так, что подавилась слезами, закашлялась, как чумная.

— Что?

— Я говорю, что жизнь не кончилась, — очень серьезно вымолвила некрасивая девочка, глядя на Елену с потешным выражением сосредоточенной обезьянки. Лишь глаза смотрели по-прежнему совсем не по-детски.

— Ты живая. У тебя есть дом. Есть нож, одежда. У тебя целые руки и ноги, оба глаза и даже все зубы, — все с той же ненормальной серьезностью перечисляла Малышка. — У тебя есть мы. Ты нравишься маме. Можешь заработать себе на жизнь. Найти другого учителя.

— Не могу. Я пробовала, — тоскливо сказала девушка.

— Каждый сам выбирает свое будущее, каждую минуту жизни. Боги лишь ставят точки, а слова собственной жизни пишут люди.

— Кто ты? — с неким суеверным ужасом вопросила Елена.

— Твой друг, — ответила Малышка, пряча лицо на груди у девушки.

— Кто сказал тебе это, про будущее?

— Отец, — глухо сказала девочка. — Он верил в Двоих, читал на улицах проповеди, говорил про Иштена и Эрдега. Демиурги его побили камнями. Он долго болел, а потом умер. Я была совсем маленькая. Но я помню. Отец знал много разного.

Елена даже не задумывалась, что карлица могла быть замужем и родить законного ребенка в браке. Как-то по умолчанию предполагалось, что Малышка — дочь одного из многочисленных и безымянных клиентов. Надо же, как странно и трагично петляет жизнь…

Они долго так просидели, на холодном полу, слушая, как гуляет сквозняк под высокой крышей. Они согревали друг друга в объятиях, и каждая думала о своем, а думы те навсегда остались загадкой. Тускнел свет уходящего дня за слюдяным окном. На улице было непривычно тихо, как будто ранний холод выстудил всю жизнь меж домов. Елена поднялась, отерла влагу с лица, чувствуя, как распух и покраснел нос. Правая рука по-прежнему болела, но терпимо, как и положено едва-едва сросшемуся перелому.

Снять петлю оказалось непросто, узлы она и в самом деле затянула на совесть, а резать дорогую снасть горским ножиком было жалко. Но терпение победило.

— Мне нужен молоток, — сказала Елена. Подумала немного и уточнила. — Или палка. Но молоток лучше. Есть в доме?

— На втором этаже. Надо поискать, он старый, ржавый был. Зачем тебе?

Елена улыбнулась. Увидев как передернуло Малышку, стерла с лица гримасу, чувствуя, как сводит мышцы злым нервическим оскалом. Попробовала еще раз, и еще. С третьего подхода вроде бы получилось.

— Пойду к вору-наставнику, — ответила она.

Против ожиданий Малышка не стала ни возражать, ни отговаривать. Она снова замкнулась в добровольной немоте и, сохраняя молчание, отправилась на поиски молотка. Елена опять закрыла глаза, помассировала шею, все еще чувствуя тень мягкого, скользкого прикосновения веревки.

— Время писать новую главу, — прошептала она в полутьму, сжимая кулаки.

Глава 8

Выбор

Молоток долбил в старое дерево, методично, удар за ударом. С левой руки было неудобно, стучать приходилось реже, каждый раз прицеливаясь. Однако Елена отметила, что получается уже существенно лучше, все-таки практика — великая вещь. Перевела дух, вдохнула свежий воздух.

За ней наблюдали, однако, как и в самый первый, еще осенний визит, исподтишка, острыми крысиными взглядами из углов и подворотен. А прохожие в основном просто игнорировали высокую девушку с молотком, которая зачем-то крушит чужую дверь. Некоторые, впрочем, тормозились, однако ненадолго, словно некая сила влекла их подальше от старого дома, смахивающего более на маленькую крепость. Стражи не наблюдалось. Елена снова вдохнула поглубже, затянула старый шарф и размахнулась опять.

— Чертежник! — проорала она и ударила в поперечный брус. Затем по решетке, наслаждаясь глухим звоном. Звук от ударов по металлу разлетался дальше и звучал приятнее.

— Фигуэредо по прозвищу Чертежник! — крикнула девушка, замахиваясь опять. — Выходи, черт тебя дери!

Еще два удара, в том числе по кольцу. Медь, в отличие от бронзы, звучала совсем глухо.

— Выходи, клятвопреступник!

За дверью явственно обозначилась некая жизнь. Что-то шаркнуло, стукнуло. Послышался неразборчивый звук, словно кто-то ругнулся. Так бурчат старики, промахиваясь мимо тапок поутру. Наконец через окошечко на двери донесся стук шагов, как будто хозяин обулся в ботинки на деревянной подошве. Заскрежетал замок или засов, Елена не помнила, как именно запиралась дверь дома, но в любом случае — если верить ушам, то было нечто солидное, тяжелое. Злая девушка отступила на шаг, ловчее перехватила молоток.

Чертежник встал или, вернее сказать, возник на пороге, как призрак из склепа. Наставник не особо изменился со времен последней встречи, он был все также высок, худ и злобен. Разве что камзол стал еще более обтерханным, а рубаха нуждалась в многократной стирке. Волосы фехтмейстера словно присыпали грязной мукой и пылью, а глаза распухли, выкатываясь из ставших слишком маленькими глазниц. Фигуэредо и прежде не выглядел эталоном здоровья, теперь же казался просто страшным, во всех смыслах. От его мертвого взгляда Елену передернуло, девушка отступила еще на шаг и подняла молоток, направив оружие в сторону бывшего учителя.

— Ты жива, — констатировал мастер. — Не ожидал.

— Я жива, — хмыкнула неудачливая ученица. — Неожиданно?

— Да, — согласился Чертежник. — Весьма, — и невыразительно спросил. — Это что, вызов?

Голос его звучал тускло, глухо, полностью соответствуя образу пыльного чучела. Мастер как будто совершенно не удивился от нежданного возвращения «ученицы».

— Нет, — сказала Елена, поднимая молоток еще выше. Она прилагала все силы, чтобы не дрогнуть, не сбиться со слов. При виде Чертежника страх вернулся, затопил сознание приливной волной. Девушка вновь чувствовала — остро, ярко, словно это произошло не месяц с лишним назад, а только что — страх, чувство беспомощности и полной зависимости от чужой прихоти. Правая рука заныла плачущей болью. Елена выдохнула, оскалилась, отставила правую ногу назад, словно готовясь к выпаду с левой.

— Я пришла за тем, что принадлежит мне.

Казалось, тишина вокруг сгустилась невидимым киселем. Елена буквально чувствовала спиной десятки взглядов, а проходящие мимо все как-то разом ускорили шаги. Это было странно, как правило в Городе все привлекало внимание зевак, включая гадящих лисичек и драки меж супругами (не говоря о всех прочих драках). Но сейчас вокруг дома Чертежника будто вырос невидимый купол, настойчиво толкающий зевак прочь, как можно дальше от нехорошего места.

Он оперся плечом на косяк и сглотнул. Судя по гримасе, что скользнула по лицу мастера, как волна по морской глади, это было больно. Елена смотрела на фехтмейстера, и страх покидал ее, но и решимость утекала, как вода, уходящая через прохудившийся мех. Удивительное дело — лютая ненависть, что неделями кипела в душе, словно перегорела, оставив лишь едва теплые угли. Хватило лишь одного взгляда на Чертежника, который представлял собой не человека, а развалины, сущие останки человеческой природы.

Молоток опустился дергаными рывками. Фигуэредо молча смотрел на бывшую ученицу все тем же больным, лишенным выражения взглядом. Елена выдохнула, окончательно избавляясь от накаленных эмоций. С этим выдохом ее душу как будто покинуло все разом — ненависть, унижение, страдание. Ничего не осталось, все перегорело в яростной вспышке. Четверть часа назад Елена была готова умереть, вцепившись в горло Чертежнику. Сейчас ей хотелось только, чтобы все побыстрее закончилось.

Елена шагнула к мастеру и посмотрела на него, прямо, не отводя глаз. Удивительное дело, девушка по-прежнему не сомневалась, что Чертежник способен убить ее чем угодно и в любой момент. И в то же время совершенно этого не боялась, как будто высшая сила нашептала на ухо с абсолютной уверенностью, что фехтмейстер не устроит смертоубийство на пороге собственного дома.

— Ты дал слово, — негромко произнесла она.

Молоток показался невероятно тяжелым, он тянул руку вниз как полупудовая гиря. А шею саднило там, где кожи касалась жесткая петля. Солнце уже скрылось за высокими крышами, вечерний свет умирал на глазах. Скоро фонарщики снова пойдут, зажигая восковые факелы, а богатые дома засияют светом волшебных ламп…

— Ты поклялся, — еще тише напомнила девушка. — Пред образом Пантократора в атрибуте Отца Мечей. Ты взял у меня деньги, взял кинжал. И ничему не научил.

Фигуэредо шевельнул губой, приподнял ее в нервном тике, словно показывая желтый хищный клык. Казалось, он готов наброситься на обвинительницу и перегрызть ей горло, но что-то внутри не позволяет. Быть может, острая боль, что сковала нутро. Быть может, что-то иное …

— Ты не учитель, — сказала, как мечом рубанула Елена. — Ты вор и клятвопреступник.

Дернулся противоположный край губы, теперь Чертежник походил на гиену-хобиста, вставшую на задние лапы. Однако он по-прежнему хранил молчание.

— Ты забрал мой клинок. Его подарил мне Венсан Монгайяр, — совсем тихо вымолвила девушка, не отрывая взгляд от черных точек посередине воспаленных белков под бровями Чертежника. — Венсан говорил, что ты плохой человек, но хороший учитель, который чтит Àrd-Ealain. Он ошибся.

Лицо Фигуэредо закаменело, кровь отхлынула, придав коже восковой оттенок, глаза выкатились еще сильнее. Зрачки сократились до размеров булавочных острий. Казалось, что на Елену глядит мертвыми глазами настоящий труп.

— Ты предал Высокое Искусство, — на Елену обрушилось вдохновение, девушка резала словами, как ножом, проворачивая в ранах. — И когда сдохнешь, Первый Учитель спросит, каким ты был наставником? Ты солжешь Отцу Правды? Или ответишь честно? Да, ты наверняка скажешь, что ограбил своего последнего ученика. Забрал его деньги, его оружие, а затем выбросил за дверь на погибель.

Снег падал нечастыми ажурными парашютиками. Все кругом обрело серый цвет, зависло в недолгом промежутке времени, когда дневной свет ушел вслед за солнцем, но тени еще только подкрадываются, готовясь забрать свое. Наверняка уже выкатилась на небосвод луна, однако ее скрывали островерхние крыши и частокол труб от сланцевых печек.

— Но знаешь …

Елена хмыкнула и посмотрела на молоток, склонив голову, будто в первый раз увидела предмет, которым недавно готова была проломить голову «наставнику» или лечь самой трупом в свежий снег.

— Знаешь, — повторила девушка, криво улыбаясь. — И черт с тобой. Верни, что украл. Большего мне не нужно.

Фигуэредо продолжал стоять и смотреть, будто и не слышал сказанного. Затем неожиданно буркнул:

— Иди за мной.

И отступил во тьму дома, как злой дух, что скрывается в склепе.

Елена вздрогнула. Она была готова ко всему, но тут «все пошло не по плану».

«Да черт с ним!» — залихватски подумала она и шагнула через порог. В душе кипели, как ингредиенты в алхимическом эликсире, пофигизм пополам с болезненным интересом — что же будет дальше? Странно, однако, теперь девушка совершенно не боялась фехтмейстера, хотя, несмотря на явную болезнь, менее отвратным и опасным Фигуэредо не стал.

Зал не претерпел изменений. Каменный пол, стены с деревянной обшивкой, сломанный манекен и оружие, которое не сдвинулось с места за минувшие недели. Закрытые и подпертые палками ставни. Даже ночной горшок лежал на том де месте. Похоже, в зал не ступала нога не то, что ученика, но и вообще человека.

— Кинжал, — повторила Елена.

Чертежник проигнорировал ее требование. Он обошел вокруг девушки, внимательно разглядывая ее. Движения выпученных глаз мастера неприятно напоминали вращение окуляров какой-нибудь сканирующей оптики. Такие же внимательные, не упускающие ни единой черточки, полностью лишенные жизни.

— Та-а-ак… — протянул мастер.

Елена чувствовала — что-то изменилось по сравнению с предыдущим визитом, однако не могла сообразить, что именно. Может быть, Чертежник казался более деловым, может сама атмосфера пыльного, заброшенного зала чуть оживилась. Непонятно. Мертвенный свет лампы неприятно жег зрачки, как солнце на вершине Эльбруса в светлый день.

— Руку, — требовательно сказал Фигуэредо. — Правую.

Елена стиснула зубы и вытянула едва подзажившую конечность, движение вышло дерганым, как серия мелких рывков. Пальцы все еще были слабыми и не способны держать что-то больше и тяжелее ложки. Чертежник взял ее ладонь, быстро пробежался тонкими пальцами вдоль сухожилий, задрал рукав и пропальпировал место перелома. Елена еще крепче сжала челюсти, чтобы не застонать — вышло очень больно. Пальцы мастера казались твердыми и какими-то безжизненными, чуть холоднее воздуха.

— Интересно, — резюмировал Чертежник. — Сама?

Елена поняла вопрос и ответила столь же лаконично:

— Да.

— Не ожидал, — честно признал Фигуэредо.

Он выпустил руку девушки, сплел пальцы в замок, выставил нижнюю челюсть, очень невысокую, как у старика, потерявшего все зубы. Или у рептилии.

— Не ожидал, — повторил мастер. — Что ж, воля к жизни у тебя определенно имеется.

— Нож, — повторила девушка.

— Оружие Венсана ты не получишь, — отрезал Чертежник. — Когда-то я подарил ему этот кинжал и нахожу правильным, что клинок вернулся ко мне. Ты получишь другой.

Он поморщился, дернул морщинистыми губами. Елена молчала, не зная, что сказать.

Все шло не по плану…

— Я возьмусь тебя учить, — отрывисто сказал Фигуэредо. — Но ты должна понимать три вещи.

Елена открыла рот и закрыла, не в силах что-то вымолвить. Слишком все неожиданно случилось.

— Первое, — так же четко, отсекая фразы, продолжил фехтмейстер. — Ты не станешь мастером. Я это уже говорил, повторю снова. Да, женщины-бойцы встречаются, хоть и редко. Однако никакое Упорство не поможет, если рядом не идет его сестра — Время. Хороший бретер берет в руки деревянный меч, разменяв десять-тринадцать лет. В пятнадцать он уже тренируется с отточенной сталью. К семнадцати хорошо знает, какого цвета его собственная кровь. К твоим годам у него за плечами годы опыта и несколько мертвецов. Ты потеряла годы юности, когда закладывается основание мастерства, и нет в мире силы, что уравновесит сей изъян.

Елена промолчала, не в силах что-то противопоставить очевидной констатации.

— Через год занятий ты сумеешь отбиться от одного или двух вооруженных солдат. Еще через год победишь их с уверенностью. Когда сменится три зимы, сможешь противостоять хорошему мечнику или очень среднему бретеру. Это вершина, которую тебе не превзойти никогда.