Помоги проекту - поделись книгой:
— С этого и начнем, — резко повелел герцог. — Кто экономит на солдатах и шпионах, тот роет себе могилу.
— И…
— Что еще? — недовольно бросил правитель.
— Турнир Веры, до него меньше двух месяцев, а вы еще не решили, почтите ли сие знаменательное событие своим участием. Если соблаговолите избрать обычный путь, то самое время засылать курьеров, выкупать лучшие места в гостиницах, размещать тайную охрану. Если же изберете магический…
— Ни слова про магию! — рявкнул герцог, которого передернуло от воспоминания о магическом переходе в Сальтолучард, даром, что тот случился прошлой осенью, больше года назад.
— Да, господин! — определенно в позвоночнике у толстого слуги не было ни единой твердой части, хребет гнулся в любом направлении с дивной плавностью.
— Я решу это позже. Сейчас вернемся к смете.
«Флесса, у тебя чудесный дар делать все вовремя!»
— Пусть подготовят курьера на Остров, — герцог отдал приказ, повинуясь скорее порыву, нежели гласу рассудка. — Малый и самый быстроходный корабль. В строжайшей тайне.
«Черт с ним, рискну. Пусть у владения Вартенслебен будет признанная наследница. И пусть глоссаторы[15] Алеинсэ только попробуют не поддержать и не обосновать мой выбор!»
В двадцатый[16] день рождения Флесса аусф Вартенслебен решила одарить саму себя чем-нибудь оригинальным, необычным. Годовщина требовала отметить ее совершенно особым образом, так, чтобы воспоминания сохранились на всю жизнь. И Флесса выбрала смерть. Или, точнее — поединок насмерть.
Отец не одобрил бы, это столь же верно, как восход луны и закат солнца. Скорее всего неодобрение выразилось бы в очень практичной и неприятной форме. Но отец был далеко, на противоположном конце мира. А Флесса здесь, в красивейшем и богатейшем городе мира, где золото и происхождение открывали многие двери. А также давали многие возможности.
То, что в легендарной подземной тюрьме можно убить человека, Флесса знала, но это ее не прельщало. Взять на себя исполнение правосудия, кулуарно лишить жизни заморенного узника, какого-нибудь детоубийцу или простого вора — это не интересно. Ей хотелось иного. «Иное» стоило дорого, очень дорого, так, что дочь Вартенслебенов некоторое время раздумывала, не спрятать ли необходимые расходы в смете на организацию городских волнений. Потребовалась немалая воля, чтобы отвернуться от искушения, но вот уж чего у Флессы было в достатке, так это воли Вартенслебенов, повелителей морской торговли запада.
Да, вышло дорого.
Но это стоило каждой монеты, до последнего безанта[17]!
Когда-то здесь располагался бассейн, овальный и глубокий. На полу все еще сохранились контуры морских тварей, выложенных мозаикой всех оттенков синего и голубого цветов. Лазуритовая плитка покрывала вертикальные стены, а высоко над головами сияла магическая лампа очень редкого, «солнечного» вида. Грушевидный сосуд на серебряной подвеске давал свет, почти неотличимый от естественного, как в слегка пасмурный день. На краю бассейна замерли в неподвижности бок о бок местный тюремщик, а также начальник охраны юной наследницы. Оба, несмотря на суровое, не располагающее к сантиментам ремесло, имели вид бледный и весьма потерянный, горестно созерцая происходящее в бассейне.
Внизу, там, где искрилась под лампой старая мозаика, чей секрет изготовления был давно утерян, два человека дрались насмерть.
Они кружили, топча синие рисунки, терпеливо выложенные руками давно забытых мастеров. Били редко, в основном финтили, присматриваясь друг к другу, стараясь поймать на ложный выпад. Противник был хорош — бандит, давно продавший за звонкую монету и честь, и совесть, точнее их тени, поскольку вряд ли бывший наемник вообще знал, что такое совесть. Быстр и ловок — вино и наркотик не успели подточить здоровье. Тесаком владел неплохо, однако не более того, в этом Флесса имела преимущество. Зато проигрывала в росте и силе.
Флессе уже было жарко под облегающей стеганой курткой. Бандит вообще, словно из купальни вышел, пот промочил насквозь лохмотья, заменявшие арестанту одежду. Дрались на обычных тесаках длиной в четыре пятых руки, с обтянутыми кожей рукоятями. У бандита пехотный клинок, обычный и прямой, из тех, что идут в ход, когда строй разбился, древки переломаны и пошла безжалостная молотилка лицом к лицу. Размахивайся крепче, бей сильнее, а там Пантократор решит, кому выпало жить. У женщины в руках сияло отраженным светом куда более изящное оружие с плавным изгибом клинка и выбранными долами для облегчения веса. Флесса не захотела взять легкий длинный меч, чтобы шансы противников были хотя бы условно равными.
Она поиграла немного от кисти, петлями и переходами, стараясь запутать арестанта, тот не купился. В ответ начал более-менее грамотно загонять женщину в узкий конец арены, наступая шаг за шагом, провоцируя атаковать далеко выставленную вперед ногу. Худое лицо злодея блестело от влаги, глаза бегали, напряженно ловя отсверк вражеского клинка. Губы подергивались — хозяин то ли молился, то ли сквернословил. А может и то, и другое. Но руки у него оставались твердыми, а движения были уверены. Флессе на миг подумалось, что, быть может, идея с поединком не столь уж забавна и хороша.
Дуэлянтка наклонилась вперед, опустила тесак ниже, рассчитывая сыграть на разнице в росте и вспороть бандиту живот или пах. Уголовник положил клинок на плечо в притворной усталости, запрыгал на кончиках стоп, как танцор, быстро качая корпус из стороны в сторону. В очередном прыжке атаковал широким размашистым ударом, вынудил женщину отступить на шаг. Перевел удар в серию финтов, умело работая плечом, постоянно угрожая острием.
Перед боем Флесса ожидала встретить обычного рубаку с большой дороги, который сражается по старому принципу «прямой удар, прямой отвод, прочее для манерных пижонов и в бою неприменимо». Но этому негодяю кто-то поставил относительно неплохие навыки боя. Видимо не ленился брать уроки какого-нибудь бретера у костров на бесчисленных привалах военной жизни. Набор приемов был скудным, но отработан хорошо. Пожалуй, слишком хорошо. Знай Флесса раньше, что доведется столкнуться с таким врагом, она бы задумалась. Черт побери, а ведь случись что, охранник может и не успеть. Очаровательная игра со смертью быстро переставала быть и очаровательной, и игрой.
Он ударил высоко, целясь в голову, и сразу замолотил сверху вниз и обратно, пользуясь обоюдоострой заточкой клинка. Флесса в свою очередь попробовала зацепить арестанта изогнутым тесаком снизу вверх, словно крюком, а затем вытянулась вперед в глубоком выпаде, целясь по оружной руке. Почти дотянулась, почти — враг отскочил слишком быстро! Острая сталь распорола обрывок рукава некогда роскошной рубахи — как ее только слуги закона не прибрали? — и оставила неглубокую царапину. Первая кровь! Впрочем, неубедительная и неопасная, из тех ран, что скорее добавляют осторожности и решимости. Подобная делается опасной лишь в компании товарок, по капле выцеживающих силы.
Противники снова закружили в танце, пробуя друг друга на реакцию, ловя момент для атаки. Флесса почувствовала, что начинает задыхаться. Плотная одежда, на которую не пожалели ваты, действительно защищала от скользящих ударов, но и тепло удерживала как меховая шуба. Духота пополам с усталостью повисли на руках невидимыми гирями. Изящное порхание смертносной бабочки шаг за шагом превращалось в унылое заплеталово неловких ног.
Охранник и тюремщик с одинаковой злобой взирали на поединок. Оба хорошо понимали, что если все пойдет скверно, они могут и не успеть вмешаться. У обоих не имелось выбора — тюремщик был поставлен перед готовым решением, ему даже золота не перепало, лишь пригоршня серебра. Ловаг, хотя и шпионил для герцога, составляя ежедневные отчеты о деяниях подопечной, вынужден был подчиняться воле хозяйки и теперь страдал, разрываясь между исполнительностью и желанием спрыгнуть вниз, чтобы закончить все одним ударом. Не дай бог, арестант достанет девчонку хотя бы кончиком тесака… С другой стороны — ослушайся ее, и сумасбродная девка сотворит невесть что. Например, выгонит из свиты за ослушание. И вполне возможно, старый Вартенслебен ее решение не отменит. Тогда — прости-прощай привилегированное положение, гиене под хвост годы верной службы, поднявшие удачливого воина из бедности.
Флесса услышала скрип железа, ее охранник уже открыто вытащил меч из ножен, ловя момент, когда надо будет прыгать в бойцовскую яму. Она досадливо поморщилась и на этом потеряла мгновение. Бандит тоже имел хороший слух и сделал свои выводы из готовности ловага. Пощады убийце ждать не приходилось в любом случае, обещаниям наемник не верил ни на грош, но когда приговорен к гвоздеванию, быстрая и не очень мучительная смерть от клинка — уже благо само по себе. Теперь он хотел лишь одного — забрать напоследок еще одну жизнь. Хотя бы в малости отомстить проклятому миру. А затем — и в ад можно!
Эта решимость отчетливо горела в темных глазах арестанта, и Флесса поняла, что теперь настало время по-настоящему драться за жизнь. Бандит присел, упер левую руку в бок рядом с почкой, правую прижал к животу, как будто заслоняясь плечом. Быстрым шагом двинулся прямо на женщину, разгоняясь, как боевой конь перед атакой. Тюремщик, уже не стесняясь, выругался, понимая, на кого повесят смерть высокородной особы в подземельях «Дворца-под-Холмом». Ловаг скрипнул зубами и шагнул к самому краю бассейна, перехватил рукоять меча обеими руками.
Загнав противницу в тупик, заключенный рубанул со всех сил слева направо, горизонтально, от живота, добавив к замаху еще и энергию разворота корпуса. Он рассчитывал, что сметет любую защиту чистой силой и весом, а если и нет, все равно бойцы сблизятся настолько, что можно навалиться по-борцовски и опять же решить дело. Пехотный тесак ударил, как молот, так, что и в самом деле снес бы любую жесткую защиту. Поэтому Флесса блокировать не стала. Закинула левую руку назад, ловя рукоять маленького кинжала за поясом. Одновременно резко присела, наклоняясь, почувствовала, как сталь пригладила стеганую шапку на макушке. В следующее мгновение противники столкнулись подобно льдинам в реке, и бандит, готовый придавить верткую сволочь, проломить ей башку одним ударом рукояти меча, получил кинжалом в живот по самую рукоять.
Они расцепились, приговоренный отступил на шаг, зажимая рану, прикрылся мечом. Флесса обозначила несколько ударов, но скорее для порядка, чтобы вырваться из ловушки тупика. С полминуты или около того поединщики снова чертили сложные круги по дну арены. Оба устали, а заключенный еще и терял кровь, так что дуэлянтов хватало лишь на один-два удара, скорее в надежде, что противник утомился еще больше и все же пропустит атаку.
— Госпожа, — позвал сверху ловаг, дождавшись, когда расстояние между бойцами окажется достаточно велико, так, чтобы не отвлечь женщину в момент опасности. — Ваша победа неоспорима, кровь пущена. Дозвольте нам закончить!
Тюремщик поиграл кнутом, молясь, чтобы высокородная дура согласилась. То, что бабе сейчас расколют голову как старое корыто или вспорют брюхо — и хрен бы с ней, но ведь приличных людей за собой в могилу потащит, коза дурная!
Флесса не ответила, сберегая дыхание. А еще — не желая нарушить великолепие момента. Теперь она понимала, что влечет рыцарей в бой снова и снова, откуда это пристрастие к смертоубийству. Страх смешался с азартом, разлился по жилам, даря восхитительные переживания на грани жизни. Ее могли убить, ее почти убили, ее могут убить и сейчас. И все равно, Флесса аусф Вартенслебен превзойдет врага. Потому что быстрее, умнее и жестче! Потому что она лучше!
— Поганая… мразь… — выдохнул бандит, и это были первые слова, что он вымолвил с начала поединка. — Грязная шлюха с фруктовым ножиком.
Рана была не опасна, однако с каждым шагом поединщик терял кровь, а вместе с ней и силу. С хорошим лекарем, да еще бы отлежаться — шансы выжить неплохие. Но достаточно было одного взгляда в глаза гибкой сильной женщины с хищным взглядом гиены, чтобы не ждать ни лекаря, ни покоя.
Они встали друг против друга, жестко, оба смертельно уставшие, не в силах маневрировать. Рваные холщовые штаны на арестанте вымокли и покраснели как фартук мясника. Флесса хватала воздух раскрытым ртом, молясь, чтобы хватило дыхания. Дуэлянты обменялись еще несколькими ударами. Бандит перехватил рукоять двумя руками, попробовал прием с выносом клинка высоко вверх и в сторону, но в итоге просто рубанул широко и сильно. Флесса неосторожно парировала, и кисть онемела от жесткого сотрясения. Женщина не удержалась от гримасы, и ободренный злодей ударил снова. Не успевая отступить, не имея возможности «слить» вражеский меч, Флесса опять отбила прямо и безыскусно, на сей раз, подпирая обух тесака левым плечом. При этом она едва не насадилась на собственный кинжал, однако прием удался. Вражеский тесак хрупнул, глубокая трещина пробежала по стальной поверхности, как не переломился клинок, осталось загадкой безвестного кузнеца.
— З-заканчивай, тварь, — прохрипел уголовник, бессильно уронив руку с мечом. Левой он зажал рану, не в силах остановить струйки алой жидкости.
Это было прекрасно сыграно, Флесса почти поверила. Но бретер, который учил ее, честно отрабатывал золото Вартенслебенов. Помимо чистого фехтмейстерства он открыл ученице некоторые приемы уличной схватки, которым не обучают юных дев. А заодно поведал не столь уж давнюю — и семи лет не прошло — но уже ставшую легендой историю дуэли между пятым сыном Пиэвиелльэ, блестящим фехтовальщиком на саблях, и неким бретером по имени Раньян, которого, несмотря на молодость, в ту пору уже называли преемником Лунного Жнеца. Причем бретер рассказал обе версии легенды, и придуманную семьей покойного, и другую, настоящую, что передавали друг другу мастера меча.
Та история назидательно раскрывала, с какой легкостью победа оборачивается поражением, так что Флесса удвоила внимание. Крепче сжала рукоять, обтянутую жесткой кожей, почувствовала даже сквозь перчатку стежки крепкой нити. Сделала два шага назад и замерла в классической стойке, прижав локоть к боку, чтобы меньше нагружать уставшую руку. Поняв, что его последний ход разгадан и предупрежден, уголовник застонал, теперь уж непритворно. И ринулся в последнюю атаку. Тюремщик заорал, раскручивая кнут, ловаг тоже завопил, напрягая мышцы для прыжка в бассейн. Бандит плеснул в лицо женщине пригоршню крови, в то же время, занося меч. Перехватил рукоять над головой уже двумя руками и ударил, сверху вниз, выкладываясь без остатка.
Окажись здесь живописец или даже скульптор, он вдохновился бы зрелищем и возможно, после долгих трудов, создал шедевр, потому что в эти мгновения уголовник был по-своему прекрасен. Яркий свет волшебной лампы высветил каждую черточку напряженного тела, идеально обрисовал игрой тени мышцы, видимые сквозь рваную одежду. Превратил грязную физиономию бесчестного убийцы в маску человека, бросившего вызов судьбе. Бандит, чье имя давно забылось под грузом кличек, достиг совершенства в тот миг, когда все его упрямство, жажда жизни, ненависть, силы, бойцовские навыки — все полыхнуло огнем чистого, запредельного усилия.
Парирование Флессы вызвало бы одобрительный кивок у любого фехтмейстера. Оно вышло безукоризненно грамотным — классический «слив» вражеского клинка по своему, когда вместо жесткого блока сила вражеского удара направляется в сторону, подобно струе воды в отводном желобе. А затем — возврат в прежнюю позицию и быстрый шаг вперед с уколом в шею, под кадык. Флесса понимала, что даже убитый, в сущности, противник по-прежнему тяжелее и сильнее ее, так что не стала пытаться удержать его «на клинке». Почувствовав, поймав тот момент, когда тесак дрогнул в руке, разрезая плоть, женщина выпустила рукоять и плавно скользнула в сторону. Шаги ее были легкими, силы, казалось, вливались в утомленное тело, как вода из родника в пустой мех. Душа пела, наслаждаясь победой.
Два шага в сторону, кинжал уже наготове, полуповорот… Как раз, чтобы заметить, как длинный меч ловага разрубает голову павшего на четвереньки уголовника. Ну что ж, надо отметить, вмешательство получилось своевременным, ни раньше, ни позже чем следовало. Флесса закрыла глаза, постаралась успокоить дыхание, вспоминая непередаваемое ощущение, когда изогнутая сталь встретила сопротивление, упершись в шею мертвеца, как преодолела его, проникая в ямку чуть выше ключиц, туда, где скрыт пучок кровеносных жил и любая рана смертельна.
Тюремщик прыгал наверху, орал уже в голос, изрыгал богохульства, не смущаясь присутствия сразу двух особ «с родословными». Но его вопли не задевали, а только приятно контрастировали с уходящим жаром боя. Флесса, по-прежнему не открывая глаз, мотнула головой, думая, что двадцатилетие определенно удалось. Будет еще время пира с участием юных гостей из хороших фамилий. Чинный банкет непременно затянется и перейдет в веселое непотребство, что продлится до самого утра. И это славно!
Но здесь еще не все закончено.
— Мне нужна ванна, — приказала она, точно зная, что все приготовления уже выполнены.
Тюремщик шумно возился, спуская лестницу. Телохранитель галантно подал руку, помогая взойти на первую ступеньку.
— Ванна, одежда, — сказала Флесса, расстегивая на ходу воротник бойцовской куртки. — И особая услуга, как договаривались.
— Разумеется, все будет исполнено в лучшем виде, — отдувался тюремщик, готовый, если понадобится, лично исполнить все пожелания гостьи.
Покойник лежал на каменном столе, нагой как в момент выхода из материнской утробы. Тело успели обмыть, так что бледный мертвец не осквернял каменный стол пятнами грязи. Когда-то за плитой из белого мрамора с черно-серыми прожилками вкушали изысканные яства бономы Старой Империи. Теперь здесь оказывали особые услуги, устраивая анатомические представления для лекарей, Демиургов и богатых посетителей, чья любознательность подкреплялась платежеспособностью.
Сегодня зал труповскрытия принадлежал только ей, Флессе Вартенслебен. И мертвецу, на которого она пожелала взглянуть
— Сколько еще я буду ждать? — поджала она губу.
Тюремщик рассыпался в извинениях, обещая, что лекарь, он же квалифицированный анатом, вот-вот будет здесь. Тюрьма есть тюрьма, понимаете ли, здесь умирают люди, иногда совершенно внезапно. А интерес владетельной госпожи, разумеется, достоин удовлетворить только наилучший, самый грамотный мастер, который вскроет покойника легко и нежно, как родного брата.
Флесса подавила усмешку. Она подозревала, что все куда проще — лекарь, скорее всего, лишь один, на казенном жаловании. Ну, главное, чтобы дошел. Наследница Вартенслебенов с детства отличалась любопытством, она никак не могла упустить такую возможность посмотреть — как устроен человек изнутри. Дуэлянтка переплела пальцы, стараясь унять биение сердца. Хотелось… чего-то. Приправить этот день еще какой-нибудь оригинальностью. Флесса машинально улыбнулась, вспомнив про банкет. Пожалуй, это именно то, чего ей не хватает.
Тем временем появился и анатом, высокий, стройный, кажется совсем еще юноша. Лицо было скрыто под чудной шляпой, похожей на плоский кожаный колпак с полукруглым лоскутом над глазами вместо полей. Пока парень молча раскладывал инструменты и готовил медные тазики для внутренностей, Флесса окончательно решила, что гуляние она завершит как-нибудь
Решено, значит, следующее утро предстоит встретить в женских объятиях.
— Мастерица Люнна готова продемонстрировать вам свое искусство! — провозгласил тюремщик.
Пока дуэлянтка думала, что ослышалась, анатом снял, наконец, забавную шапку, открыв коротко стриженые темные волосы. Высокая, стройная женщина примерно одних лет с будущей герцогиней или чуть младше, посмотрела прямо в глаза Флессе Вартенслебен.
Глава 10
Практическая медицина
Утро выдалось … ну, так себе выдалось, честно говоря. Бывало и лучше, намного лучше, проще, спокойнее. С другой стороны приходилось и гораздо тяжелее. В самом начале нынешней «карьеры» Елена-Люнна попала на масштабное и скандальное дело «разводчиков», которое началось как раз с ее самого первого «пациента», того, что мучился от ожога. Женщине было до слез жалко беднягу, пока она не узнала, что значит «разводилово» на уголовном жаргоне. А за довольно безобидным словом с отчетливо животноводческим корнем скрывалось простое и незатейливое преступление. Поймать слабенькую ведьму (с настоящей магичкой связываться опасно, может прилететь от гильдии), увезти в глушь, посадить на цепь в подвале и заставить рожать без перерыва, надеясь на то, что в каком-нибудь младенце проявится некий дар. Иногда такое, в самом деле, случалось.
Время от времени Елена думала, насколько ей повезло с этим ожоговым. Понимание, что за личиной страдающего бедолаги скрывался негодяй запредельной отвратности, оказалось полезным, дало силы перетерпеть самые тяжелые дни вхождения в новую профессию. Разумеется, полюбить ремесло лекаря при тюрьме было невозможно, однако привыкнуть к нему — оказалось вполне посильным. Надо сказать, в целом работа не была такой уж изнурительной. Подземная тюрьма содержалась в неплохом порядке, а заключенных не морили голодом и прочими несанкционированными страданиями. В целом Елена не увидела ничего нового по сравнению с Аптекой на пустошах. Разве что больше специфических травм, связанных с переломами, вывихами и ожогами. Наука грамотного вправления суставов заставила попотеть, но женщина освоила и это.
Кстати, сегодня как раз было два «суставника», повыбивавших себе костяки пальцев. Дело житейское — подрались два сокамерника, гончар и кровельщик, продолжая некие свои межцеховые разборки. Убить человека голыми руками непросто, тюремными инструментами оппоненты по какой-то причине обзавестись не сумели, так что дело закончилось дракой, смешной и нелепой в исполнении узников, чьи силы не прибавились на скудном пайке из постной каши.
А вообще парадокс — чем искуснее был палач, тем меньше работы оказывалось для лекаря. Профессионал подвергал жертву изощренным страданиям и эффектно калечил, но при этом ни в коем случае не убивал и всегда оставлял возможность для того, что можно было бы назвать «реабилитационными процедурами». Мастер Квокк зачастую еще и сам перевязывал допрашиваемых, отпаивал настоями, делая по ходу отеческое внушение, это действовало как бы не эффективнее собственно пытки. Проблему с точки зрения прикладной медицины составляли подмастерья, коих насчитывалось девять, по числу судов, при которых ученикам предстояло в будущем отправлять правосудие. А вот и один из указанных отроков, легок на помине…
— Люнна?
— Динд? День добрый, — отозвалась Елена, стараясь быть как можно более отстраненной.
Подмастерье Динд хоть и стал взрослее на год, внешне слабо изменился. Так и застрял на границе между юношей и мужчиной, забрав лучшее с обеих сторон, по крайней мере, внешне. Шевелюра у него стала еще гуще и темнее, а глаза обрели красивый чернильный блеск. На девушек этот взгляд действовал неотразимо, да к тому же будущий палач — партия завидная. С одной стороны быть женой экзекутора — удовольствие то еще. С другой, кусок хлеба гарантирован до конца дней, как и приданое дочкам, а также сыновья доля. В нынешнее время, когда недород идет за недородом, и цены на хлеб растут чуть ли не каждый день, не до придирчивого перебора женихов.
В общем, юноша мог бы складывать девиц в свою кровать, как метельщик — прутья. Но почему-то не спешил и ходили слухи, что сердце парня уже отдано другой, а кому — неведомо. Елена имела сильные подозрения, что ей, поскольку при каждой встрече Динд превращался в косноязычного осла, который мучительно краснел и не мог связать внятно пару слов. А поскольку внутрикорпоративные половые разборки ей были совершенно не в кассу, Елена по мере сил держала перспективного жениха как можно дальше, но корректно. Вот и сейчас, вежливо поздоровавшись и обменявшись парой фраз, она зашагала дальше, не оглядываясь, чувствуя спиной грустный взгляд большого, симпатичного, доброго парня, который честно зарабатывал на хлеб, мучая и убивая людей.
Широкие коридоры пропахли восковыми факелами и дешевым маслом для ламп. Редкие стражники в лучшем случае провожали целительницу безразличными взглядами, как обыденный элемент тюремного пейзажа. Анатомическая зала располагалась в той части дворца, что располагалась ближе к поверхности, так что требовалось затратить немало сил, поднимаясь из подвала. По пути Елена встретила служанку с ведром и мастера Квокка, который как обычно спешил и досадливо мотнул головой в ответ на приветствие, дескать, не до тебя.
Еще один пролет, вытертый ногами многих поколений… Факел здесь почти угас, не озаботились вовремя сменить, так что ступать приходилось осторожно. Да еще требовалось не уронить сумку с инструментами.
Если решительно отодвинуть в сторону моральный аспект работы, занятие тюремного лекаря оказалось достаточно прибыльным. Оно неплохо оплачивалось само по себе и давало возможность приработка — родственники заключенных приплачивали за лечение, а болели узники часто. Вот здесь Елене снова пришлось нелегко, потому что встала нехилая моральная дилемма. Лечить просто так? Накладно и даже разорительно, потому что согласно давним традициям все необходимые ингредиенты лекарь покупал за свой счет. Кстати, то же правило действовало во множестве иных профессий, например слуги в кабаках и прочих ресторациях тоже сперва оплачивали заказ, а затем вытрясали его стоимость из клиента[18]. Брать деньги? Но сколько, учитывая, что торговаться Елена не умела органически и не смогла выучиться по сей день.
В общем, как лаконично выразился один из персонажей братьев Коэн, «все непросто». А вот и нужный коридор. Ничего себе, охрана? Это для кого, интересно? С деловито-независимым видом Елена прошествовала мимо вооруженных людей, ловя уже привычные взгляды, в которых мешался интерес, удивление и быстрый подсчет шансов — а что, если без экивоков подкатить к самостоятельной и определенно безмужней женщине?
В зале уже все было готово, пациент на столе, вода запасена, тазы в наличии, надо лишь расставить. Пахло как обычно, то есть неприятно, но терпимо. Слабенький магический амулет исправно глушил стойкий запах мертвечины, уберегая платье зрителей. Хотя нет … что-то еще … ноздри Елены уловили слабый, но весьма изысканный аромат парфюма. Источник обнаружился тут же, на единственном стуле сидела — точнее восседала — молодая женщина, явно высокородная, примерно одних лет с Еленой или чуть старше. Стул, в свою очередь, покоился на каменной плите, так что даже сидя зритель мог смотреть на анатомический стол сверху вниз.
Девица была, прямо скажем, эффектная, во всех отношениях. Одета с иголочки, так, что Елена, обычно не комплексующая относительно собственного платья, скрипнула зубами. «Милосердная» зарабатывала достаточно, чтобы отдавать одежду прачкам, однако, с учетом трат на обучение у Фигуэредо, не настолько, чтобы избавиться от традиционной дилеммы «стирать или полоскать»[19].
И одежда была не из тех, что надевают дочери бономов. Черная, с красными вставками, куртка и черные же штаны-чулки обрисовывали спортивную фигуру, которой чуть-чуть не хватало для определения «атлетичная». На плечах небрежно висел короткий плащик кремового цвета длиной едва ли до локтей с широким воротником высотой в ладонь. Плащ застегивался на блестящий крючок, а поверх с той же великолепной небрежностью была накинута, как дешевые бусы, золотая цепь с двойными звеньями, похожими на восьмерки.
Примечательнее всего были сапоги, ничего подобного в Мильвессе не носили. С отворотами, в цвет плаща, без шпилек — до них здесь еще не додумались — зато с высоченными голенищами, которые в развернутом состоянии доходили, пожалуй, до середины бедер Голенища были разрезаны впереди на всю длину, до самой стопы, и затянуты посеребренной шнуровкой. Широкий пояс и сапоги соединялись поверх чулок идущими спиралью ремешками с декоративными заклепками. Овальная пряжка ремня сияла полировкой и выложенным золотой проволокой гербом, который Елена уже определенно где-то видела.
На голове у женщины не имелось ни шляпки, ни сеточки, ни даже заколки, лишь длинная блестящая шпилька крепила черную прядь за ухом — презрительная уступка правилам поведения, которые не одобряли простоволосие, оставляя его проституткам. Чудо, что аксессуар вообще держался, учитывая, что волосы у аристократки были подстрижены почти так же коротко, как у Елены, выше плеч.
Все это выглядело красиво, очень ярко, но в то же время нарочито скромно, учитывая, что в местном обществе человек определялся в первую очередь по виду, поэтому бал правили яркие, попугайские расцветки и самые невообразимые сочетания красок. На стуле не имелось спинки, поэтому зрительница изящно оперлась на высокий подлокотник, изогнутый в виде лиры, закинула ногу на ногу и подперла изящный, точеный подбородок левой рукой. Поверх глянцевой кожи сияли три кольца с разноцветными камнями, надетые прямо на перчатку. А вот на правой, что интересно, не имелось ни единого украшения. И подобное лекарка уже встречала не раз на улицах Города. Так поступали профессиональные бойцы, охранники, а также многие рыцари, из настоящих, боевых. И горцы, которые перстней не носили из принципа.
Интересно, готическая женщина косит под мечника или действительно умеет драться?
Разумеется, аристократка не сказала ни слова и вообще, ни единым жестом не показала, что обратила хоть каплю внимания на обслугу. Елена, в свою очередь, повела себя аналогично, действуя, словно находилась в анатомическом зале одна. В этом была солидная доля хулиганства — как представительница низкого сословия, да еще не член цеха, целительница должна была приветствовать вышестоящего, продемонстрировать надлежащее почтение, использовать соответствующее обращение. Но холодное высокомерие зрительницы неожиданно задело «Милосердную» за живое. Кроме того сильно болело плечо, ушибленное Чертежником накануне, и у Елены окончательно испортилось настроение.
Выкладывая инструментарий из рабочей сумки, женщина быстро оценила материал, с которым предстояло работать. Она не то, чтобы любила вскрытия, скорее то была наименее неприятная часть ее совокупной работы. Покойники не стонали, не обливались слезами, не мочились прямо по ходу лечебных процедур, от них не пахло ужасом живого тела, которое испытало немыслимую боль и готовится пережить ее вновь. Они не умоляли передать весточку за решетку и не пытались по-быстрому изнасиловать оказавшуюся в пределах досягаемости женщину.
Этот мертвец был довольно «чистым» — мужчина, относительно молодой, тело не истощено. Следы от кандалов слабые, носил недолго. Несколько характерных шрамов, которые Люнна уже хорошо выучила — следы от клинков. Солдат, возможно бандит или убийца. Как медик Елена отметила, что мужчина умер недавно, от силы пару часов назад, тело вообще не остыло. А как ученица фехтмейстера — оценила эффективность убийства, всего один удар точно в шею, острие дошло до позвоночника. Помимо этого череп мертвеца был разрублен тяжелым клинком, но судя по направлению удара, били сверху вниз, по затылку, то есть, скорее всего, уже добивая. Еще один бретер, ушедший по лунной дороге минувшей ночью? Жертва наемных убийц? Хотя с другой стороны, обычных мертвецов не везли в тюрьму. Да какая, собственно, разница? Труп есть труп.
Наконец инструменты были разложены в правильном порядке.
— Мастерица Люнна готова продемонстрировать вам свое искусство! — провозгласил тюремщик.
И тут Елена вспомнила сразу несколько вещей, а если быть точным, четыре.
Сначала, что напрочь забыла про Жирного Гу, хотя тот сопел и пыхтел за спиной аристократки, словно котелок под плотной крышкой на слабом огне. Затем, что так и не сняла кепку, обычную кожаную кепку, заказанную еще месяц назад. Несмотря на тщательно вычерченный образ и даже крошечную модель из глины, работа делалась медленно и трудно — издержки нестандартной работы в цеховом производстве. Зато кепка получилась на загляденье, почти как у ДиКаприо в «Бандах Нью-Йорка». И очень удобная. Мягкий кожаный блин лег на голову так удобно, что Елена про него забыла — а вот это уже серьезный промах. Можно было воздержаться от лишних слов в присутствии благородной особы, как будто не желая оскорблять ее бестактностью. Но вот остаться в головном уборе — за такое можно было и ответить.
Третьим воспоминанием стал герб, вызолоченный на поясе визитерши. Его Елена уже видела без малого год назад — когда встретила брюнетку с дестрие в сопровождении вооруженной свиты. Надо же, как опять сошлись! И наконец, в завершение лекарка, наконец, сообразила, из чего сделан чудесный плащик, чья материя походила на шелк, при том, что в Ойкумене тутового дерева и шелкопрядов не водилось.
Елена сохранила внешнее самообладание, во всяком случае, понадеялась, что сохранила. С должным почтением, однако, без суетливой спешки сняла кепку и обозначила полупоклон. Брюнетка воззрилась на женщину-лекаря с видом, который Дед обзывал «как баран на новые ворота», даже не пытаясь скрыть изумление. Елена почувствовала, как жар охватил торс, лицо будто окунули в горячую ванну. Беспомощная растерянность разливалась по жилам, превращая руки в неловкие придатки. Вот сейчас черная коза в людоедском плаще возжелает наказать низкородную девку и будет своем праве. Что делать?
Мгновение спустя Елена поняла, что визитершу просто удивила женщина за сугубо мужским занятием. А вслед за растерянностью пришла злость, больше на саму себя. Как, ну как можно было настолько забыться и потерять осторожность?!
— Госпожа желает пояснений по ходу вскрытия? — спросила Елена, проверяя, на месте ли кожаный валик под лопатками мертвеца, чтобы выгнуть торс и грудную клетку.
Голос чуть сорвался, однако едва-едва, так что можно было принять за естественную хрипотцу. Брюнетка помедлила, медленно шевеля пальцами правой — без колец — руки. Движения неприятно напоминали что-то из советской фантастической классики, то ли вкручивали, то ли сдирали невидимое. Елена тем временем сняла кафтан и жилет. Засучила рукава льняной рубашки по самые плечи, надела видавший виды фартук на веревочной петле. Взяла первый нож и замерла, полуобернувшись к заказчице в ожидании.
— Нет, — сказала та и, сделав еще одну паузу, неожиданно добавила. — Сегодня я в настроении побыть молчаливым наблюдателем.
Голос был негромкий и приятный, можно сказать —
Лекарка молча кивнула, быстрыми движениями вскрывая еще теплую кожу на груди мужчины.
После плаща отношение Елены к заказчице мероприятия сменилось от заинтересованного (и немного завистливого) до прямой враждебности, которую приходилось скрывать, прикладывая недюжинное усилие. Замечательно крепкую, плотную и легкую ткань, что была лучше шелка, давало только одно создание в мире — Серая Тень, редкая разновидность гигантского паука-охотника с Пустошей. Елена видела такое чудо лишь один раз и то издалека, но слышала про них немало. Тварь была смертельно опасной, но разведение того стоило, окупаясь многократно. А скотство промысла заключалось в том, что лучшую паутину давало чудище, откармливаемое человечиной, в идеале живой. Разумеется, владельцы редких «ферм» с пауками божились, что потчуют жутких питомцев лишь свиньями, однако … Поэтому изящные, но в то же время широкие, сильные плечи девицы красиво облегал труп какого-то бедолаги, в самом прямом смысле. И хорошо если переработанный посмертно. Среди столичного криминала считалось хорошим тоном отдать особо провинившегося «на паутинку» заживо.
Заказчица молча наблюдала, все так же размеренно вращая пальцами левой руки. На бледном лице нельзя было прочитать ни единой мысли, его не искажала даже беглая тень эмоций. Отделяя кожу от ребер, Елена подумала — и как она могла принять эту женщину за Шену?.. Черты лица совершенно иные, более тонкие и выразительные, подобно мраморной маске. Красота скульптурного совершенства. Сходство с камнем усугублялось очень бледными губами, которые как будто покрыты жемчужной помадой. А Шена была живая, настоящая.
Была.
Елена стиснула зубы и продолжила работу, против обыкновения она занялась грудной клеткой вперед живота. Темные глаза аристократки холодно блестели отраженным светом лампы, и было непонятно, куда направлен взгляд. Тюремщик ощутимо и явственно мучился, переминаясь с ноги на ногу. Здесь, на отшибе тюрьмы было тихо, только едва заметно шелестел ветерок из воздуховода, да звенели инструменты. Чуть позже к звону прибавилось мягкое шлепанье, когда лекарка начала раскладывать по тазам части тела.
Как обычно, с грудной клеткой пришлось повозиться. Елена понимала, что тут надо придумать какой-то инструмент, и наверняка он существует, по крайней мере, в ее родной вселенной. Но фантазии не хватало, поэтому приходилось действовать грубо, взламывая грудину широким клинком, похожим на долото и гладиус одновременно.
Интересно, думала медичка. Вот органы в брюшине, причем названия некоторых можно соотнести с чем-то знакомым, а некоторых — нет. Печень, почки, здесь все ясно. А это что, похожее то ли на мешочек, то ли на соленый огурец? Местное название «bataraidh», но что это на самом деле? Селезенка? Желчный пузырь, поджелудочная железа, что-то еще?
Поделиться книгой: