Помоги проекту - поделись книгой:
Можно сделать одно заключительное наблюдение. Посмотрев на табл. 4.9, увидим еще один неожиданный результат. За исключением дизентерии, голод не вызывал резкого подъема смертности от инфекционных заболеваний. Это особенно заметно, когда речь идет о тифе, заболеваемость которым во время голода достигла масштабов эпидемии. В РСФСР, которую ни в коем случае нельзя отнести к наиболее пострадавшим республикам, в 1947 году было зарегистрировано около 97 тыс. случаев тифа и возвратной лихорадки, но летальность была очень низкой, менее 2 %[421]. В процентном выражении в таких городах, как Москва и Свердловск, наблюдался астрономический рост и заболеваемости и летальных исходов по сравнению с 1946 годом. Как показано в табл. 3.2 (с. 193), в Москве число заболевших увеличилось в 3,5 раза – с 1153 до 3910; умерших в 11 раз – с 21 до 234; процент смертности в результате болезни более чем утроился, с 2 до 6 %. В Свердловске число заболевших увеличилось в 6 раз по сравнению с 1946 годом (со 198 до 1202); умерших – с 0 до 38; летальность выросла с 0 до 3 %[422]. Впрочем, в абсолютном выражении летальность оставалась низкой, даже при столь значительном процентном росте.
Хотя, как мы видели в главе 3, эпидемия тифа оказалась тяжелым испытанием для органов здравоохранения, с помощью ряда мероприятий, в первую очередь дезинсекции и вакцинации, им удалось добиться того, чтобы летальность оставалось на очень низком уровне, во всяком случае, ниже того уровня, который мог бы оказать сколько-нибудь существенное влияние на общий рост смертности в 1947 году.
Массовый голод повлиял на демографию в СССР еще и угнетением репродуктивной функции. Опыт развивающихся стран показывает, что хроническое недоедание необязательно снижает фертильность. В бедных обществах у женщин менархе наступает позже, а менопауза раньше, чем в развитых странах, но рождаемость, тем не менее, остается высокой. Опыт Европы ХХ века показывает, что внезапное ухудшение питания вызывает столь же внезапное снижение репродуктивной функции. Главный фактор – аменорея. В блокадном Ленинграде аменорея была распространенным явлением[423], но роль, которую она сыграла в падении рождаемости в городе, оценить трудно из-за эвакуации женщин детородного возраста и чрезвычайно высокого уровня смертности. Зине Стейн и ее соавторам удалось создать основанное на системном анализе исследование, посвященное потреблению калорий, аменорее и фертильности во время «Голодной зимы» в Нидерландах. Переломный момент, как они обнаружили, наступал, когда потребление калорий на человека опускалось ниже 1500 килокалорий: это приводило к резкому снижению зачатий, начинавшемуся приблизительно через два месяца после того, как калорийность дневного рациона опускалась до этого уровня. В то же время, как только вслед за освобождением продовольственное снабжение улучшилось, почти тут же восстановилась репродуктивная функция, хотя калорийность повседневного рациона оставалась ниже желаемого уровня[424]. Нечто похожее мы наблюдаем в РСФСР после голода 1947 года. К сожалению, мы не можем установить точную взаимосвязь между ежемесячным потреблением калорий и количеством зачатий в месяц, как это позволяют сделать данные по Нидерландам, но и на основании куда более приблизительных советских данных вырисовывается достаточно ясная картина.
В советской медицинской литературе аменорея практически не обсуждалась. В период после Октябрьской революции и последовавшей за ней Гражданской войны врачи распознавали то, что они называли «аменореей военного времени», но они списывали ее не только на рацион, но и на психологическую травму, перенесенную женщинами. Мне знакомо одно подобное исследование, посвященное женщинам, страдавшим аменореей во время Великой Отечественной войны[425]. Послевоенные исследования аменореи, вызванной резким падением энергетического баланса у молодых женщин, практически неизвестны. Единственное встретившееся мне исключение – краткий, но содержательный анализ физического развития учащихся ивановских школ ФЗО в 1945-1948 годах, проделанный Е. И. Пантелеевой. Пантелеева обнаружила, что в 1947 году значительная часть тех девушек, которые уже достигли менархе, страдала от преходящей аменореи. И в 1946, и в 1948 годах случаев аменореи было ничтожно мало: в ее исследовании и в том, и в другом году было лишь по одной девушке, у которой месячные только начались, а затем временно прекратились. Аменорея в 1947 году была иной. Она затронула 21 % всех девушек, вступивших в возраст менархе, включая 38,2 % девятнадцатилетних и 26,5 % двадцатилетних. Пантелеева напрямую связывала это с тем, что она называла «снижение калорийности рациона». Маловероятно, чтобы это объяснялось собственно потерей веса, имевшей место в 1947 году. Эти девушки страдали от серьезного недоедания во время войны, и их питание уже было на нижней границе нормы. Учитывая, что они занимались тяжелым физическим трудом, даже незначительного снижения калорийности питания было бы достаточно, чтобы сделать их энергетический баланс отрицательным и тем самым спровоцировать аменорею[426]. Нет оснований полагать, что эти ивановские учащиеся школ ФЗО были исключением из правил. Напротив, учащиеся школ ФЗО, какими бы необеспеченными они ни были, питались, тем не менее, лучше, чем рабочая молодежь, уже трудящаяся на заводах, и уж точно лучше, чем большинство членов семей рабочих. Таким образом, если вызванная голодом аменорея затронула такое количество девушек в группе Пантелеевой, мы можем предположить, что это было массовое явление, распространенное по всему СССР. Если во многих городах тыла потребление калорий на
По приблизительным оценкам рождаемости на 1 тыс. человек в РСФСР, относящимся к 1949 году, коэффициент рождаемости в городах упал с 30,6 живорожденных на 1 тыс. населения в 1947 до 25,7 живорожденных на 1 тыс. человек в 1948 году, то есть на 16 %.
В сельской местности снижение коэффициента рождаемости было незначительным: на 1 тыс. человек с 20,7 живорожденных до 20,1[427]. Изменение рождаемости в абсолютном выражении в РСФСР было примерно таким же. В табл. 4.11 показана рождаемость в РСФСР в целом и в городах, и в сельской местности в 1946-1950 годах.
Общее количество новорожденных в РСФСР снизилось в 1948 по сравнению с 1947 годом примерно на 172 тыс. На города пришлось 85 % падения, что почти вдвое больше 45 %, которые составляла их доля в общей рождаемости в 1946 году. Другими словами, рождаемость в городах упала на 13 % по сравнению с 1947 годом; в сельской местности – всего на 1,7 %. За этим последовал резкий взлет рождаемости в 1949 году – в городах в 3,5 раза выше, чем в 1946-1947 годах. Это дает веские основания предполагать, что падение рождаемости в 1948 году имело мало отношения к женской избыточной смертности от голода. Женщины, которые были неспособны зачать в 1947 году, или те, чья беременность из-за голода закончилась выкидышем, быстро беременели, как только у них появлялась такая биологическая и/или финансовая возможность[428]. Из результатов исследований Пантелеевой следует, что голод сделал беременность для многих из этих женщин физиологически невозможной. Учитывая навязчивую пропаганду режимом повышения рождаемости в то время, это было еще одно незапланированное и совершенно нежелательное последствие его решения обречь собственный народ на голод.
Как пережить кризис: рационы колхозников и рабочих
Послевоенный продовольственный кризис продолжался не более полутора лет – с неурожая осени 1946 до весны 1948 года. Начиная с 1948 года питание постепенно улучшалось. К 1949-1950 годам потребление калорий находилось на уровне или чуть выше нашего модифицированного стандарта, хотя все еще оставалось намного ниже показателей, считавшихся приемлемыми в СССР. Это, впрочем, не означает, что рацион стал адекватным, поскольку, как я еще раз отмечу ниже, калории и белок по-прежнему поступали в основном с хлебом и картофелем. Чтобы убедиться в этом, надо внимательнее присмотреться к составляющим рациона колхозников и рабочих.
Во всех регионах, по которым у нас есть сравнительные данные, в крестьянских хозяйствах питались явно лучше, чем в рабочих семьях, в большей степени это касается потребления калорий и в меньшей степени потребления белка. Кризис 1947 года, таким образом, был почти полной противоположностью голода 1921-1922 и голода 1932-1933 годов, когда рабочие питались гораздо лучше крестьян. В 1921-1922 годах контраст был разительным. Стивен Уиткрофт подсчитал, что рабочие в Самаре (Куйбышев) в феврале 1922 года потребляли примерно на 600 килокалорий в день больше, чем крестьяне в близлежащих деревнях[429]. В 1933 году разрыв был, вероятно, меньше, но основная масса смертей все же пришлась на деревню, в основном потому что большинство городских рабочих и члены их семей получали хотя бы какой-то минимум продуктов по карточкам[430]. Основное отличие 1947 года заключалось в том, что у крестьян был доступ к двум продуктам питания: хлебу и молоку. Значение молока я объясню ниже. Крестьяне выращивали зерно, но, поскольку государство его почти полностью отбирало, хлеба на их столах было относительно немного. Впрочем, в отличие от голода 1932-1933 годов они могли выращивать и хранить картофель[431]. Семьи рабочих также полагались на картофель как на заменитель хлеба, но они не могли выращивать его в количествах достаточных, чтобы компенсировать сокращение государством хлебного пайка. Таблицы 4.12 и 4.13 наглядно это показывают. В крестьянских семьях потребляли картофель в огромных количествах – не менее одного килограмма в день на едока, а во многих областях – 1,5-2 кг. Картофель во всех смыслах спасал крестьянам жизнь. В сравнении с хлебом картофель – относительно низкокалорийный и бедный белком источник пищи. Впрочем, это не умаляет его значения. Наряду с витаминами С, В1 и железом белок в картофеле имеет высокую биологическую ценность – достаточную, чтобы поддерживать жизнь даже тогда, когда картофель является единственным источником белка[432]. В то же время надо помнить, что на питательность картофеля пагубно влияет его порча, которая увеличивается по мере хранения. Важно здесь то, что, хотя рацион, основанный преимущественно на картофеле, может быть, и однообразен, в картофеле содержится достаточно калорий, белка и микроэлементов для поддержания жизни в период лишений. В случае с русским крестьянством именно это и происходило в первые послевоенные годы, и это во многом объясняет более высокий в целом уровень суточного потребления калорий в семьях колхозников по сравнению с семьями рабочих во время продовольственного кризиса.
Потребление картофеля по регионам, 1946-1950 годы (Среднедушевое потребление членами рабочих и крестьянских семей в граммах в день, по полугодиям)
Между потреблением картофеля и хлеба существовала более-менее тесная взаимосвязь. И рабочим, и крестьянским семьям потребление хлеба и картофеля в совокупности обеспечивало 75-80 % суточной потребности в калориях, и с 1946 вплоть до конца 1950 года эта доля почти не менялась. Общее потребление калорий и белка, может быть, и выросло, но повседневное питание более сбалансированным не стало. Почти всю энергию давал крахмал, что иллюстрируют табл. 4.14 и диаграмма 4.4, которые показывают долю калорий и белка в основных группах продуктов питания рабочих и крестьян Москвы, Горького, Свердловска и соответствующих областей.
Таблица 4.14. важна в двух отношениях. Во-первых, она показывает, что и после того, как продовольственный кризис миновал, и для рабочих, и для крестьян по-прежнему долгое время основным источником калорий и белка оставался крахмал. Это была долгосрочная структурная особенность советского рациона, характерная также для Европы XIX века, вступившей в эпоху индустриализации, и для современных стран третьего мира. Наблюдались повсеместное отсутствие продуктов животного происхождения и серьезная нехватка жиров, которые, как я уже отмечал, могли привести к авитаминозу или усугубить его. Во-вторых, мы видим, насколько важным для выживания крестьян было наличие картофеля. В Горьковской области, где рабочим в первой половине 1947 года приходилось особенно тяжело, картофель обеспечивал колхозников области калориями на 70 %, а белком фактически наполовину. Другими словами, если бы не картофель, кризис привел бы к массовому мору, как в 1933 году. Впрочем, жизни рабочих тоже зависели от урожайности картофеля. Рабочие Горьковской области потребляли всего 1700 килокалорий в день, более трети которых (около 600 килокалорий) давал картофель. Без него они бы просто погибли.
Доля различных источников пищи в суточном потреблении калорий и белка, Московский, Горьковский и Свердловский регионы, 1946, 1947, 1950 годы
То, что картофель играл такую роль, с исторической точки зрения не является чем-то необычным. Даже в столь индустриализованном обществе, как викторианская Англия, хлеб и картофель были главными продуктами питания и для городских, и для сельских работников вплоть до самого конца Х1Х века. Картофель играл ведущую роль в этом дуэте, особенно в семьях сельских тружеников, для которых, как отмечает Воль, «картофель был, скорее, не дополнением к хлебу, а его заменой». К 1871 году средний уровень потребления в сельской местности равнялся фунту (450 г) картофеля в день[433]. Еще более известный пример, разумеется, Ирландия, где в начале Х1Х века картофель заменил овсянку в качестве главного источника калорий. Кларксон и Кроуфорд подсчитали, что до голода 1840-х годов рацион средней трудящейся ирландской семьи был относительно высококалорийным (3400-4800 ккал в день), но 87 % этой энергии давали углеводы, в основном картофель. Рацион был также достаточно богат белком, и примечательно, что, когда ирландские трудящиеся в начале ХХ века стали постепенно отказываться в пользу других продуктов от привычных и до и после голода картофеля, овсянки и молока, потребление белка упало примерно на 25 %[434]. Точно так же, когда зимой 1917 года голодало гражданское население Германии, снижение калорийности питания происходило не за счет потребления хлеба, которое сохранялось на прежнем уровне, а из-за значительного сокращения потребления картофеля[435].
Схожая граница между городом и деревней проходит и применительно к другим группам продуктов. Согласно советским стандартам питания средний член семьи рабочего (с учетом типичного возрастного состава населения) должен был потреблять 167 г мяса и 51 г рыбы в день[436]. Никогда за весь позднесталинский период потребление даже близко не подбиралось к этому уровню. Ближе всего к нему были семьи московских рабочих в конце 1950 года, у которых совокупное потребление мяса и рыбы достигало 133 г в день, но даже это было на 40 % ниже рекомендованных норм. Хотя я не приводил здесь цифр, в каждом из регионов, являющихся предметом нашего изучения, потребление животного белка не соответствовало потребностям на протяжении всего периода позднего сталинизма. Лишь в редких случаях, например в Москве (1947 и опять-таки 1950 год) или Свердловске (1950), оно было выше 17-20 % от общего уровня потребления белка рабочими. В крестьянских семьях эта цифра была еще ниже, и намного (табл. 4.14).
Совсем другая история с молоком. Доступность молока имеет особое значение для любой дискуссии о продовольственном кризисе в силу того, как она влияла на детскую смертность. Именно так смотрели на проблему советские органы здравоохранения, пытавшиеся объяснить внезапный скачок детской смертности в 1947 году[437]. Общераспространенной практикой в России, и в городе и в деревне, было раннее отнятие ребенка от груди и переход на вскармливание с трех месяцев коровьим молоком. У нас есть все основания предполагать, что дело было не просто в культуре и традициях материнства. Если матери трудились полный рабочий день на заводе или в поле и к тому же сами недоедали, ранний переход на искусственное вскармливание мог быть практической необходимостью. Впрочем, он был чреват для младенца рядом рискованных последствий. Одно из них заключалось в том, что ставило питание ребенка в зависимость от наличия коровьего молока. В городах, как это достаточно наглядно показано в табл. 4.15, потребление молока уже было очень низким, а в 1947 году положение с ним еще более ухудшилось. В государственных магазинах молока почти никогда не было в продаже. Как будет показано в главе 5, мамы прикреплялись к городским «молочным кухням», через которые раздавались готовые смеси, но в таких городах, как Иваново, они лишь на четверть удовлетворяли общий спрос, а на покупку молока на колхозных рынках средств у семей не было[438]. Те городские семьи, у которых согласно табл. 4.15 был реальный доступ к молоку, особенно в городах областного подчинения (но не в мегаполисах) Урала и Сибири, имели собственных коров, как в Кемеровской области, и/или могли дополнять то, что получали сами, покупками на колхозных рынках, как в Молотовской области. Ни в одном регионе городские семьи не покупали в значительных объемах молоко в государственных магазинах. В Кемеровской области 95 % молока, потребленного семьями рабочих в первой половине 1947 года, было собственного производства; во второй половине 1947 года соответствующий показатель равнялся 88 %. В 1946-1948 годах только 2-3 % молока было из государственных магазинов, и эта цифра выросла лишь до 10 % к 1950 году. Все остальное приобреталось на колхозном рынке. В Молотовской области 75-80
Потребление молока по регионам, 1946-1950 годы
(Среднедушевое потребление членами рабочих и крестьянских семей в граммах (мл) в день, по полугодиям)
Еще одной опасностью раннего перехода на искусственное вскармливание были инфекции. Это была распространенная проблема, особенно летом, когда и в городе, и в деревне фиксировался всплеск детской смертности от желудочно-кишечных инфекций. Впрочем, в 1947 году, когда матери стали чаще пользоваться услугами городских молочных кухонь, а сами кухни начали выдавать вместо цельного молока порошковые смеси низкого качества, проблемы с санитарными условиями в городах и с доступом к чистой питьевой воде еще более повысили риск распространения инфекций. Такие проблемы усугублялись плачевным санитарным состоянием самих кухонь[440]. Это во многом объясняет тенденции детской смертности в 1947 году, когда фиксировалось снижение смертности среди грудничков, которых кормление грудью предохраняло от инфекций, и повышение смертности от инфекций – преимущественно желудочно-кишечных инфекций – среди детей, уже оторванных от груди, хотя смертность с возрастом обычно, напротив, снижалась[441].
Если мы снова взглянем на табл. 4.15, то увидим, что молоко, причем в значительно большей степени, чем картофель, было продуктом, в потреблении которого крестьянство имело явное преимущество над городскими семьями. В первой половине 1947 года среднее потребление крестьянами молока и молочных продуктов (по сути, одного молока из-за незначительности доли сыров и творога) в пять, шесть, а то и в десять раз превышало потребление рабочими того же региона. На Урале разница была меньше, но все равно существенной. В Свердловской области в начале 1947 года крестьяне потребляли молока в шесть раз больше, чем рабочие города Свердловска, и вдвое больше рабочих Свердловской области. В Молотовской области и Башкирии диспропорция была еще более заметной.
Во всех регионах, по которым у нас есть данные по крестьянам, молочные продукты давали крестьянским семьям от одной шестой до одной четверти суточного белка. В этом смысле мы можем сказать, что так же, как крестьяне заменяли хлеб рабочих семей картофелем, они заменяли мясо и рыбу на молоко в качестве главного источника белка животного происхождения.
И все же при всем очевидном значении доступности молока для выживания крестьянских семей в условиях продовольственного кризиса и хронической сельской бедности мы не можем объяснить скачок детской смертности только этим фактором. Не может он и заведомо являться во всех случаях основной причиной повсеместно наблюдавшегося более низкого уровня смертности в деревне по сравнению с городом. Именно на Урале рабочим в областях молоко было доступнее, но детская смертность там была не ниже, чем в крупных и малых городах, где потребление молока было минимальным. Более того, в Свердловской и Молотовской областях детская смертность в крестьянских хозяйствах была даже чуть выше, чем в городах, несмотря на то что молоко для них было намного доступнее. Впрочем, в других регионах, особенно в Центральной России, Поволжье и Московской области взаимосвязь кажется настолько тесной, что ставит под сомнение любое предположение о том, что более низкая детская смертность на селе была обусловлена просто занижением сведе-ний[442]. Даже на Урале приведенные данные необязательно означают, что не существовало связи между детской смертностью и снабжением молоком. Учитывая кошмарную экологическую обстановку в этой местности, мы можем с тем же успехом доказывать, что удручающее состояние жилищно-коммунальной сферы в областных городах просто перевешивало все преимущества, которые могли получить семьи благодаря более высокому уровню потребления молока. Другими словами, вполне возможно, что, если бы положение с молоком у рабочих на Урале было таким же, как в Иванове или Горьком, детская смертность там была бы даже выше[443].
Заключение
Продовольственный кризис 1947 года наступил под конец периода массового хронического недоедания, затронувшего широкие слои советского населения. Миллионы людей в годы Великой Отечественной войны умерли от алиментарной дистрофии, а миллионы выживших были настолько ослаблены, что оставались крайне уязвимыми для любого нового давления на их рацион. В каком-то смысле, кризис 1947 года был заключительным эпизодом в затянувшемся кризисе питания, уходящем корнями в конец 1930-х годов. В то же время это был самостоятельный острый кризис, имевший собственные причины и последствия. Он унес множество человеческих жизней и поставил миллионы людей, в основном горожан, на ту грань, за которой, если бы кризис продолжился, их здоровью и продолжительности их жизни был бы почти наверняка нанесен серьезный, вероятно, непоправимый ущерб. Как бы то ни было, к началу 1948 года потребление калорий семьями рабочих (не забываем при этом, что самые низкооплачиваемые в нашу выборку не входят) выросло до того уровня, когда люди еще не доедали, но их жизни уже были вне опасности.
За пределами регионов, являвшихся центром массового голода (южная Украина и Молдавия), крестьяне были лучше подготовлены к борьбе с кризисом, чем рабочие-горожане. Изъятие государством зерна у колхозов значительно уменьшило долю хлеба в крестьянском рационе, и колхозники отреагировали на это, переключившись в основном на картофель. Но исследования также показывают, что крестьянам был гораздо доступенее такой жизненно важный продукт питания, как молоко, что, возможно, объясняет более низкую детскую смертность в деревне по сравнению с городом – явление, наблюдавшееся почти в каждой промышленной области. В известной мере на истинный масштаб бедности в сельской местности более точно указывает не обеспеченность продуктами питания, а другие данные обследований сельских бюджетов, которые я здесь не освещал, а именно почти полное исключение крестьянских семей из процесса приобретения даже самых элементарных товаров широкого потребления, таких как белье и обувь[444].
Мы также видим значительные различия в моделях потребления рабочих семей по регионам. Особое положение Москвы и в меньшей степени Ленинграда и Свердловска сразу же бросается в глаза. Но даже московские рабочие испытывали лишения во время продовольственного кризиса, и лишения немалые: потребление хлеба уменьшилось, но снабжение мясом и рыбой, по большому счету, не изменилось, и значит, потребление белка снизилось не так значительно, как потребление калорий. Рабочие Свердловской и Молотовской областей также были в состоянии смягчить последствия кризиса, выращивая картофель и обеспечивая членов семьи молоком. Но к их соседям-уральцам, проживающим в Челябинске и Челябинской области, это не относилось. По не вполне ясным причинам продовольственный кризис особенно сильно ударил по Челябинскому региону, а местные рабочие не смогли пополнить рацион продуктами, выращенными на своих участках. Это согласуется с тенденциями взрослой и детской смертности в этой области – смертности, которая оставалась высокой даже после того, как миновал апогей кризиса, а также с санитарноэпидемиологическими заключениями из Магнитогорска, в которых указывалось на большой процент рабочих-дистрофиков.
Впрочем, Челябинск был исключением только по сравнению со Свердловском. Он мало чем отличался от других городов и регионов: автономных республик Башкирии и Татарии, городов Центральной России (Горький, Горьковская, Ивановская и Ярославская области), Молотов, Куйбышев, даже города Московской области. Во всех этих местностях данные о потреблении продовольствия подкрепляют картину, уже сложившуюся на основании статистики детской смертности и заключений ГСИ. Именно по этой причине мы можем сказать, что кризис был поистине всеобщим.
Прежде всего не надо забывать, что продовольственный кризис 1947 года был коротким обострением на фоне гораздо более длительного периода хронического массового недоедания. Он немедленно отразился на смертности, включая смертность лиц активного трудоспособного возраста, но после улучшения снабжения продовольствием эти негативные последствия большей частью сошли на нет. Хотя мы не располагаем антропометрическими свидетельствами в поддержку данного утверждения, я считаю вероятным, что кризис длился недостаточно долго, чтобы вызвать более чем временное приостановление процесса восстановления, в меньшей или большей степени, физического развития детей и подростков, которое они не смогли получить во время войны. Если многие из этих детей так и не смогли компенсировать эти потери или у них появились проблемы со здоровьем во взрослой жизни, то виной тому затянувшийся период недоедания, а не 1947 год сам по себе.
Гораздо менее изучены потенциальные средне– и долгосрочные экономические последствия, которые кризис мог иметь для послевоенного восстановления Советского Союза. Заманчиво, конечно, рассматривать кризис как заключительную фазу периода лишений, который начался с вторжения Германии в СССР в июне 1941 года и завершился ближе к концу 1948 года, когда постепенно перестали ощущаться последствия голода. Вместе с тем мы не должны забывать, что советские рабочие и члены их семей продолжали недоедать и на протяжении 1950-х годов. Впрочем, свидетельства этому не столь убедительны. В 1951 году ЦСУ начало распределять группы продуктов питания по более широким, менее четко очерченным категориям. В значительной степени это отражало улучшение качества продовольствия. В первые послевоенные годы имело очень большое значение, питались ли рабочие хлебом из низкосортной ржаной муки грубого помола или белым пшеничным хлебом. Второй намного калорийнее первого, поэтому при расчете потребления калорий важно проводить различие между двумя видами хлеба. С годами, по мере того как потребление низкосортного хлеба упало почти до нуля, такое разграничение стало неактуальным. Институт питания Министерства здравоохранения также учитывал новые реалии, когда разработал и опубликовал новые таблицы пищевого значения продовольственных продуктов[445].
Если взять данные обследований семейных рационов и рассчитать суточное потребление калорий, результаты дают основания предположить значительное улучшение питания. Впрочем, стоит обратить внимание и на то, что данные по регионам разбиваются на более крупные составляющие, и областные центры больше не указываются отдельно от соответствующих областей.
У нас нет половозрастного состава семейных хозяйств, поэтому мы не можем рассчитать реальные нормы питания. Впрочем, советские статистики принимали 3053 килокалорий в сутки в качестве общего показателя среднесуточной нормы на душу населения с поправкой на среднее количество детей и пенсионеров в типичной семье. Согласно этим цифрам, резкий скачок потребления калорий произошел в 1950-1952 годах, так что к этому последнему году средний член семьи рабочего был очень близок к тому, что в СССР считалось биологическим минимумом, и потреблял значительно больше наших модифицированных норм, если бы могли их рассчитать. Возможно, это частично обусловлено тем, что, производя расчеты, я использовал пересмотренные значения пищевой ценности, разработанные Институтом питания в 1953 году, но, как следует из табл. 4.17, это справедливо только для хлеба.
Поэтому давайте пока предположим, что рост потребления калорий был реальным. Что лежало в основе этой положительной динамики? Можно сравнить рационы 1952 года с данными на конец 1940-х годов, после стихания продовольственного кризиса.
В табл. 4.17 сравнивается среднесуточное потребление калорий, полученных от отдельных групп продуктов питания членами семей рабочих в трех разных областях в январе-июне 1949 и январе-июне 1952 года. Цифры 1949 года относятся ко всем рабочим, 1952 года – только к квалифицированным. Анализ данных 1952 года по Московской области осложняет тот факт, что они включают в себя саму Москву, продовольственное снабжение которой отличалось в лучшую сторону от городов Московской области. По этой причине я выбрал еще две области, Ивановскую и Кемеровскую, где вводные для исследования в оба эти года были одними и теми же.
Примерное потребление калорий по регионам, 1952 годы
(На основании значений пищевой ценности Минздрава по данным за 1954 год, среднедушевое потребление членами семей квалифицированных и неквалифицированных рабочих, в килокалориях в день, по полугодиям, исключая алкоголь)
Состав рационов рабочих Московской, Ивановской и Кемеровской областей (килокалорий в день от различных групп продуктов питания, январь-июнь 1949 и январь-июнь 1952 года)
* Разница между этой цифрой и цифрой, приведенной в табл. 4.16, обусловлена округлением расчета калорий по отдельным продуктам питания.
Поделиться книгой: