Помоги проекту - поделись книгой:
Потребление калорий семьями рабочих – в отличие от крестьян -находилось на опасно низком уровне уже в начале 1946 года, то есть еще до того, как разразился кризис. Когда же он грянул, потребление рабочими в большинстве областей, включая Московскую, упало ниже 2000 килокалорий в день. Даже в тех городах и областях, где потребление оставалось выше этого уровня (Москва, Ленинград, Свердловск, Свердловская и Кемеровская области), оно лишь незначительно его превосходило. Таким образом, существует прочная априорная взаимосвязь между падением потребления калорий и повышением уровня смертности в городах этих регионов, которые, подчеркиваю, географически были удалены от центра массового голода. Это очевиднее всего на примере детской смертности, по которой у нас есть достаточно достоверные данные (табл. 5.7 и 5.8), но также соответствует и общему коэффициенту смертности, которого я коснусь позже (с. 254-255).
Каково значение этих величин для реальной жизни? Здесь имеет смысл сравнить их с рационами бедняков в других странах в различные периоды истории. 1700-2200 килокалорий в день, потреблявшихся членами семей рабочих в 1946-1947 годах в России, показатель очень близкий к тому, что в ирландском работном доме получали нищие в 1849 году, вскоре после великого голода в Ирландии – около 2075 килокалорий в день[372]. Это количество калорий было также очень близко к тому, сколько потребляли члены семей рабочего класса в поздневикторианскую и раннеэдвардианскую эпоху. Дерек Одди подсчитал, что среднесуточное потребление на душу населения в рабочих семьях поздневикторианской Британии (1887-1901) было чуть ниже 2100 килокалорий при 57 г белка. В 1902-1913 годах этот показатель вырос до 2398 килокалорий и 71 г белка. Впрочем, поскольку семьи делили еду таким образом, чтобы лучшие куски доставались мужчине-добытчику за счет женщин и детей, последние страдали от хронического недоедания, тем более что их рацион, как и в СССР во время и после войны, содержал много крахмалосодержащих продуктов и был беден продуктами животного происхождения, особенно молочными продуктами и животными жирами. Нехватка молочных продуктов объясняет высокую распространенность рахита среди британских детей; недостаток жиров способствовал гиповитаминозу[373]. Даже в Великобритании в 1930-е годы очень значительная часть населения недополучала калории и белок. В 1933 году Британская медицинская ассоциация (БМА) рассчитала стоимость того, что было ею обозначено как минимальный рацион, под которым подразумевался рацион, необходимый людям для того, чтобы жить без «очевидного дефицита», но недостаточный для того, чтобы позволить взрослому мужчине заниматься умеренно тяжелым трудом, а ребенку – достичь нормального роста. Сэр Уильям Кроуфорд в своей книге
Это становится еще более очевидным, если мы взглянем на некоторые другие примеры из международного опыта. Даже потребление калорий ниже уровня 1700 ккал в день не приводило к массовому голоду. В западных регионах Нидерландов, которые пострадали от серьезного голода зимой 1944-1945 годов, среднесуточное потребление калорий на душу населения в октябре 1944 года, то есть как раз перед тем, как разразился голод, составляло около 1876 килокалорий в Амстердаме, 1685 – в Роттердаме и 1783 – в Утрехте. Ежедневное потребление белка варьировало от 40 г в Делфте и Роттердаме до 60 г в Утрехте и Амстердаме[375]. Среднесуточное потребление в Китае до и сразу после голода 1960-1962 годов составляло примерно 17001800 килокалорий и 45-46 граммов белка. Голод наступил только тогда, когда потребление упало значительно ниже этого уровня[376].
Впрочем, есть и другая сторона этого аргумента: если это было потребление семей советских рабочих, получавших
В табл. 4.6 представлены эти сведения. Если мы посмотрим на нее вкупе с табл. 4.5, показывающей суточное потребление белка, то увидим, что, каким бы серьезным ни был продовольственный кризис в РСФСР в 1947 году и каким бы скудным ни оставался рацион в последующие годы, лишь в относительно немногих регионах потребление белка упало до опасно низкого уровня, зафиксированного в западных регионах Нидерландов и в Китае накануне голода, и нигде потребление белка не опускалось ниже того, что мы могли бы назвать порогом голода – 40 г в день. Даже в наиболее пострадавших российских регионах – Башкирия, Горький и Горьковская область, Московская область – уровень потребления белка рабочими сохранялся выше этого значения. Более того, в отличие от снижения калорийности снижение потребления белка очень быстро сменилось ростом, что, несомненно, помогло смягчить последствия перебоев с продовольствием, и без чего смертность почти наверняка была бы выше.
Сравнительное суточное потребление калорий и белка, РСФСР и некоторые примеры из мирового опыта
Наряду с бедственным положением низкооплачиваемых работников нам надо также помнить о том, что одним только потреблением калорий и белка дело не ограничивается. У меня уже был повод отметить при рассказе о продуктовом дефиците военного времени, что значение имеет не объем питания, а чистое питание, то есть потребление калорий относительно того, сколько энергии необходимо потратить человеку. Здесь нам нужно принять во внимание несколько факторов. Самый очевидный – интенсивность труда: тем, кто занимается тяжелым физическим трудом, потребуется гораздо больше калорий, чем тем, у кого сидячая работа. Еще одна ключевая переменная – климат, потому что людям, живущим в холодном климате и испытывающим проблемы с теплой одеждой и отоплением, будет нужно значительно больше калорий, чем живущим в умеренном климате. Детям и подросткам энергия нужна для роста[380]. Мы уже знаем, что во время Великой Отечественной войны условия в промышленных регионах тыла РСФСР были крайне неблагоприятными во всех этих отношениях, и они оставались таковыми после войны. Почти все население, от подростков до стариков, занималось тяжелым физическим трудом. Дома, заводы и административные здания отапливались плохо, и зимой температура в них едва поднималась выше нуля. Даже в 1950 году на заводах в Москве и Горьком зимние температуры держались у нулевой отметки: в литейном цехе Горьковского завода фрезерных станков температура опускалась до -14 °С[381]. В больницах Московской области считалось, что они достаточно обеспечены запасами топлива, если могли поддерживать зимой в палатах температуру 14-16 °С, но чаще всего им это не удавалось. Температура в главной инфекционной больнице Горького зимой 1948 года редко превышала 12 °С[382]. Общежития придерживались тех же стандартов: цель была удерживать зимой комнатную температуру на уровне 16-18 °С, но и это было недоступно для многих промышленных предприятий, особенно в 1946-1947 годах[383]. Как это могло влиять на потребности в энергии? По рекомендациям экспертов Продовольственной программы ФАО/ВОЗ, для лиц, живущих в холодном климате и испытывающих проблемы с крышей над головой и отоплением, ежедневная потребность в калориях должна повышаться на 100 килокалорий с понижением среднемесячной температуры на каждые 5 °С по сравнению со стандартным уровнем +20 °С[384]. Если следовать этой формуле, взрослым людям, находящимся в таких условиях, требовалось бы от 100 до 700 дополнительных килокалорий в день в зимние месяцы, то есть именно в тот момент, когда продовольственный кризис 1947 года достиг своего пика. Наконец, есть вопрос транспорта. Общественный транспорт после войны возобновил свою работу не за один день. Люди продолжали расходовать большое количество калорий в пути на работу и обратно, но не только на работу, ибо мы не должны забывать, что людям часто приходилось преодолевать значительные расстояния, чтобы набрать воды, не говоря уж о калориях, сжигаемых при подъеме тяжелых ведер по лестничным пролетам. И эти усилия также были наибольшими именно зимой, когда продовольственный кризис достиг апогея и человеческому организму было сложнее всего адаптироваться к нагрузкам.
Есть еще одна потребность в энергии, которую мы пока не обсуждали. Это – инфекционные и паразитарные болезни, в том числе глисты. Это хорошо известная проблема детей стран третьего мира, так как кишечные инфекции и паразиты могут ограничить прием пищи из-за потери аппетита, свести на нет эффект от ее приема из-за диареи, рвоты и внутреннего кровотечения и негативно влиять на способность организма абсорбировать те питательные вещества, которые ему удалось удержать. В крайних случаях глисты могут нанести серьезный ущерб внутренним органам и даже вызвать смерть. Самые опасные глисты – анкилостомы, аскариды,
Проблема оставалась серьезной на протяжении большей части послевоенного периода. По результатам медосмотров более чем 550 тыс. молодых рабочих и учащихся школ ФЗО в РСФСР в 1950 году, у 10 % из них выявили паразитов. У 20 % семилетних первоклассников городских школ Челябинской области в конце 1950 года были глисты. Более чем у половины учащихся школ ФЗО в Ленинграде в 1948 году анализы на яйцеглист были положительными; более трети школьников города в 1951 году были заражены. Уровень зараженности школьников Казани в 1953 году составлял 39 %. Медосмотры всех детей, от годовалых до учащихся школ ФЗО, проведенные в Ярославле в 1952-1954 годах, выявили 42-47 % зараженных глистами[388]. Как мы видели в главе 1, источником распространения инфекций была почва – вокруг выгребных ям и земля с полей орошения, использовавшаяся тогда в качестве удобрения в личных подсобных хозяйствах и в колхозах, откуда инфекции попадали в еду, питьевую воду и бассейны. Даже в Москве у четверти всех работников сферы общественного питания были обнаружены глисты, а их яйца – в песочных фильтрах плавательных бассейнов[389]. Этот вопрос здесь очень важен, поскольку заражение ими негативно влияло на питание заболевших, приводя к потере аппетита, диарее и нарушению всасывания питательных веществ, в силу чего требовалось повышенное количество калорий. Мы не можем наверняка определить, сколько именно дополнительных калорий могло потребоваться людям, чтобы нейтрализовать ущерб, нанесенный аскаридами, солитерами или власоглавами, поскольку не знаем, сколько человек было заражено единовременно и как долго они оставались носителями до того, как получили лечение. Впрочем, мы можем сказать, что, помимо всех остальных факторов, повышавших потребность людей в калориях, кишечные паразиты также играли роль и что в результате этого значительной доле населения могло потребоваться дополнительное количество калорий. Так, если водка – не поддающийся фиксации фактор, который мог повышать ежедневное потребление калорий, у нас есть еще один неуловимый фактор, воздействующий в другом направлении.
Обследования семейных бюджетов позволяют нам принять во внимание большинство этих факторов и сделать приблизительную количественную оценку суммы потребляемых калорий по отношению к требованиям к калорийности. В довоенных обследованиях бюджетов показатели физического потребления трансформировались в то, что известно как «эквивалентные единицы для взрослого человека». Они принимают во внимание различные потребности в энергии и питании людей различного пола и возраста. Предположим, у нас есть две семьи. Одна состоит из мужчины трудоспособного возраста, женщины трудоспособного возраста, мальчика тринадцати лет и девочки семи лет. Другая семья состоит из матери-одиночки с двумя маленькими детьми. Мы знаем, сколько каждого продукта каждый член каждой семьи потреблял в среднем в день. На основании этого мы можем рассчитать общее среднесуточное потребление калорий на человека для каждой семьи. Очевидно, что среднее потребление второй семьи будет меньше, чем первой, поскольку взрослые мужчины и растущие дети едят больше, чем маленькие дети. Как нам узнать, можно ли объяснить разницу в потреблении еды и калорий просто составом обеих семей или же эта разница обусловлена различием в доступности еды для каждой семьи? Мы сделаем это, внеся поправки в обобщенные данные, учитывающие половозрастной состав каждой семьи, преобразовав их в то, что потреблял бы каждый член семьи, если бы они все были взрослыми мужчинами. Это эквивалентные единицы для взрослого человека, и зная эти величины, мы сравним их с рекомендованными суточными нормами взрослых мужчин и таким образом сможем выяснить, достаточно ли адекватно питались обе семьи.
Мы можем проиллюстрировать это простым примером, взяв данные табл. 4.4 и используя калории вместо граммов еды. Советские статистики исходили из того, что ребенок в возрасте от шести до двенадцати месяцев считается как 0,2 взрослого мужчины; от одного до трех лет – как 0,3; в возрасте от трех до семи лет – как 0,45; от семи до одиннадцати – как 0,55; от 11 до 15 – как 0,7; подростки от 15 до 18 лет – как 0,8; женщины до 59 лет – также 0,8[390]. Если взглянуть на табл. 4.4, среднедушевое потребление калорий семьей московского рабочего зимой 1947 года составляло 2135 ккал. Если взять нашу гипотетическую семью из четырех человек из предыдущего абзаца, общее потребление ими калорий равняется 4 Ч 2135 = 8540 ккал. Семья состояла из одного взрослого мужчины (1,0 взрослого мужчины); одной взрослой женщины (0,8 взрослого мужчины); одного мальчика-подростка (0,7 взрослого мужчины) и девочки, только что отправившейся в первый класс (0,45 взрослого мужчины). Сложив все вместе, мы обнаружим, что семья состоит из эквивалента 2,95 взрослого мужчины. Если разделить общее потребление ими калорий, равняющееся 8540 ккал на 2,95, получим среднесуточное потребление в эквивалентных единицах для взрослого человека, которое составляет 2895 ккал. Тут же возникают вопросы: как мы може понять, эта цифра адекватна или нет? С каким стандартом мы сравниваем? К сожалению, это совершенно неясно.
В отличие от довоенных обследований, в послевоенных опросных листах показатели не переводились в эквиваленты для взрослого человека. Впрочем, мы знаем половозрастной состав семьи среднего рабочего в каждом регионе и можем использовать его для расчета среднесуточных норм потребления на каждого члена семьи с поправкой на пол и возраст. По сути, я использовал два различных критерия. Во-первых, я сравниваю действительное потребление с официальными советскими рекомендациями, которые значительно превышали международные стандарты, и тогда, и сейчас. На деле же, как я поясняю в комментарии к табл. 4.7, единого советского стандарта не существовало, поэтому даже здесь нам приходится строить предположения, какой из них лучше использовать. Во-вторых, я разработал модифицированный суточный стандарт, который является средним арифметическим между советскими и западными рекомендациями, чтобы сделать поправку на тот факт, что западные нормы недооценивают потребности взрослых людей, занимающихся тяжелым физическим трудом, живущих в холодном климате или имеющих ряд проблем со здоровьем, включая паразитарные инфекции[391]. Эти результаты показаны в табл. 4.7, которая также объясняет, как я рассчитывал стандарты.
Такой тип преобразования важен, по крайней мере, по двум причинам. Самая очевидная – это то, что он дает нам биологический стандарт, с учетом которого можно оценивать адекватность или неадекватность рациона. Уровень потребления калорий в 2135 ккал в день на человека имеет одно значение для семьи, состоящей из двух сестер преклонного возраста, живущих в южной Испании и большую часть времени проводящих за чтением книг на пляже. И совсем другое значение он имеет для семьи московского рабочего, ютящейся в одной комнате неотапливаемой коммуналки, где мать работает на стройке, отец – в литейном цеху, а два сына-подростка – на металлургическом комбинате. Этот тип также наиболее приемлем для адекватного сравнения регионов. Куйбышевские рабочие в 1947 году вроде бы потребляли чуть больше, чем рабочие в Горьком, но если принять во внимание размер семей и их половозрастной состав, мы увидим, что на самом деле у куйбышевских дела обстояли немного хуже.
Среднедушевое суточное потребление калорий в семьях рабочих по сравнению со среднедушевой суточной потребностью, первая половина 1947 и вторая половина 1950 года
(С поправкой на половозрастной состав семей данного региона)
Фактическое потребление калорий взято из табл. 4.4. Советские нормы потребления калорий предусматривали для суточного потребления взрослого вне зависимости от пола 3208 ккал для занятых умственным трудом, 3592 ккал – для занятых физическим трудом с использованием технических устройств, 4112 ккал – для рабочих, занятых тяжелым физическим трудом, и 4678 ккал – для рабочих, занятых исключительно тяжелым трудом, таких как лесорубы, чернорабочие и шахтеры, работающие под землей без машинного оборудования. Я взял более консервативную цифру в 3500 ккал в день для всех взрослых, частично чтобы избежать риска переоценки степени недоедания, но большей частью в силу того, что мужчинам и женщинам, даже выполняющим сравнимую по тяжести работу, необходимо неодинаковое количество калорий. Советские статистики в своих расчетах, когда им требовался единый показатель для «типичного» взрослого, выбирали 4112 ккал, то есть показатель для рабочего, занятого тяжелым физическим трудом. Для детей и подростков в СССР были установлены следующие нормы: для детей до 12 месяцев -782 килокалории; для детей в возрасте 1-3 лет – 1315; в возрасте 3-7 лет – 1871; 7-11 лет – 2291; 11-15 лет – 2940; 15-18 лет – 3340 килокалорий. В данных по бюджетам семейных хозяйств упоминаются еще две категории – пенсионеры и люди, не являющиеся родственниками, по сути, квартиранты. Для этих групп не существовало рекомендованных стандартов питания, поэтому я предположил, что представителям обеих групп требовалось 3200 ккал в день, то есть чуть меньше, чем взрослому трудоспособного возраста. Это предположение полностью оправдано тем фактом, что многие пенсионеры работали.
«Модифицированные» нормы представляют собой среднее арифметическое значение советских стандартов и современных западных рекомендованных показателей. В США в 1989 году рекомендации были следующие: 1800 ккал в день – для шестилетнего ребенка; 2000 ккал – для десятилетнего; 3000 ккал – для лиц мужского пола 15-18 лет; 2900 ккал – для мужчин 18-50 лет и 2300 ккал – для мужчин старше 50. Эквивалентные стандарты для женщин были следующими: 2200 ккал – для женщин 11-50 лет и 1900 ккал – для женщин старше 50. Впрочем, эти показатели действительны для людей с физической активностью от легкой до умеренной и живущих в умеренном климате.
Выбирая модифицированные нормы, я использовал советские рекомендации для детей до 15 лет, которые очень незначительно отличаются от норм США 1989 года. Для взрослых мужчин я взял среднее значение между советским стандартом 3500 ккал/день и американскими рекомендациями 2900 ккал/день, то есть 3200 ккал/день. Предполагается, что «средний» мужчина трудоспособного возраста занимался достаточно, но не чрезмерно тяжелым физическим трудом или работал на заводе. Что касается женщин, я остановился на 2500 ккал/день. Обследования бюджетов показывают, что женщин трудоспособного возраста (то есть старше 14) на семью приходилось примерно в два-три раза больше, чем мужчин, что неудивительно, учитывая, сколько мужчин погибло в Великой Отечественной войне. Я предположил, что половина из этих женщин занималась относительно тяжелым физическим трудом или работала на заводе, и для них взял промежуточный показатель между советской рекомендацией 3500 ккал/день и американской рекомендацией 2200 ккал/день, то есть 2800 ккал/день. В то же время, поскольку род занятий второй половины взрослых женщин неизвестен, для них я использовал западный стандарт 2200 ккал/день. Таким образом, для всех женщин трудоспособного возраста я использовал среднее значение между этими двумя цифрами – 2500 ккал/день. Я применил тот же стандарт 2500 ккал/день к пенсионерам и квартирантам, питающимся вместе с обследуемой семьей, основываясь на том, что многие пенсионеры работали, а те, кто не работал, страдали из-за плохого отопления.
Не стоит автоматически предполагать, что советские нормы были сильно завышены. На Урале и в Сибири, где ведущими отраслями промышленности были угле– и нефтедобыча, металлургия и строительство, реальные суточные потребности, вполне вероятно, были ненамного ниже советских рекомендаций, особенно если взять более низкую цифру в 3500 ккал/день для всех взрослых рабочих, а не 4112-4678 ккал/день, рекомендованных для шахтеров и других лиц, занятых исключительно тяжелым физическим трудом. В таких областях, как Ивановская и Ярославская, с высокой концентрацией работников текстильной промышленности, подавляющее большинство которых составляли женщины, потребности работниц в калориях наверняка значительно превосходили современные западные стандарты, равнявшиеся 2000 ккал/день, а возможно, и наши «модифицированные» стандарты. Иными словами, хотя советские рекомендации, может, и преувеличивали действительную потребность в энергии, учитывая тяготы повседневной жизни в СССР, наш «модифицированный» западный стандарт, скорее всего, чересчур консервативен.
Перед тем как переходить к анализу этих данных, я должен обратить внимание на одну методологическую проблему. В своем фундаментальном труде о голоде и дистрофии Ансель Киз предупреждает, что в исследованиях рациона, проводимых с 1930-х – 1940-х годов, постоянно недооценивалось реальное потребление и переоценивалось количество калорий, необходимых для различных уровней деятельности. В ходе исследований, проводившихся в Швейцарии во время Второй мировой войны, выяснилось, что мужчина весом 70 кг может существовать на 2160 ккал в день, выполняя легкую работу и не теряя при этом веса. Можем сравнить этот показатель с рекомендациями Лиги Наций – 2400 ккал для мужчины, ведущего полностью сидячий образ жизни, в СССР же этому же мужчине требовалось бы 3208 ккал в день, в то время как взрослый рабочий в Горьком потреблял в начале 1947 года 2336 ккал[392]. Впрочем, Кис использовал такой критерий, как потеря веса, который был введен в Швейцарии только в 1945 году, когда потребление продуктов питания снизилось настолько, что обеспечивало в среднем лишь 1800 ккал/день. Невин Скримшоу предлагает другой критерий: количество энергии, необходимой человеку для работы, или, как он формулирует, «потребление в объеме, адекватном для продуктивной физической деятельности»[393]. Реалии послевоенного СССР были ближе концепции Скримшоу, чем Киса. Советским гражданам надо было работать, именно от этого зависело, хватит ли им продуктов питания.
Теперь изучим данные табл. 4.7 более детально. Мы видим, что в 1947 году, даже если использовать более низкий, модифицированный, стандарт, суточное потребление калорий в большинстве регионов составляло от двух третей до трех четвертей физических потребностей. Если основываться на советском стандарте, потребление упало до уровня, составляющего от половины до двух третей от необходимого. В любом случае картина довольно мрачная. Смерть членам этих семей, может, и не угрожала, но они почти наверняка страдали от сильного голода и теряли вес. Таблица 4.7 также подтверждает наличие региональных различий, уже бросающееся в глаза в табл. 4.4. В целом в наиболее тяжелом положении находились рабочие Центральной России и Поволжья. У рабочих Московской области дела обстояли явно хуже, чем у рабочих Москвы. В то же время московские рабочие, от которых по логике вещей следовало бы ожидать наивысшего уровня потребления продуктов питания, на самом деле питались хуже, чем рабочие Свердловска, Свердловской области и Кемеровской области, поскольку последние могли пополнять свой рацион продуктами своих подсобных хозяйств. Впрочем, нельзя сказать, что Урал находился в привилегированном положении: рабочие в Молотове и Челябинске испытывали те же лишения, что и рабочие Поволжья и Центральной России, а тяжелее всего приходилось башкирским пролетариям. В общем, вне зависимости от используемого нами критерия, семьи рабочих страдали от острой нехватки продуктов питания с конца 1946 и до конца 1947 года, которая, продлись она дольше, могла привести к серьезному долгосрочному демографическому кризису и нанести непоправимый ущерб здоровью нации. В любом случае, продовольственный кризис успел оказать серьезное краткосрочное воздействие на характеристики смертности и рождаемости.
Мы знаем, что голод 1947 года унес меньше человеческих жизней, чем голод 1921-1922 или 1932-1933 годов. Вся тяжесть этих двух испытаний довоенного времени в СССР легла на крестьянство. Смерть и недоедание не обошли и рабочих в городах, но в обоих случаях режим пытался уберечь население городов от самых тяжелых последствий голода. Голод 1947 года развивался по несколько иному сценарию, по крайней мере, в РСФСР, поскольку высокий уровень заболеваемости и смертности отмечался у городских жителей. Хотя мы не можем дать точную количественную оценку, должно быть, у сотен тысяч, а то и у миллионов горожан – не только рабочих, но и низкооплачиваемых служащих, здоровье сразу после войны было настолько хрупким, что еще один серьезный продовольственный кризис мог довести их до истощения или гибели.
Хотя наибольший урон голод нанес Молдавии и Украине, тяжело пришлось и Центральной России, и Уралу, и Сибири. Количество смертей в промышленных центрах Свердловской области в 1947 году увеличилось на 54 % по сравнению с 1946 годом. В городах Молотовской области смертность выросла на 58 %, в городах Челябинской области – на 65 %, в том числе в Магнитогорске – на 83 %. Этот прирост значительно превышал рост смертности, составлявший 44 % в городах РСФСР в целом[394]. Нужно признать, что эти цифры, возможно, преувеличивают число жертв, поскольку население промышленных центров Урала росло благодаря массовому притоку мобилизованных рабочих. Таким образом, общий коэффициент смертности, то есть количество смертей на 1 тыс. или 10 тыс. населения, почти наверняка вырос меньше, чем абсолютные показатели. Гипотетически достаточно масштабный и резкий рост населения мог бы объяснить общий рост абсолютных показателей смертности. В действительности же на Урале рост населения даже отдаленно не был пропорционален росту количества смертей. Мы можем удостовериться в этом, взглянув на данные по тем городам, для которых у нас есть проверенные данные, позволяющие установить общий коэффициент смертности. В Иванове количество смертей на 10 тыс. населения выросло со 119 в 1946 до 176 в 1947 году, то есть на 48 %[395]. В Куйбышеве за тот же период смертность на 10 тыс. выросла со 125 до 157, или примерно на 25 %[396]. Даже в Москве, которая снабжалась несравненно лучше, отмечался значительный, хотя и меньший, прирост в 7 %: 125 смертей на 10 тыс. населения в 1946 году и 134 в 1947[397].
Еще более ярким индикатором этих тенденций является детская смертность. Это очень чувствительный показатель голода, особенно когда продовольственный кризис случается в регионах с плохими санитарно-бытовыми условиями и водоснабжением, представляющим опасность для жизни и здоровья. Я привожу детальный анализ детской смертности в этот период в главе 5. Впрочем, беглый взгляд на табл. 5.7 и 5.8 (с. 339-340 и 346) показывает резкий взлет детской смертности в 1947 году, когда голод достиг апогея. Более того, в число наиболее пострадавших местностей вошли и тыловые регионы, являющиеся предметом нашего исследования. В Иванове, Ярославле, Горьком, Свердловске и Златоусте на первом году жизни умер каждый пятый ребенок; Куйбышеве, Казани, Молотове, Челябинске и Уфе – каждый шестой. Как я отмечу ниже, для режима, одержимого повышением рождаемости и восполнением военных потерь, голод мог привести к демографической катастрофе гигантских масштабов, и это не говоря о страданиях людей и упущенной экономической выгоде.
Вопрос о смертности от голода касается другой, более общей, проблемы. В своем анализе избыточной смертности, вызванной голодом, Майкл Эллман подмечает довольно любопытное явление. Смертность среди городского населения в процентном отношении выросла более резко, чем смертность среди крестьян. В то же время качественный анализ голода, содержащийся как в официальных документах, так и в сообщениях выживших, создает впечатление, что деревня пострадала сильнее всего. Эллман предполагает, что разгадка этого парадокса, возможно, заключается в хорошо известном (и хорошо задокументированном) сокрытии сведений о случаях смерти от голода в сельской местности, хотя предупреждает, что это ни в коем случае нельзя считать доказанным фактом[398].
Впрочем, есть ряд причин подозревать, что этот аргумент, сколь бы убедительным он ни был в свете того, что мы знаем об уязвимости советской демографической статистики, не столь уж очевиден, и что город действительно пострадал несравненно сильнее деревни, по крайней мере в РСФСР. Первая причина – детская смертность. В России, как и в странах Западной Европы, в ходе ускоренной урбанизации в XIX – начале ХХ века проявилась отчетливая тенденция к превышению городской детской смертности над сельской, так называемое наказание городов. Детская смертность в 1947 году резко выросла и в городе, и в деревне, но разрыв между ними не сократился. Напротив, он даже слегка увеличился. Общая детская смертность в 1947 году выросла на 63 % по сравнению с 1946-м. В городах прирост составил 67 %, в сельской местности – 60,3 %. Это довольно большая разница, хотя мы должны допускать, что занижение сведений о смертности в деревне во многом, а то и полностью ее объясняет[399]. Впрочем, анализ всех зарегистрированных смертей и в городе, и на селе выявляет еще большую диспропорцию. Общая смертность в РСФСР в 1946-1947 годах выросла на 37,3 %. Рост городской смертности в то же время составил 44,1 % против роста на 32,5 % в деревне[400]. Этот разрыв значительно больше, чем разрыв между соответствующими приростами детской смертности. Частично он может объясняться занижением сведений в деревне; рост населения, обусловленный миграцией из деревни в город (к примеру, мобилизованных рабочих и учеников на производстве из школ ФЗО, многие из которых были выходцами из сельской местности), мог бы объяснить немного лучше. Но утверждение, что эти факторы могут служить объяснением диспропорции в целом, вызывает сомнение. На основании этих данных, разумеется, было бы трудно выдвинуть аргумент о том, что, по крайней мере, в РСФСР голод нанес наибольший ущерб именно крестьянству.
Есть и другие основания полагать, что картина, основанная на общих данных по населению, верна. Серьезный продовольственный кризис снижает количество беременностей. Некоторые беременные умирают, как и те, кто мог бы забеременеть и родить. Голод снижает половое влечение, интенсивность половой жизни падает, зачатий становится меньше. Голод и исхудание вызывают аменорею – у женщин пропадают месячные, и они не могут зачать. А если так, можно было бы ожидать заметного снижения рождаемости в 1948-м, следующем за голодом году. Оно и произошло, но в РСФСР падение ограничивалось почти исключительно городскими территориями[401]. Следующий фактор, который следует принять во внимание, – медицинские заключения. В своих отчетах о продовольственном кризисе врачи принимали за данность то, что крестьяне лучше подготовлены к перебоям с продуктами, чем городские рабочие, и что молодые колхозники просто здоровее своих сверстников, выросших в городах[402]. Медосмотры школьников также подтверждают эту тенденцию: в Горьковской области, одном из немногих регионов, в которых мы можем напрямую сравнивать сельскую и городскую молодежь, деревенские, хотя и не были выше ростом, были гораздо более упитанными и менее анемичными, чем их городские сверстники, пережившие голод[403]. Наконец, есть данные о рационах в проводившихся ЦСУ обследованиях семейных бюджетов, контуры которых я уже очерчивал. Они дают веские основания предполагать, что средняя крестьянские семьи потребляли больше калорий и белка, чем семьи промышленных рабочих. Крестьяне терпели крайнюю нужду, но в центральных и восточных регионах РСФСР у них было больше, чем у рабочих, возможности иметь достаточно продуктов питания. Одним словом, более чем достаточно оснований полагать, что данные о регистрации смертей, которые Эллман использовал для вычисления количества смертей от голода, не настолько искажены ошибками в отчетности, чтобы отрицать общую тенденцию, которую они, похоже, показывают.
Разумеется, рабочие и крестьяне не соревновались друг с другом, чтобы выяснить, «кто больше пострадал» от голода. Голод был катастрофой для всех, и нанес тяжелый урон и городу, и деревне. Тем не менее важно выяснить, что происходило в городах и семьях рабочих, и не только потому что нам необходимо воссоздать точную историческую картину происходившего. Опыт двух предыдущих случаев голода в СССР сводился к тому, что крестьяне умирали, а рабочие голодали. Мы склонны поэтому считать голод сельским явлением, а крестьян – его главными жертвами. Продовольственный кризис 1947 года был совершенно иным. Он принес тяжкие лишения семьям горожан, и многим из них стоил жизни. Хотя, в отличие от Великой Отечественной войны, он был относительно непродолжительным, но все же оставил после себя последствия в виде хронического истощения, сказывавшегося на людях еще не один год.
Рост смертности по возрастным группам в 1947 по сравнению с 1946 годом, города РСФСР
Что касается смертности в городах[404], этот голод несколько отличался по характеристикам от голода в тылу в годы Великой Отечественной войны. Тогда доля взрослого населения в структуре смертности постепенно росла, а детей – падала. К сожалению, у нас нет повозрастных показателей смертности по отдельным регионам для послевоенного периода, но данные по РСФСР в целом показывают, что продовольственный кризис 1947 года нанес наиболее тяжелый удар по самым маленьким и самым старым. Как показано в табл. 4.8, в абсолютном выражении на детей до двух лет пришлось 53 % всего прироста смертности в 1947 по отношению к 1946 году[405]. Эти данные немного дезориентируют, поскольку количество младенцев и детей в 1947 году также было значительно выше, чем в 1946-м, но если мы преобразуем эти цифры в реальные коэффициенты смертности, то есть в коэффициент детской смертности для детей до года и коэффициент смертности детей в возрасте от года до двух лет, то увидим, что рост детской смертности оставался очень высоким: коэффициент младенческой смертности вырос на 67 %, смертность маленьких детей – немного меньше 30 %[406]. Поскольку у нас нет повозрастных данных по населению, я не могу произвести такие же расчеты по другим возрастным группам и вынужден вместо этого выводить заключения из абсолютных показателей смертности. Здесь мы видим, что после детей группой, где наблюдался наибольший рост смертности, были пожилые: среди лиц 60 лет и старше смертность выросла более чем на 40 % и составила 22,6 % общего прироста смертности по сравнению с 1946 годом. Поскольку крайне маловероятно, что за этот период количество пожилых людей резко увеличилось, мы можем взять абсолютные показатели смертности в качестве приемлемого заменителя действительного коэффициента смертности.
То, что продовольственный кризис мог так повлиять на столь уязвимые категории, как самые маленькие и пожилые, неудивительно. Неожиданно то, что он, с одной стороны, столь незначительно сказался на детях старше двух лет, а с другой – ощутимо ударил по взрослым людям активного трудоспособного возраста. Это во многом повторяет опыт Великой Отечественной войны. А вот характеристики смертности детей и подростков от военного времени отличались. Поэтому нам нужно задаться вопросом, не повлиял ли на это какой-то другой процесс, связанный с политикой распределения продовольствия при Сталине. Стоит вспомнить, что одной из самых жестких мер режима являлось снятие с пайка детей рабочих. Таким образом, следовало бы ожидать роста смертности в этих возрастных группах. Профсоюзные деятели и партработники с мест, тем не менее, рапортовали о несколько иных реалиях. Они сообщали, что рабочие, чтобы их дети не умерли от голода, делились своими пайками с остальными членами семьи и голодали сами. Некоторые из таких сообщений приходили из центра массового голода, но многие – с периферии. Партработники Пермской железной дороги в Молотовской области сообщали, что железнодорожники «доводили себя до истощения», делясь пайками со своими голодными детьми[407]. Не менее красноречивое свидетельство поступило с Магнитогорского металлургического комбината. Представители предприятия докладывали, что, по данным за первые три месяца 1947 года, четверть неженатых рабочих страдала от недоедания и 5 % были больны дистрофией. Эта ситуация уже была достаточно серьезной, но среди рабочих с большими семьями цифры были еще выше: 33 % недоедали и 18 % страдали дистрофией[408]. Сколько таких случаев привело в итоге к летальному исходу (и привело ли вообще), мы не знаем, но это может частично объяснить, почему умерло меньше маленьких детей и больше трудоспособных взрослых, чем можно было бы ожидать.
Сложнее разобраться с такой группой в советской терминологии, как рабочая молодежь, в которую входили рабочие в возрасте от 14 до 20 лет. Это были представители, вероятно, самой обездоленной части советской рабсилы, которые зарабатывали настолько мало, что зачастую им приходилось продавать свои продовольственные карточки[409]. Со свердловских предприятий тяжелой промышленности рапортовали об очень высокой доле дистрофиков среди рабочей молодежи: почти половина на Уралмаше, более трети на Сталинском заводе, чуть меньше трех четвертей на машиностроительном заводе им. Калинина, около трети на заводе электротехнического оборудования «Уралэлектроаппарат». Хотя почти наверняка проблемы накапливались еще со времен войны, факт остается фактом: этим молодым людям просто почти нечего было есть. Зависели они исключительно от заводских столовых, где количество калорий колебалось от 2000 до 2500 килокалорий в день, чего было явно недостаточно для поддержания существования людей, занятых тяжелым физическим трудом[410]. В то же время смертность в этой возрастной группе практически не выросла. Главным отличием от военных лет было то, что заводы располагали запасами продовольствия для тех рабочих, чья жизнь находилась под угрозой. На предприятиях тяжелой промышленности, по крайней мере, имелись специальные столовые, в которые заводские врачи могли направить дистрофиков, – еще одно доказательство того, что государство обладало достаточными запасами продовольствия, чтобы предупредить массовый голод, но просто предпочло их не задействовать[411]. Впрочем, не могу сказать, до какой степени эти меры могли бы снизить смертность среди рабочей молодежи и почему им, судя по всему, не удалось произвести тот же эффект среди рабочих старших возрастных групп[412].
Основные причины смерти и их влияние на рост смертности в городах РСФСР в 1947 по сравнению с 1946 годом
Анализ основных причин смертности в 1946-1947 годах проливает еще больше света на то, как продовольственный кризис повлиял на рабочих старше 20 лет. В табл. 4.9 приведены основные причины смерти и вклад, который каждая из них внесла в рост смертности в городах в целом. Я должен здесь предупредить, что, как и в случае с почти всеми остальными демографическими данными за этот период, документальные сведения о причинах смертности далеко не точны. Точную причину смерти может установить только квалифицированный патологоанатом на вскрытии. Это условие во время войны почти никогда не выполнялось, поскольку многие врачи ушли на фронт, и количество смертей, и нехватка ресурсов в любом случае сделали бы невозможным проведение вскрытий. Таким образом, причины смерти приходилось устанавливать фельдшерам, зачастую наугад[413]. Хотя к 1946-1947 годам ситуация, разумеется, улучшилась, но все же не настолько, чтобы сделать регистрацию причин смерти абсолютно точной. Тем более если вспомнить о том, что умершие часто страдали не от одной болезни, симптомы же некоторых из них, например туберкулеза и алиментарной дистрофии, легко можно спутать. В современной медицине стремятся определить первопричину смерти, но в СССР в то время врачи и фельдшеры, вероятно, списывали смерть на наиболее очевидную патологию.
На шесть перечисленных здесь причин в совокупности пришлись 85 % всего абсолютного увеличения смертности в 1947 году. Первые четыре из них – желудочно-кишечные инфекции, туберкулез, сердечные заболевания и пневмония; все они являются чувствительными к голоду болезнями, которые к тому же поражали различные возрастные группы. Они, за исключением так называемого голодного поноса, необязательно вызываются голодом как таковым, но голод и недоедание либо повышают предрасположенность к ним, либо, как в случае с туберкулезом или сердечными заболеваниями, ухудшают прогноз вплоть до возможности летального исхода. Желудочнокишечные инфекции (включая дизентерию) и пневмония, например, преимущественно ассоциировались с детьми младшего возраста и являлись двумя из трех основных причин детской смертности. Я не приводил здесь цифр, но в городах РСФСР коэффициент детской смертности вырос с 23 на 1 тыс. живорожденных в 1946 до 48 на 1 тыс. живорожденных в 1947 году; детская смертность от пневмонии выросла с 26 смертей на 1 тыс. живорожденных в 1946 до 44 в 1947 году[414]. Примерно 70 % роста смертности от недизентерийных желудочно-кишечных инфекций пришлось на детей до года; 89 % роста смертности от дизентерии и около 80 % от пневмонии – на детей до двух лет. Туберкулез избрал своей основной мишенью мужчин 30, 40 и 50 лет, на долю которых пришлось значительно более половины всех смертей от этого заболевания. Из тех примерно 15 тыс. случаев, на которые увеличилась смертность от туберкулеза в 1947 году, около 40 % стали следствием роста смертности в возрастной группе 30-59 лет. Сердечно-сосудистые заболевания были преимущественно уделом пожилых людей. 70 % роста смертей, официально отнесенных на счет кардиологических заболеваний, пришлось на лиц старше 60 лет.
Все это вполне согласуется с тем, чего можно было бы ожидать от голода. Нам осталось выяснить, что собой представляют оставшиеся две строки в табл 4.9 – «прочие причины смерти» и смерти, «неточно обозначенные и не вошедшие в классификацию болезни и причины смерти». В таблицах ЦСУ по смертности по полу и возрасту перечислены 84 различные причины смерти. 82 строки отражают заболевания, патологические состояния или события (прежде всего убийства, самоубийства и несчастные случаи со смертельным исходом). Примечательно, что не упомянуты ни истощение, ни голодный отек. Согласно практике, сложившейся в годы Великой Отечественной войны, смерти от дистрофии заносили в одну из двух последних рубрик таблицы[415]. Под первой из них, «прочие причины», мы обычно понимаем смерти, причины которых или не были установлены, или встречались настолько нечасто, что не было смысла вводить для них отдельную рубрику. Вторая более загадочна. Она звучит как «неточно обозначенные и не вошедшие в классификацию болезни и причины смерти». В обеих этих категориях в 1947 году наблюдался резкий рост показателей. «Прочих» причин смерти стало больше в три раза, количество смертей, «неточно обозначенных и не вошедших в классификацию болезни и причины смерти», почти удвоилось. Вместе они составили чуть меньше одной четверти всего прироста смертности в городах в год голода и 35 % прироста среди взрослых в возрасте 20-49 лет[416]. Разумеется, не все эти смерти были обусловлены дистрофией; впрочем, по тем же причинам без значительного увеличения количества смертей от дистрофии сложно объяснить, почему в этих двух категориях наблюдался столь резкий рост. В этом отношении мы можем принять их за барометр частоты, с которой случались смерти от дистрофии[417].
Мы можем еще более наглядно продемонстрировать эту взаимосвязь, если рассмотрим соответствующий вклад туберкулеза и «прочих» и неуточненных причин смерти в старших возрастных группах. Для удобства я обозначу эти две категории, взятые вместе, просто как «прочие» причины. Это показано в табл. 4.10. Туберкулез исторически был главным убийцей мужчин-горожан в возрасте 20-49 лет и горожанок 20-39 лет. Он оставался второй основной причиной смерти мужчин 50-59 лет и женщин 40-49 лет, уступая только сердечно-сосудистым заболеваниям[418]. Туберкулез очень чувствителен к плохому питанию: во время блокады Ленинграда наблюдался всплеск заболеваемости крайне заразным скоротечным туберкулезом, быстро приводившим к смерти[419]. Таким образом, следовало бы ожидать существенного роста смертности от туберкулеза в 1947 по сравнению с 1946 годом, и действительно именно это мы и видим: в возрастных группах, наиболее подверженных туберкулезу, смертность от заболевания выросла на 13-30 %. Впрочем, он не являлось преобладающей причиной избыточной смертности: эта роль была отведена двум категориям «прочих» причин, нашего заменителя дистрофии. Таблица 4.10 показывает рост смертности от туберкулеза и «прочих» причин в 1946-1947 годах, и вклад, который внесла каждая из них в рост смертности в каждой возрастной группе в 1947 году. Хотя смертность от туберкулеза выросла, большей частью рост был ниже роста смертности от «прочих» причин. В почти каждой половозрастной группе процентный рост смертности от туберкулеза был таким же, как рост общей смертности или ниже его. В двух категориях, использовавшихся для сокрытия смертей от дистрофии, картина противоположная. Наблюдался резкий рост значимости этих причин смерти среди взрослых всех возрастов. За исключением возрастной группы 20-24 лет, на рост в категории «прочие» причины приходилась бо́льшая доля новых смертей, чем на рост в категории «туберкулез». Среди взрослых 25-59 лет на него приходилось не менее трети роста смертности в 1947 году, а если взять контингент 30-39 лет – 46 %. Другими словами, от алиментарной дистрофии скончалось значительно больше жертв избыточной смертности в этих возрастных группах, чем от туберкулеза[420].
Доля туберкулеза и «прочих» причин смерти в смертности взрослых лиц, по возрастным группам, 1946-1947 годы
Мы можем еще более наглядно представить эту взаимосвязь в графическом виде. На диаграммах 4.3а и 4.3b вся избыточная смертность 1947 года делится на три категории: смерти от туберкулеза, смерти от «прочих» причин; остаток, в который входят все смерти, не обусловленные туберкулезом или «прочими» причинами. На диаграммах показан тот вклад, который каждая категория вносит в общий итог.
Поделиться книгой: