Цвет жизни

– Пришел один черт к солдатам в окопы. Это дело было зимой, на австрийском фронте. И попросил у солдат разок затянуться. Давно, видать, не курил. У них ведь в аду табаку не продают. «Хорошо, дадим, – согласились солдаты. – Только ты за нас день-другой в окопах посидишь. А мы тем временем в деревню до баб слетаем, посмотрим, как наши жинки живут». Черт веки-вечные в аду сидит, надоело, ну и согласился он два дня в окопах посидеть. Оставили ему солдаты пачку махорки и отобрали у него метлу, на которой он прилетел. А у солдат была маленькая землянка в окопах. Вот они взяли и, согласно уговору, чтоб никто из этой землянки солдатских вещей не утащил за их отсутствие, привязали черта за хвост к дверям землянки. Пусть, мол, покараулит. Сели на метлу, и как взошел месяц, они и айда… Прямо как немецкий дирижабль. Сидит черт на привязи день, два, три и начинает беспокоиться. Не возвращаются солдаты. Сунется черт в землянку, а там на него тучей вошь да клопы. Вылетит он оттуда, как ошпаренный, а в окопах мороз, вьюга и от газов не продыхнуть. Он опять в землянку, а потом обратно. Кидался он, кидался, дверь за ним хлоп-хлоп, да и открутила ему хвост. Обрадовался он и бежать собрался. А куда ему бежать, когда ни метлы, ни хвоста нет. Сел он тогда на камушек и заплакал. Обледенел весь и примерзать стал к земле. В это время прилетают солдаты и спрашивают: «Ну как, чертик, живешь?» А у черта зуб на зуб не попадает. «Нет, – говорит, – лучше сто лет в аду сидеть, чем два дня в ваших окопах». Оседлал черт метлу и давай бог ноги. В ад удрал.

Только Тарас закончил, Надежда тут же предложила:

– Хочешь, я тебе завтра сюда книжку хорошую принесу?

– Давай, – согласился Тарас. – Только чтоб с приключениями и картинками.

У разгоряченного Тараса глаза светились озорством, и он, указывая рукой в сторону, вдруг зашептал:

– Гляди, гляди, подслушивают!

Надежда вздрогнула и глянула в ту сторону, куда показывал парень. А Тарас тем временем нагнулся к зембелю, что-то взял из него и рассмеялся:

– Какая ты пугливая! Пошутил я.

Поговорили еще кое о чем, вспомнили школу, и Тарас предложил:

– Хочешь, фокус покажу?

– Какой?

– А вот увидишь. Дай-ка платок.

После минуты уговоров Тарас уже помахивал платком с ловкостью бывалого фокусника.

– Гляди, нет ничего?

– Нет, – согласилась Зотова.

– Оп-па! – крикнул Тарас и вытащил вроде бы из уха Нади пятачок. – Гляди, нет? – снова спросил Тарас, показывая руки.

– Нет, – удивилась Надежда.

– Оп-па!.. – и Тарас вытащил из другого уха девушки гривенник.

Затем он находил у нее деньги в складках платья, в волосах. А под конец, помахав платочком, вытащил из своего рта кошелечек. Надя бросила взгляд в зембель.

– Да это мой кошелек!

– Правильно, – спокойно согласился Тарас. – Деньги тоже твои, сосчитай – все целы.

Оба долго смеялись.

– Ну что ж, мне пора в аптеку, – вздохнула Надя, когда стало темнеть.

– Давай провожу? – предложил Тарас и ухватился за зембель.

– Я дорогу знаю, – оборвала Надежда. И сама испугалась резкости. Мягко загладила: – Жди, завтра книжку принесу.

– Как хочешь, – согласился Тарас. Вроде бы случайно тронув девушку за плечо, тихо спросил: – Скажи… Что с тобой тогда Бояринцев хотел сделать?

– Когда? – вскинула свои решительные глаза Надежда.

– Не помнишь? Это когда я еще учился. А ты с ним по Слободской шла, около пустыря…

Зотова засмеялась и игриво, словно обиделась, легонько ударила Тараса по щеке.

– Я тебе это припомню! – И она побежала по аллее.

– Завтра журналы принесу, с картинками! – прокричал он ей вслед.

Надежда обманула Тараса и в аптеку не зашла. Темными улицами она направилась на окраину города, где скрывался ее отец. Она несла ему провизию.

На другой день, явившись в условленное время в сквер, Тарас просидел несколько часов, но так и не дождался Надю. Не пришла она и через день, и через два. Тарас обиделся и перестал ходить в этот сквер, но всякий раз, когда вспоминал Зотову, ему становилось не по себе…

Глава третья

Уже день напролет Тарас бродит по магазинам, вокзалу, пристаням, базару, снует около трамвайных остановок в бесплодных поисках денег. Он не мог сегодня раздобыть даже носового платка, ридикюля или другой вещицы, которые во многих «обжорках» имеют хождение наравне с медной или серебряной монетой.

А между тем за Тарасом все настойчивее гоняются ароматы желанной пищи… Они летят за ним от харчевни, напоминая о жаренной на подсолнечном масле картошке, о вкусной гречневой каше и пахучих говяжьих щах; они носятся по базару, соблазняя пирожками, начиненными печенкой…

Таких неудачных дней в последние месяцы у Тараса случалось немало. Но сегодня в пустом животе ноет чересчур мучительно…

К вечеру Тарасом овладевает отчаяние. Словно человек, желающий закупить оптом воз овощей, он подходит на базаре к одной телеге и спрашивает у бородача-крестьянина:

– Почем твоя капуста? – А затем с видом знатока, взвешивая на руках вилок, добавляет: – Кочаны-то легкие… – Не дождавшись ответа, он вдруг хватает морковину размером с добрую репу и рвется бежать, слыша за спиной возмущенный крик бородача. И тут же в ушах звякнули колокольчики, а в глазах поплыли радужные круги – так силен был удар по голове… Морковина шлепнулась в грязь, но Тарас устоял на ногах и, петляя меж повозок, прилавков и гуртов, убежал с базара.

Весь тот день с перерывами шел дождь. Из-за Волги дул холодный сырой ветер, гнал по небу стада туч, грязных, как свиньи, вывалявшиеся в болоте. Под ногами вязла и хлюпала слякоть, липкая и черная, точно вакса.

Один за другим запирались магазины, лавки, лабазы; закрывались ставни домов. На улицах становилось темней и глуше. Все реже встречались запоздалые прохожие. Тарас с завистью смотрел на их дождевики, зонтики, галоши. Быть сейчас в тепле, сытым – это представлялось ему недосягаемым счастьем. А всё будущее казалось таким же мрачным, как ночь, опустившаяся на город. Временами появлялось диковатое желание громко завыть голодной собакой. Но он только крепче стискивал зубы и шлепал дальше по лужам.

Как-то неожиданно Тарас очутился перед большой, залитой ярким электрическим светом витриной гастрономического магазина. Всеми цветами радуги сверкали перед глазами вкусные вещи. За стеклом на ярких, окрашенных под цвет травы тонких стружках были разложены пирамидки консервов, копченые окорока, розовые шары сыра, коробки печенья, халвы, изюма. И над всем этим сказочным пиршеством висели гирлянды сосисок…

У Тараса где-то под языком забила слюна, он так близко придвинулся к витрине, что нос прилип к стеклу.

Все стены внутри магазина разукрашены картинами с военными эпизодами. Вот лихие чубатые казаки рубят, как капусту, перепуганных австрийцев, давят их конями, насаживают на пики. На другой картине кипит и пылает морской бой.

Тарас замечает, что покупателей в магазине нет, а за прилавком стоит только один приказчик. Когда тот повернул свое мясистое лицо со шрамом на левой щеке, Тарас, вздрогнув, узнал Бояринцева. Сначала он испуганно отшатнулся, но потом, словно загипнотизированный, продолжил глядеть в разноцветное нутро магазина.

Вот рыхлый приказчик аккуратно отрезает кружочки колбасы… Словно любуясь, медленно кладет их на ломтик французской булки… Не торопясь сует в рот… Начинает жевать, и его прыгающие щеки кажутся еще мясистее…

Тарас следит за трапезой приказчика и глотает слюну. У него как-то неожиданно появляется мысль: как ни в чем не бывало зайти в магазин, поздороваться с Бояринцевым, попросить взвесить фунта два колбасы. А затем схватить ее и убежать. Пока тот выберется из-за прилавка, пока то да это, можно уже далеко удрать. Но Тарас отбрасывает этот план, как слишком опасный.

Постояв еще несколько минут, он косится на дверь магазина и вдруг чувствует, как сильно забилось сердце и начинает кружиться голова. Собрав силенки, с опаской бросая взгляды по сторонам безлюдной улицы, лишь кое-где освещенной фонарями, Тарас торопливо скрывается в ближайшем переулке. В темноте, среди ровного шума начавшегося дождя, раздается треск. Через минуту Тарас уже возвращается к магазинной двери с корявой дубиной в руках…

Улица по-прежнему пуста. Ноет ветер. Из водосточной трубы плещет дождевая вода. Тарас поворачивается лицом к витринному свету, его глаза лихорадочно сверкают голодным блеском.

От волнения зубы Тараса стучат, в груди спирается дыхание. Но все же он действует решительно. Дубиной припирает дверь, чтобы ее нельзя было открыть изнутри. Затем хватает присмотренный заранее кирпич, подбегает к витрине и в два удара разбивает стекло. Осколки, звеня, сыплются на подоконник и тротуар. Схватив несколько кружков колбасы, Тарас бросается бежать прочь вдоль улицы.

Он так голоден, что прямо на бегу рвет зубами колбасу и глотает, не прожевывая… Но уже слышит хриплые крики:

– Держи… Караул!..

Рванулся в переулок, но крики «Держи вора-а!» раздаются всё явственней. Вот уже слышен за спиной тяжелый топот. Мятущийся Тарас представляет, какова будет расправа, если настигнут.

Машинально бросив добычу, он прибавляет ходу через лужи и грязь. Ветер свистит в ушах, когда он, спасаясь, летит по мраку переулка. Но с каждым его шагом и прыжком топот за спиной не утихает, а приближается…

Тарасом начинает овладевать злость, он уже уверен, что будет сопротивляться до конца. Споткнувшись о груду камней, он хватает подвернувшийся булыжник и со всей оставшейся силой кидает его навстречу погоне. Сырой осенний мрак, кажется, задрожал от яростного крика и матершинной ругани. Тарас понимает, что попал в цель.

Миновав еще несколько поворотов, он останавливается. Погони уже не слышно. С трудом переведя дыхание, он чувствует сильную слабость и весь трясется. В горле что-то зудит и душит. Но сколько Тарас ни откашливается, зуд не прекращается, рот наполняется чем-то липким. Отплевываясь, Тарас подходит к фонарю и здесь при тусклом свете видит кровавую мокроту… «Как у матери», – думает он, и ему становится жалко себя до слёз.

Тарас знает (об этом говорят все соседи), что его мать может скоро умереть. Ее неизлечимую болезнь называли непонятным ему словом «чахотка». И теперь решив, что у него тоже чахотка, Тарас вдруг обессиливает. Холодный пот выступает на лбу. Мысль о том, что он может тоже умереть, леденит его.

Нет, он хочет жить и будет жить, несмотря ни на что!

Не желая сдаваться, он грозит кому-то в темноту кулаком, хрипло крича:

– У, гады!..

Затем снова, шлепая по лужам, он бредет дальше в беспросветную муть ночи, не разбираясь, куда приведет его улица. После долгого плутанья неожиданно оказывается на набережной Волги.

Весь берег был в огнях. Но в дождливом мраке эти огни настолько бледны, что Тарасу кажется, будто он глядит на них через грязное стекло. С такими же тусклыми огнями неторопливо идет пароход посредине Волги.

Тарас наблюдает, как судно медленно разворачивается и подходит к пристани «Кавказ и Меркурий».

Новая надежда мелькает в голове Тараса, он быстро сбегает по ступеням лестницы к берегу Волги.

Вместе с толпой пассажиров, ожидающих пароход, Тарас следит, как громадный «Цесаревич», хлопая колесами о воду, причаливает к пристани.

Когда матросы положили трап и люди с мешками, корзинами, чемоданами беспорядочной толпой ринулись с парохода на пристань, Тарас попятился назад и решил хоть здесь немного подзаработать. Он стоял на мостках и громко предлагал:

– Кому снести, кому снести, на своих двоих, на дешевых?

То ли голос у Тараса подозрительно дрожал, то ли вид не внушал доверия, но пассажиры, бросив на босячонка недоверчивый взгляд, проходили мимо.

Точно прося милостыню, Тарас умолял последних пассажиров, заглядывая им в глаза:

– Господин благородный, давайте за пятачок снесу.

– Дяденька, дозвольте помочь! – И, не дождавшись согласия, услужливо хватал чемоданы.

Но и это не помогало. Пассажиры отталкивали Тараса, как отгоняют одичалую голодную собаку, когда она пытается украсть мясо с прилавка на базаре. Но, получив удар, собака возвращается обратно и не моргая, с блеском в глазах вожделенно глядит на куски…

Кажется, все пассажиры выбрались из парохода и уже нечего ждать, не на что надеяться. Но Тарас продолжает стоять. Да и куда ему идти? Он еще никогда не возвращался к матери без денег или без куска хлеба. Теперь же у него нет и десяти копеек на краюху черного хлеба. Уже началась посадка, пассажиры хлынули на пароход. И в этот безнадежный для Тараса момент перед ним остановился пожилой человек в офицерской шинели и форменной фуражке. Он передвигался с помощью костыля и, по-видимому, с большим трудом вытащил свой чемодан с парохода. Поставив ношу на доски, он провел ладонью по лбу, а потом, хлопнув Тараса по плечу, грубовато простецки сказал:

– Пошли, сынок, насчет платы не обижу.

Бритое лицо офицера с хитроватой усмешкой под щетинистыми усами понравилось Тарасу. Оно даже напоминало ему лицо отца. Только у отца были крупные рябины на щеках, а у этого лицо гладкое.

Тарасу сразу стало веселее, и он поднял на плечи ношу.

Чемодан был страшно тяжел. Тарас тут же пришел к выводу, что убежать с такой добычей даже от хромого человека никому не получится.

Офицер ковылял за Тарасом по пятам, словно боясь за свой багаж. Иногда он задавал короткие вопросы.

– Ты что же это по ночам промышляешь, или отца нет?

– Без вести он пропал.

– На войне?

– Сам не знаю. Может, на войне, а может, еще где. Когда пошёл призываться, там стреляли в несогласных людей. С тех пор он и сгинул. Не видали его, и письма не было, – откровенно рассказывал Тарас незнакомцу, с трудом переводя дыхание под тяжелым чемоданом.

– Вон оно что, какое дело… – неопределенно промычал офицер. Больше за всю дорогу он не проронил ни слова.

Дождь перестал, но по-прежнему дул ветер, холодный и резкий, пронизывающий до костей.

Прошли несколько безлюдных улиц. Около одной дешевой гостиницы офицер задержал Тараса.

– Ну, вот мы и приехали, – шутливо заметил он.

Поднялись на второй этаж и остановились около двери крайнего номера. В коридоре горела единственная электрическая лампочка, ее свет едва разгонял темноту. В другом конце коридора виднелась лестница. Под ней лежали какие-то ящики и поваленный набок стол.

Впуская офицера в номер, лакей вежливо поклонился и спросил:

– Прикажете заказать ужин?

– Благодарю. Ого, отличная комната! Немного свежо. Ну да я сегодня, уважаемый, ночевать не буду. Чемоданчик только оставлю здесь. Дело есть у знакомых, а номерок за мной останется. Понятно?

Повернувшись в сторону Тараса, офицер порылся в своем бумажнике и, вынув новенькую, еще хрустящую трехрублевку, сказал:

– На, парень, за работу. Купи ботинки и не озорничай. Тарас никак не ожидал такого исхода. Он даже подумал: «А не шутка ли это?». Но когда трешница хрустнула в его кармане, он, улыбаясь, широко раскрыл рот. Лакей укоризненно покосился на щедрого офицера и пробурчал под нос что-то непонятное.

– Обиделись? – участливо спросил Тарас лакея и совершенно искренним тоном добавил: – Давайте разделим пополам.

У Тараса были такие чистые, невинные глаза и столько простоты и естественности в голосе, что лакей поверил. Торопливо вытащив из кармана горсть серебра, он стал отсчитывать полтора рубля. Тарас в момент стукнул лакея снизу по руке, и серебро горохом посыпалось на пол. Не медля ни мгновенья Тарас с бурной радостью шаром слетел по лестнице, мелькнул мимо растерявшегося швейцара и выскочил из гостиницы.

Он не замечал обжигающего ветра, который трепал его лохмотья и леденил почти голые колени.

Забежав на почту, Тарас разменял трешницу и долго раздумывал над тем, что же ему делать с деньгами. Сперва он положил в левый карман только пятьдесят копеек.

На эти деньги он решил плотно поужинать и, если удастся, достать рюмку спирта – согреться. На остальные, отложенные в правый карман, решил купить хлеб, селедку, сахар, мясо и отнести все это матери. Но затем Тарас передумал, пришел к заключению, что на полтину он и червячка не сумеет заморить как следует.

Когда Тарас подходил к «обжорке» с вывеской «Дешевые обеды и ужины с музыкой», в его карманах денег было поровну. Он оправдывал себя тем, что у него во рту целый день не было маковой росинки и что у него тоже кашель с кровью.

Вскоре Тарас уже сидел в углу сыроватого подвала за неряшливым столиком и заканчивал ужин, состоявший из похлебки с соленым судаком и пшенной каши. С ним сидели два его товарища, такие же бездомные бродяги. Они, еще более голодные, уже успели за счет Тараса съесть такие же порции и теперь с благодарной завистью смотрели на своего благодетеля.

Один из них был маленький, лет двенадцати. На его голове болталась большая солдатская фуражка. Из-под сломанного зеленого козырька выглядывал острый носик, глаз и вовсе не было видно. Имени этого босячонка никто не знал, даже он сам. Но он любил откликаться, когда его называли Соловьем. Это прозвище он заслужил тем, что мог умело на лады свистеть, сунув пальцы в рот.