– Н-да! – радостно выдохнул профессор. Машень­ка вспыхнула. Борис, ни слова не говоря, помчался вниз.

– Илья Лукич! – окликнул он неподвижного Ракова. – Илья Лукич!

Раков не шелохнулся.

– Илья Лукич, – повторил Борис, дотрагиваясь до его плеча.

Раков медленно повернулся.

– Ну чего? – хмуро спросил он.

– Извините, Илья Лукич. Позвольте, я помогу вам отнести чемоданы.

ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

По настоянию Игоря Тарасовича мы отправились на обход острова. Мысль о том, что мы живем на неподнятой археологической целине, не давала ученому покоя. Недавние неудачи только разожгли его пыл. Ему мере­щились валуны с надписями тысячелетней давности, курганы-могильники с бесценными для науки костя­ми, дощечки, бусы и клады.

– Неподалеку от Новгорода, – мечтательно произ­нес он, – не так давно нашли прелюбопытную берес­тяную дощечку: некая Настасья писала Петру, что ее муж Василий уехал торговать кожами и приедет только через месяц. Это говорит…

– …о том, – продолжил Антон, – что за тысячу лет женщины нисколько не изменились. Стоило мужу уехать в служебную командировку за кожами, как Настасья тут же отпраздновала с Петром это со­бытие.

– Ну, а чем же кончилась романтическая исто­рия? – поинтересовалась Машенька.

– Ответное письмо Петра, увы, не найдено, – уныло ответил Игорь Тарасович.

– Добром это дело кончиться не могло, – решил Антон. – Представляю, что дружок Василия, местный почтмейстер, послал к своему приятелю гонца-скоро­хода, и бедняга рогоносец, бросив кожи, досрочно вернулся из командировки. Он поднял скандал, и Пет­ра за моральное разложение уволили из вечеуправления. В состоявшейся затем дуэли Петр мечом обрубил Василию рога. Кстати, они еще не нашлись?

– Антон, вы женоненавистник, – сказала Ма­шенька. – Чем это мы, бедные, так провинились перед вами?

– Вы – ничем! – весело ответил Антон. – Да и к остальным я отношусь не так уж плохо. У меня даже иногда мелькает мысль, уж не обратить ли на кого-ни­будь из них свое внимание.

– И что же вы делаете с этой мыслью? – полю­бопытствовала Машенька. И, оглянувшись, тихо доба­вила: – Ну, скажем, если эта мысль… обо мне?

– О вас? – Антон усмехнулся. – А разве о вас можно думать как о женщине? Ведь вы врач, и при взгляде на вас у человека могут возникнуть только мысли об уколах, горчичниках или валерь­янке. Так что, моя красавица, ничем не могу вас по­радовать.

– Ага, значит, все-таки я красавица? – зацепилась Машенька. – Следовательно, если бы я перестала быть врачом, вы могли бы обо мне думать просто как о кра­савице, не так ли?

– Какая дьявольская логика! – восхитился Антон. – Нет уж, лучше оставайтесь врачом, в этом качестве вы будете безопаснее.

– Значит, я для вас все-таки опасна? – настаивала Машенька. – Ну, признайтесь, что вы меня боитесь!

– Тише, вас могут услышать! – с досадой прошеп­тал Антон. – Да, боюсь, как боюсь мчащейся по шоссе машины, когда перебегаю улицу. Но ведь я могу и по­дождать, пока машина пройдет!

– О чем это вы беседуете? – спросил Прыг-скок. – О каких-то дорожных происшествиях?

Машенька, мгновенье назад дразнящая и дей­ствительно опасная, перевоплотилась в долю секунды. И Прыг-скоку отвечал уже ласковый и наивный го­лубоглазый ангел:

– Да, представьте себе, Антон считает, что я слиш­ком слаба и нерешительна, чтобы сесть за руль ма­шины. Он сказал, что ни за что не согласился бы стать моим пассажиром.

– В вашей слабости – ваша сила! – галантно про­изнес Прыг-скок. – Хотите, я буду вашим инструк­тором? Вы научитесь в две недели и станете если и не самым лучшим, то самым красивым водителем в Москве!

– Благодарю вас, – потупив глаза, ответила Машенька, – я подумаю.

Мы медленно шагали, любуясь капризным бере­гом, который то причудливой стрелой вонзался в озе­ро, то отступал, образуя поросшую камышом бухту; волнами, которые вдруг возникали от порыва ветра, шлепались на берег и в изнеможении падали обрат­но… Лев Иванович обратил наше внимание на сосну: огромная, она дерзко возвышалась над карликовыми елками, которые недовольно шуршали в тени – сплет­ничали, наверное.

– Я определяю возраст этой сосны в двести пятьдесят лет, – сказал Игорь Тарасович. – Воз­можно, мимо нее, тогда молоденькой и игривой, гвардейцы Петра Первого вели в солдаты связанных раскольников; эта сосна была в летах, когда отрубали голову Пугачеву; ей стукнула сотня лет в наполе­оновское нашествие… Многое видела и слышала эта сосна!

– Думаю, что такую бездоказательную чушь она слышит впервые, – заметил Лев Иванович. – С тем же успехом коллега Ладья может дать сосне тысячу лет и заявить, что под ее сенью разгуливал пресловутый Рюрик.

Не дав врагам сцепиться, мы поспешно развели их в разные стороны.

Зайчик шел рядом с Игорем Тарасовичем и помо­гал ему составлять археологическую карту острова.

Ученый наносил на план каждый подозрительный холмик, изучал обрывистые берега и тщательно осмат­ривал валуны, которые во множестве были разбросаны в этих местах. Но единственная надпись, которую по­ка удалось обнаружить, крупного научного значения не имела. На одном валуне было выцарапано корявы­ми буквами: «Здесь мы, Тимофей К. и Надя Н., реши­ли навеки пожениться».

Зайчик в последние дни сильно привязался к Иго­рю Тарасовичу. Полные романтики поиска и открытий рассказы археолога произвели на Зайчика неизглади­мое впечатление. Он упивался этими рассказами, жад­но перечитывал книги, которые захватил с собой уче­ный, и сегодня утром объявил окаменевшему Борису, что после отпуска перейдет на работу к Игорю Тарасо­вичу, в институт, лаборантом. Напрасно Борис кричал, молил, угрожал, стыдил и льстил – Зайчик непоколе­бимо стоял на своем. Пусть коллектив растит ему сме­ну, твердил Зайчик, а он с рингом кончает. Отныне на чужие челюсти он смотрит только как на объект науки. Лучше найти полуистлевшую челюсть неандертальца, чем разбить кулаки о чугунную скулу Васьки Марки­на. Борис дипломатично прекратил разговоры на эту тему, подумав про себя, что времени впереди еще мно­го, а душа Зайчика, в отличие от его мускулов, сделана не из железа.

На песчаном берегу озера было решено устроить первый привал. Антон раскрыл рюкзак и выдал каж­дому по паре яиц и по ломтю хлеба. Мы расположи­лись у самой воды, лениво переговариваясь.

– Что ни говорите, а в нашем положении есть один большой и непоправимый изъян, – разгла­гольствовал Лев Иванович. – На этом клочке суши, со всех сторон окруженном водой, не хватает ро­мантики. Мы – Робинзоны, так сказать, заплани­рованные, лишенные сюрпризов и неожиданностей. Наш остров не подвергнется нападению пиратов, и мы точно знаем, что за нами в определенный день придет катер…

– А разве наши археологические открытия – это не сюрприз? – подсказал профессору Борис, которого измена Зайчика толкнула на союз со Львом Ивано­вичем.

– Безусловно! – обрадованно подхватил про­фессор, ехидно поклонившись своему врагу-архео­логу. – Коллега Ладья еще порадует нас своими сен­сациями, если только раскрытие тайны шифрованной коровы не окончательно удовлетворило его често­любие.

Профессор хихикнул и, отбросив в сторону очи­щенное яйцо, отправил в рот горсть скорлупы. Ком­ментируя это событие, Ладья указал, что кашель, от ко­торого сейчас надрывается глубокочтимый коллега, свидетельствует о том, что всякое злословие наказуемо; что же касается сюрпризов и сенсаций, то они просто валяются под ногами, следует только хорошенько по­рыться.

– Вот здесь! – величественно изрек Прыг-скок, топая ногой. – Открой свою тайну, земля!

В то же мгновение нас оглушил взрыв. На лице Ладьи изобразился суеверный ужас.

– А ну-ка, еще разок, – нерешительно попросил он.

– Открой свою тайну, земля, – испуганно повто­рил Прыг-скок, снова топая ногой.

Новый взрыв потряс наши барабанные перепонки.

Юрик и Шурик рухнули на колени и перекрести­лись. Профессор перестал кашлять и ошалело поводил глазами.

– Это за холмом, – определила Машенька. – По­бежали!

В кроссе на один километр по пересеченной мест­ности победили Юрик и Шурик. Вбежав на вершину, они тут же спрятались за кустарник и начали делать нам какие-то непонятные знаки. Один за другим мы присоединились к братьям и молча – по категориче­скому требованию Бориса – смотрели на открывшую­ся нам картину.

Вода в озере, казалось, изменила цвет: она стала белой. Это плавали кверху брюшком сотни оглу­шенных рыб; десятки крохотных мальков серебрились на прибрежной траве. Четверо незнакомцев на двух моторных лодках подбирали рыбу сачками, а еще двое рослых парней стояли на берегу, ломая сучья для костра. В нескольких метрах от них, жалобно блея, лежал связанный козел Мармелад, а на почти­тельном расстоянии, чуть высунувшись из кустов, бук­вально надрывалась наша военизированная охрана Шницель.

– Возьмем их с налету! – возбужденно предложил Зайчик, поводя плечами.

Борис приложил палец к губам: один незнакомец поднялся, взял охотничье ружье и прицелился в Шни­целя. Антон ахнул, вскочил, но мудрый пес мгновенно исчез в кустах.

– Вот и возьми их с налету, – проворчал Борис. – Ребята не промах…

– У них еще два ружья, – прошептала Машенька. – Нужно быть очень осторожными.

Лодки причалили к берегу, и браконьеры собрались вместе, подсчитывая улов.

– Видите, самых крупных подобрали, сволочи, – пробормотал Борис. – Сколько рыбы зря погубили!

– Может быть, нам лучше не вмешиваться? – не­решительно предположил Прыг-скок. – Эти хулиганы могут выстрелить из ружья.

Все посмотрели на Прыг-скока с молчаливым нео­добрением.

– Ти-ше! – с досадой прошипел Борис. – Говори­те поменьше и только шепотом. Коммуна переходит на осадное положение!

ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Продолжение

Словно подчеркивая опасность ситуации, рослый де­тина в рыжей ковбойке схватил ружье и выстрелил в Шницеля, который вновь залаял из-за кустов. Шницель с визгом исчез, но, судя по здоровому оп­тимистическому лаю, был невредим. Антон не вы­держал.

– Нельзя допустить, чтобы собака так глупо погибла, – решил он. Борис кивнул, и Антон, низко согнувшись в кустах, отправился в обход за своим вос­питанником.

– Они сейчас в двадцати шагах от ружей, – не­терпеливо прошептал Зайчик. – Борька, давай по­мчимся, ей-богу, успеем схватить ружья. Ну, вот увидишь.

– Давайте! – подхватили Юрик и Шурик.

– Погодите. – Борис поморщился. – Холм идет вниз обнаженный, без растительности. Каждую секун­ду они могут обернуться, и тогда мы в лучшем случае отделаемся дракой.

– Что ж, – храбро сказал Ладья. – Зайчик научил меня кое-каким приемам!

Несмотря на трагизм положения, все прыснули.

Сзади послышался шорох, мы обернулись. В со­провождении весело скалящего зубы Шницеля к нам пробирались Антон и Потапыч.

– Они были в лагере, – громким шепотом со­общил Потапыч. – Сразу, как только вы ушли. Хотели с плиты жаркое взять, да Раков одному поварешкой за­ехал по лбу, схватил кастрюлю с кипятком и как заорет: «Всех ошпарю!» Из кухни как ветром сдуло!

Шницель залаял. Браконьеры обернулись и по­смотрели на вершину холма, но, к счастью, ничего по­дозрительного не заметили. Раздосадованный Антон резко встряхнул пса, и Шницель, потрясенный таким обращением любимого хозяина, жалобно заскулил у его ног.

– Дело опасное, – констатировал Борис. – Това­рищи, я никого не задерживаю. Все желающие могут идти в лагерь.

– Как вам не стыдно, – обиделся Прыг-скок.

– Прошу внимания, меня осенило, – важно изрек Антон, чмокнув в нос обиженного Шницеля. – Я не Наполеон, конечно, но мой план, безусловно, носит на себе следы гениальности. Мы со Шницелем появляем­ся открыто, со стороны кустов и привлекаем к себе внимание. К нам, конечно, подойдут– надеюсь, без серьезных последствий, – и силы врага тем самым бу­дут раздроблены. А с противоположной стороны, отку­да до ружей метров сорок, поползут по-пластунски, скажем, Зайчик, Борис, братья и Миша. Все остальные – резерв главного командования. Они ри­нутся с холма, чтобы довершить разгром противника. Пуля дура, штык молодец. Я кончил.

– В этом плане что-то есть, – задумчиво прогово­рил Борис. – Вы скромничаете, Антон, насчет Напо­леона. Я, пожалуй, согласен.

– Это нечестно, – вдруг возразила Машенька. – Антона могут избить. С ним пойду я.

Машенька покраснела и резко отвернулась. По­краснел и Антон.

– О, это будет могучая поддержка, – съязвил Борис. – Никуда вы, Машенька, не пойдете! Еще этого не хватало!..

– Пока еще главный врач санатория я! – вспылила Машенька, впервые за все время напомнив нам о своем высоком положении.

– А я – наделенный всеми полномочиями предсе­датель коммуны, – холодно отпарировал Борис. – Идите, Антон. Будьте осторожны. Мы уходим одновре­менно. Потапыч, вы остаетесь начальником резерва, действуйте по обстановке.

В детстве, когда были исчерпаны остальные аргу­менты, мне не раз приходилось для разрешения споров прибегать к физической силе. Мы, мальчишки, гор­дились расцарапанной до крови щекой, щеголяли ли­ловым синяком и вызывали бешеную зависть сверст­ников ярким фонарем под глазом – высшим знаком отличия, добытым в честном кулачном бою. Это были добрые, любимые нами свалки, без них мальчишеская жизнь стала бы серой и тусклой, лишенной всякого смысла.

Но теперь предстояло более опасное приключение, и я, как и мои друзья, не без легкого сердцебиения отправился ему навстречу. Мы сошли с холма и, обогнув его справа, осторожно залегли в кустах. Спустя несколько минут послышался лай Шницеля, и вслед за псом на опушку вышли – Борис в сердцах чертыхнулся – Машенька и Антон. К ним сразу же двинулись два браконьера.

– Осталось четверо, – шепнул Борис и снова чертыхнулся: явно нарушая утвержденную диспози­цию, с холма нетерпеливо спускался Потапыч.

– Вперед! – приказал Борис, и мы побежали к ружьям.

Воспоминания участников-ветеранов и свидетель­ства очевидцев помогли несколько часов спустя полно­стью восстановить и внести в летопись коммуны кар­тину этой операции. Поэтому я беру на себя смелость объективно и в порядке последовательности рассказать о событиях, происшедших на всех участках боя.

Это произошло за считанные минуты. Два бра­коньера, подошедшие к Антону и Машеньке, доволь­но грубо спросили, что им здесь нужно. Антон привет­ливо поздоровался и пояснил, что они интересуются процессом глушения рыбы, о котором до сих пор зна­ли только из газетных источников. Полная достоин­ства и любознательности речь Антона не сделала, однако, браконьеров дружелюбнее. Без всяких дипло­матических тонкостей они посоветовали нашим раз­ведчикам немедленно отправляться восвояси, иначе вместо глушения рыбы их познакомят с процессом глушения людей. Антон мягко возразил, но его собе­седники уже заметили Потапыча, который разрезал веревки на ногах плененного козла. Один из браконье­ров с воплем бросился к старику, а другой остановился в нерешительности. Не теряя времени, Антон подсечкой ловко сбил его с ног и навалился сверху, а верный Шницель впился острыми зубками в руку повержен­ного врага. Пока Антон и Машенька с трудом удержи­вали пленника на траве, разыгрались такие события.

Потапыч, тряхнув стариной, легко расправился со своим противником, и тот стонал, лежа на земле. Остальная четверка, разгадав намерения нашего от­ряда, ринулась к ружьям, в нескольких шагах от ко­торых и произошло столкновение. Детина в рыжей ковбойке подхватил Бориса и швырнул его в меня. Мы высекли лбами искры и рухнули под ноги Шури­ку. Детина замахнулся на Юрика, и тут же выбыл из строя, как самостоятельная боевая единица: сокруши­тельным ударом в челюсть Зайчик послал его в нокаут. Пока Юрик катался по траве в обнимку с другим про­тивником, Зайчик апперкотом в солнечное сплетение вывел из строя третьего, а четвертого ласково принял в объятья подоспевший Потапыч. На помощь брату по­доспел и Шурик: усевшись верхом на извивающегося браконьера, братья хладнокровно вязали ему руки. Выполнил свою боевую задачу и наш славный резерв: ружья оказались в руках Льва Ивановича, Ладьи и Прыг-скока.

Между тем браконьер, сбитый с ног Антоном, от­чаянными усилиями вырвался и помчался к лодкам. И здесь его ждало заслуженное возмездие: освобож­денный от пут Мармелад вне себя от ярости бросился за обидчиком и двинул его рогами в то место пониже спины, о котором Вольтер писал, что из глубокого ува­жения к дамам он никогда не решится его назвать.

Смирных, как овечки, браконьеров Потапыч од­ного за другим перетащил на моторку, вытащил ключ и велел быть паиньками. Мы стали с ружьями на берегу, а Потапыч на вто­рой моторке отправился за милицией. Пленники сначала хныкали и угова­ривали, потом перешли к угрозам. И хотя браконье­ры, с ужасом поглядывав­шие на грозную фигуру Зайчика, дальше угроз не шли, мы почувствовали ог­ромное облегчение, когда прибыли три моторки с ми­лиционерами.

Милиционеры горячо нас поблагодарили, забрали пленников и двинулись в обратный путь.

Мы пыжились и смотрели друг на друга с чудовищ­ной гордостью. Нас буквально распирало от самомне­ния. Вот на какие дела способны мы, члены славной коммуны имени незабвенного Робинзона! Мы шли до­мой, захлебываясь от восторга и обнимая друг друга, как три мушкетера и один безвестный гасконец после легендарной победы над гвардейцами де Жюссака. Все весело смеялись надо мной и Борисом: на наших лбах полыхали багрово-синие шишки; восхищенно погля­дывали на ободранный до крови кулак Зайчика; сочув­ствовали профессору, которому Прыг-скок при захвате ружей едва не выбил прикладом зуб; ласкали Шнице­ля, доказавшего, что он не зря ест свой хлеб. А путь нам озаряло цветущее ухо Антона, ярко-розовое ухо, кото­рое от полученного удара выросло чуть ли не в два раза. – Ну, вот мы и дома, – вздохнув, сказал Зайчик, скромный, самоотверженный герой Зайчик, внесший решающий вклад в нашу победу.

Сквозь редеющий лес уже были видны крыши на­ших домов.

– Надеюсь, – проворковал Ладья, – коллега Черемушкин больше не скучает по сюрпризам и неожидан­ностям, о которых он недавно говорил со свойствен­ным ему красноречием?

Профессор потрогал свой зуб – и промолчал.

В ЧЕСТНОЙ СПОРТИВНОЙ БОРЬБЕ

Незабываемая победа над браконьерами вызвала в коммуне новое увлечение. Начался культ физической силы: всем захотелось в оставшиеся дни стать такими же могучими, как Зайчик.

– Назначение дежурных лесорубов нужно пос­тавить под контроль общественности! – пылко вос­клицал профессор. – Я уже три дня не был на дровах, а Ладья, который сломал пилу, не вылезает из лесу!

Это кумовство! Пусть Ладья идет на курятник!