– У нас на флоте, – гневно заявил он, – месяц бы гальюн чистили! Салаки короткохвостые! Что вам Глю­коза – трактор?

Из хлева слышалось тревожное прерывистое мы­чание.

– Она даже заикаться стала от испуга, – подлил масла в огонь Шурик.

– Эх, мается, сердешная, – расстроился Потапыч. – У-у, швабры пресноводные!

И старик, сокрушенно махнув рукой, поплелся на скотный двор.

– Наделали делов, – озабоченно сказал Игорь Тарасович. – С точки зрения…

– …исторической науки, – шепнул Юрик.

– …здравого смысла, – сердито погрозив озорни­ку, продолжил Ладья, – нам нужно что-то придумать, успокоить корову. Она просто ужасно нервничает!

– От нервов очень полезны общие оздоровитель­ные процедуры, – прогудел Раков. – Например…

– …воздушные ванны, – не унимался Юрик.

– И гантельная гимнастика, – дополнял Шурик.

– Просто кошмар. – Ксения Авдеевна вздохнула. – Бедная Глюкозочка…

Вернулся мрачный Потапыч.

– Близко не подпускает, – пожаловался он.

– Как же быть? – забеспокоился Раков. – Мне утром необходима простокваша.

– Разрешите высказаться? – умильным голосом примерного школьника произнес Антон. – Я полагаю, что Глюкозу можно выдоить силой.

– Силой… – проворчал Потапыч. – Так ногой двинет, что за месяц не очухаешься…

– Пока товарищ председатель зачитывал приказ о на­шем проступке, – скороговоркой продолжал Антон, – я набросал чертежик любопытного приспособления.

Мы обступили изобретателя.

– Разработанный мною доильный станок, – пояс­нил Антон, водя пальцем по листку бумаги, – пред­ставляет собой оригинальные козлы вроде применяе­мых дровосеками, только больших размеров. Корова ложится на козлы, и дежурный ее доит, разрешая тем самым проблему столь необходимой Илье Лукичу про­стокваши. Разумеется, от вознаграждения за рацпред­ложение я отказываюсь.

– Фарадей! – восхитился Борис. – Значит, берешь Глюкозочку на ручки и кладешь на козлы?

– Зачем на ручки? – Антон пожал плечами. – Ко­рову можно поднять при помощи несложной системы блоков. Минутное дело.

«Му-у!» – послышалось из хлева.

– Высечь бы тебя на этих козлах! – вскипел По­тапыч.

– Необходимо, чтобы Глюкоза забыла это кошмар­ное происшествие, – задумчиво сказала Машенька. – Ее нервная система примитивнее, чем у человека, и по­этому задача представляется мне выполнимой.

– На меня после нервных потрясений хорошо дей­ствовали сероводородные и родоновые ванны, – сооб­щил Раков.

– Глюкозу нужно срочно отправить в Кисловодск! – взволнованно воскликнул Юрик.

– Стойте! – Лев Иванович поднял руку, требуя внимания. – Мне пришла в голову действительно интересная мысль. Друзья, я вам уже рассказывал, что одно время пропадал в зоопарке, собирая ма­териал для «Первобытной симфонии». Так вот, однаж­ды с Аполлоном, прелестным юношей леопардом, случилась беда. Как потом выяснилось, у бедняги заболел зуб.

– Пломба выпала, – предположил Шурик.

– Возможно. Кстати, леопард, хоть он и дикий зверь, не перебивает старших по возрасту. Аполлон так скандалил, что всполошил весь зоопарк. Антилопы, жирафы и зебры метались в своих загонах и буквально лезли на стенку. Зверю подмешали в воду сонный по­рошок, но он отказался пить. И тогда я предложил свои услуги. Со мною была вот эта губная гармоника. Я стал у клетки и начал играть. Сначала Аполлон не обращал на мелодию никакого внимания, но потом начал прислушиваться, а вскоре, к общему восторгу, лег и мечтательно смотрел в небо! Я не раз замечал впоследствии, что музыка оказывает на зверей облаго­раживающее действие, но этот леопард меня просто умилил!

– А что вы ему играли? – полюбопытствовал Зай­чик.

– Не помню. Кажется, что-то из Дебюсси. Но вот что самое удивительное! С тех пор Аполлон…

– Все ясно, – нетерпеливо прервал Ладья. – Леопард зачастил в консерваторию и даже окончил ее по классу профессора Черемушкина. Что мы тратим время на какие-то фантастические прожекты?

– Мне кажется, – робко заметил Зайчик, – что следует принять предложение Льва Ивановича.

– Решено, – Борис ударил по столу ладонью, – пошли!

Глюкозу мы застали на скотном дворе в состоянии сильного возбуждения. Увидев людей, она взбрыкнула передними копытами и выставила вперед рога.

– Играйте! – нетерпеливо потребовал Борис.

– С чего бы начать? – Лев Иванович задумался.

– Сыграй, Левушка, свой шестой прелюд, – посо­ветовала Ксения Авдеевна. – Он у тебя такой простой, что и корова разберется.

Ладья удовлетворенно хмыкнул и раскрыл было рот, чтобы сострить, но ничего не придумал.

– Спасибо, – обиженно проворчал профессор. – Моя музыка, как ты отлично знаешь, достаточно высо­кой сложности.

– Да, конечно, – быстро поправилась Ксения Авдеевна. – Даже сам Ростропович как-то говорил, что он не вполне понимает твою вторую сонату. Это очень сложное произведение.

– Ну! – торопил Борис.

– Начну с импровизации, – решил профессор, поднося к губам гармошку. – Следите за реакцией жи­вотного.

– Концерт для коровы с оркестром, – шепнул мне Антон. – Сочинение Людвига ван Черемушкина.

Музыкальный коктейль, которым профессор угос­тил Глюкозу, успеха не имел. Весьма холодно была принята и классика. Тогда Лев Иванович решил озна­комить аудиторию с произведениями современной аб­страктной музыки, что едва не окончилось трагически. Сначала Глюкоза, насупившись, слушала, а затем без всяких предупреждений бросилась на исполнителя, норовя подцепить его рогами. Мы потом замерили вы­соту ограды, через которую скакнул профессор: в ней было один метр сорок пять сантиметров – норма ГТО второй ступени. И это с первой попытки! Но Антон утверждал, что спортсмен взял высоту со значительным запасом, и высказал мнение, что если профессор будет тренироваться серьезно, то наверняка перепрыгнет всех композиторов в мире.

– К черту! – отдышавшись, раздраженно заявил Лев Иванович. – «Чижика» ей нужно, этой принцессе!

– Раз нужно – значит нужно, – солидно сказал Раков.

– Позвольте! – высокомерно произнес профессор. – Я не стану осквернять гармонику пошлой мелодией!

– Лев Иванович, миленький, – умоляющим голо­сом проговорила Машенька. – Ну, пожалуйста, сыг­райте ей «Чижика»!

Мы обступили профессора и начали хором его уго­варивать, чтобы он ради общего блага успокоил мятеж­ную душу коровы.

– Хорошо, – сдаваясь, заявил профессор, – но пусть Станислав Сергеевич мне подпевает!

Мы дружно навалились на Прыг-скока. Он пытался бежать, отбивался и кричал, что не знает слов, но Антон напомнил ему одну старую строфу и тут же сочинил новую. Прыг-скок сдался, и над скотным двором по­плыла бессмертная мелодия, сопровождаемая могучим баритоном:

– Чижик-пыжик, где ты был?– На Фонтанке водку пил. Выпил рюмку, выпил две, Зашумело в голове.– Раков, Раков, где ты был?– Мо-локо у Глюкозы пил! Для кишечника оно Оченно по-ользительно!

Раков бурно негодовал, но никто не обращал на него внимания: все смотрели на Глюкозу. Корова воскресала на глазах! Она весело помахивала хвостом и слушала с необычайным интересом. Не теряя вре­мени, Потапыч схватил ведро и начал доить. Под звуки волшебного «Чижика» в ведро ударили струйки молока.

– Ура! Ура! – воскликнули мы.

Так Глюкоза вернулась в строй. Все разошлись на послеобеденный сон, а мы с Антоном, проклиная цеп­ную память Бориса, отправились чистить грязного до невозможности козла Мармелада.

ДЕНЬ СЮРПРИЗОВ

Дежурной кухаркой на этот день был назначен Раков. Поэтому никто не удивился, что завтрак запаздывает минут на сорок. Вообще Борис с большой неохотой по­шел на этот эксперимент и лишь уступая нашему дав­лению: всем было интересно посмотреть на Ракова в роли кухарки.

Машенька, воспользовавшись вынужденной па­узой, устроила медосмотр. Нужно сказать, что мы не были разбалованы медицинским обслуживанием. Более того, Машенька не скрывала своего ирониче­ского отношения к нашим недугам, поскольку была убеждена, что они должны бесследно исчезнуть после первых же дней лечения по ее методу. Поэтому мед­осмотр, по словам Прыг-скока, был типичной «пока­зухой».

– Вы, доктор, хотя бы ради приличия спросили, как я сплю, – упрекнул он.

Машенька сделала гримаску и ответила, что это ей известно от «ассистента». Потапыч обходит ночью до­ма и наутро ей докладывает, из каких окон слышен особенно сильный храп. Впрочем, если Станиславу Сергеевичу кажется, что спит он недостаточно крепко, то она может назначить ему дополнительные процеду­ры. Скажем, прополку огорода после ужина или веникотерапию – уборку площади имени Пятницы. Прыг-скок поблагодарил за внимание и поспешил от­кланяться.

Вечером минувшего дня я слишком долго плескал­ся в озере и слегка простудился. Это обстоятельство создало неслыханный прецедент: Машенька осматри­вала меня целых десять минут! Она изучила мой язык, заглянула в горло, постучала по грудной клетке, слов­но искала запрятанную там шкатулку с алмазами, и – потрясающий либерализм – на целый день освободи­ла меня от работы.

Антон, язык которого с утра находился еще без дела, дрожащим голосом спросил:

– Доктор, скажите правду, как бы жестока она ни была: мой друг находится вне опасности? Он будет жить?

– Будет, будет, – успокоила Машенька и, блеснув глазами, добавила: – Какой вы необыкновенно изобретательный человек, Антон! Я просто не устаю восхищаться находчивостью, с которой вы используе­те малейший повод со мной поговорить.

Антон слегка побагровел.

– Вы что-то слишком часто начали мною восхи­щаться, – нашелся он. – Придется расставить повсю­ду сторожевые посты и удвоить бдительность.

– Молодые люди, скорее за стол! – послышался издали голос Ксении Авдеевны. – У нас такое тво­рится!

– Я еще потом с вами поговорю, – угрожающе сказала Антону Машенька. – Побежали!

Нас ожидал совершенно потрясающий сюрприз: на столе возвышалось огромное блюдо пышных, румяных и необыкновенно аппетитных блин­чиков! Все сидели с набитыми ртами и восторженно мычали. Это был на­стоящий лукуллов пир, вакханалия, гимн обжорству. Восторгам не было конца. А виновник торжества, дежур­ная кухарка Раков, скромно сидел в сторонке и нехотя, морщась и отма­хиваясь, принимал поздравления. Вездесущий Потапыч, знавший все секреты, рассказы­вал, что разбудил Ракова по его просьбе в пять утра и был буквально потрясен, увидев, с каким искусством стряпает Илья Лукич.

– Подумаешь, блинчики, – ворчал Раков, весьма, однако, довольный произведенным впечатлением, – я как-никак десять лет был поваром в ресторане. Эх, деваляйчики какие готовил, соуса, бисквиты! Языки проглатывали!

Блинчики были восхитительно вкусные, и все так наелись, что даже обрадовались, когда кончилась сме­тана. Но Раков немедленно притащил из кухни… та­релку клубничного варенья, и восторги вспыхнули с новой силой. А когда на десерт мы получили по чашке холодного, с каким-то чудным ароматом компота, Юрик и Шурик выскочили из-за стола, подхватили Ракова и завопили:

– Качать его, качать!

Мы откликнулись на призыв, и довольно-таки весомая туша Ракова несколько раз взлетела в воз­дух. Только Борис сунул руки в карманы, демонстрируя свое особое мнение: он еще не мог примириться с перевоплоще­нием «лодыря и симулянта».

– Работу Ильи Лукича нуж­но отметить приказом по комму­не, – шепнула Борису Машень­ка. – Обязательно!

Борис нехотя кивнул: жела­ние Машеньки – закон…

– А что будет на обед, миленький Илья Лукич? – тормошила героя Ксения Авдеевна. – Поучите меня, пожалуйста.

– Да, да, Илья Лукич, – профессор уважительно поклонился, – как лицо заинтересованное, присоеди­няюсь к просьбе предыдущего оратора.

– Хорошо, пойдете со мной, – важно ответил Раков. – Только одно условие: язык держать за зубами! Меню должно быть секретом, это мой принцип.

Дрова на день были заготовлены. Глюкозу и ку­рятник Потапыч великодушно взял на себя, и поэтому все отдались блаженному отдыху. Игорь Тарасович с Зайчиком отправились вскрывать очередной курган, Лев Иванович уселся на веранде с губной гармоникой и нотной бумагой: сочинялось новое музыкальное произведение. Юрик и Шурик обучали игре в бас­кетбол Бориса, я читал книгу, а Машенька и Антон, раскачиваясь в гамаках, вскрывали друг у друга недо­статки и поднимали друг друга на смех – игра, кото­рая, по моему глубокому убеждению, была не столь безопасна, как это казалось ее участникам. Размышляя об этом, я незаметно для себя уснул, доставив большое удовольствие и себе и Машеньке (мы заметили, что она радовалась как дитя, когда нам перестало хватать девя­тичасового ночного сна).

Разбудил меня какой-то непривычный шум. Я при­поднялся и – не поверил своим глазам: к берегу подхо­дил катер! Возбужденно переговариваясь, на берегу толпились все члены коммуны.

– Мимо проезжал, решил газеты подкинуть! – вы­ крикнул моторист, бросая Потапычу конец.

Катер пристал к причалу, и мы с волчьей жадно­стью набросились на газеты. Потапыч о чем-то гово­рил с мотористом, а мы возбужденно сообщали друг другу новости. И тут я обратил внимание на Ма­шеньку: она держалась чуть-чуть в сторонке и была чуть-чуть не такая, как всегда. Сверкнула мысль: ведь пришел катер! Я посмотрел на своих друзей: они тоже были взволнованы и тоже искоса поглядывали на Машеньку. И мне вдруг захотелось, чтобы катер-иску­ситель скорее ушел, чтобы исчезла эта вдруг возник­шая напряженность. И по глазам своих друзей я по­нял, что они думают о том же.

– Спасибо за газеты, Григорий, – поблагодарил моториста Потапыч. – Через две недели ждем, приез­жай к обеду.

– Приеду, не беспокойтесь!

Взревел мотор.

– Отдай концы!

И здесь произошел случай, навсегда вошедший в летопись коммуны имени Робинзона Крузо.

– Стой! Подожди! – послышался крик.

Все оцепенели. Борис сжал кулаки и сделал шаг вперед, но в него с двух сторон вцепились Машенька и Зайчик.

– Давай быстрей! – выкрикнул моторист. – Кидай чемоданы!

– Пошли, товарищи, – сухо сказал Ладья, и мы, обходя Ракова стороной, молча зашагали наверх. Машенькины глаза подозрительно заблестели. На ду­ше было противно и сыро. Стрекот мотора отдалялся.

– Ишь, жмет! – повернувшись к озеру, воскликнул Шурик. – Ой!

Мы оглянулись.

На причале, не сводя глаз с удаляющегося катера, сидел Раков. Рядом с ним стояли его чемоданы.