Помоги проекту - поделись книгой:
Эндрю Хантер Мюррей
ВЕЧНЫЙ ДЕНЬ
И посмотрел на воздух и увидел, что воздух неподвижен, посмотрел на небесный свод и увидел, что он остановился и птицы небесные в полете остановились, посмотрел на землю и увидел поставленный сосуд и работников, возлежавших подле, и руки их были около сосуда, и вкушающие не вкушали, и берущие не брали, и подносящие ко рту не подносили, и лица всех были обращены к небу. И увидел овец, которых гнали, но которые стояли. И пастух поднял руку, чтобы гнать их, но рука осталась поднятой. И посмотрел на течение реки и увидел, что козлы прикасались к воде, но не пили, и все в этот миг остановилось.
ПРОЛОГ
Июнь
Два часа ночи, а сигнала все нет.
Сидя в тесном кабинете, американец устало ждал серию отрывистых сигналов, знаменующую выход Лондона на связь.
Кондиционеры снова вышли из строя, и в здании стояла страшная жара — свариться можно было заживо. Все разошлись, и вот он, последний оставшийся на рабочем месте, сидел да крутил ручки передатчиков, чтобы хоть как-то скоротать время до сеанса связи. Придется, видимо, ночевать в конторе. Он и до дому-то добраться не успеет, как надо будет ехать обратно.
Он глотнул остывшего кофе и в который раз перечитал полученную днем сводку, отводившую его отделу всего два месяца.
Наконец минут через пятнадцать тишину прорезало характерное ритмичное попискивание — Лондон вышел на связь.
— Вы слушаете? — глухо и торопливо проговорил голос с британским акцентом.
— Наконец-то! Вы опоздали на два часа!
— Прошу прощения. Мне казалось, за мной следят. Пришлось выжидать. Зато у меня есть новости. И хорошие. Грядет кое-что значительное.
— И что это за «кое-что»?
— Мой контакт утверждает, что у него есть информация, способная полностью изменить расстановку сил. А уж он-то знает, о чем говорит.
Американец вздохнул. Подобное он слышал уже раз десять. И всякий раз история заканчивалась пшиком. То в последнюю минуту проваливался контакт, то секретные документы оказывались завалявшейся на верхней полке макулатурой, мешаниной бессвязных данных нулевой значимости. «Высокопоставленный контакт», как правило, представлял собой чинушу среднего звена, столкнувшегося с кризисом среднего возраста и теперь прикидывавшего, не перебраться ли ему в соседний лагерь. Несмотря на разочарование, надо было приступать к протокольным вопросам.
— Сообщите подробности. От кого информация?
— Я очень хорошо знал его в прошлом. Он имеет доступ к интересующим нас сведениям, причем на самом высоком уровне. Он кое-что собрал для нас и теперь готов это передать.
— Он говорил, что хочет взамен?
— Ничего не хочет. Говорит, ему уже нечего терять и не о чем мечтать. Он жаждет искупления — это его собственные слова.
Американец на секунду задумался о своей семье. О душном домике, что они делят с двумя другими семьями, — тесновато, да, — и еще о простирающейся на многие километры измученной земле и увядающем урожае. Его дети сильно исхудали и стали бледнее по сравнению с прошлым годом. Да им повезло, что они вообще живы, в отличие от многих других… Абсурдно и неблагодарно ожидать сейчас улучшения ситуации, но из-за таких звонков гораздо труднее противиться искушению надеждой.
— И что вы думаете об этом? — спросил он наконец.
Голос на другом конце линии прозвучал уверенно:
— Думаю, он говорит правду.
Американец покосился на лежащую на столе сводку. Какие-то жалкие шестьдесят дней, и мир изменится навсегда. Его начало знобить, несмотря на жару.
— Будем надеяться, что вы правы, — сказал он собеседнику. — Времени у нас немного.
1
Август
Корабль мертвецов — вот с чего все началось. Впоследствии она не раз вспоминала об этом.
Посудина выглядела так, будто дрейфовала несколько десятилетий. О прежнем назначении загадочного судна оставалось лишь догадываться: краска на корпусе почти вся сошла, а укрепленные на палубе металлические конструкции проржавели до неузнаваемости. Даже ракушки по ватерлинии высохли. На поручнях нелепыми стражами восседали две чайки с блестевшими любопытством глазами, отродясь не видавшие людей.
Они заметили корабль издалека.
Их небольшая, но шустрая лодка прыгала по волнам, и рокот ее подвесного мотора перекрывал любой шум в радиусе нескольких километров. На борту их было семеро. Все в ярко-оранжевых комбинезонах; на поясах болтались противогазы с огромными глазищами и несуразными хоботами.
Они пристали к кораблю-призраку, закинули веревочную лестницу и взобрались на палубу, из предосторожности оставив одного человека в лодке. Сослуживцы Хоппер были обуты в черные ботинки, и только она одна щеголяла в потертых белых кроссовках. У каждого из ее спутников на плече висела винтовка. У нее — нет.
Состояние корабля — даже и не корабля, а скорее старого рыбачьего баркаса, решила она про себя — при ближайшем рассмотрении оказалось еще более плачевным. Под палящим солнцем доски настила совсем рассохлись, то здесь, то там отсутствовали фрагменты перил. Удивительно, что не отвалилась дверь рубки — мужественно болтаясь на петлях, она тихонько поскрипывала на ветру. И повсюду стоял душок тухлятины, особенно сильный над щелями возле люка посреди палубы, вероятно, закрывавшего вход в трюм.
Двое ее коллег-военных поднялись в рубку, еще двое осторожно двинулись вдоль бортов, проверяя поручни. А она с напарником направилась к люку. Крышка оказалась заперта на замок, но в конце концов им удалось взломать его, применив какую-то более-менее крепкую железяку в качестве рычага, после чего, натянув противогазы и достав фонарики, они полезли внутрь. По мере спуска Хоппер даже в противогазе ощущала усиление вони. Ее немедленно охватило знакомое состояние тревоги, стало трудно дышать.
Размерами трюм посудины не превышал грузовой контейнер. Здесь царил мрак, и, хотя сверху сквозь щели между рассохшимися досками просачивался кое-какой свет, они включили фонарики. В задней части трюма с низкого потолка свисало несколько крюков, на которых болтались спутанные сети.
А в передней обнаружилась груда пустых консервных банок, десяток матрасов и сваленные на них тридцать трупов, разложившихся практически до неузнаваемости. Жуткую картину дополняли колышущиеся сообразно качке облака пыли, озаренные лучами света, просачивающегося сквозь щели палубы.
Напарник Хоппер, совершенно не заинтересовавшийся мертвецами, приступил к осмотру задней части трюма. А Элен, направив фонарь на трупы, усилием воли заставила себя приблизиться к ним. Затем, приподнимая лохмотья одежды, стала внимательно осматривать скелеты. Судя по форме тазовых костей, это были в основном мужчины, хотя нашлось и несколько женщин, а в углу по правому борту, чуть поодаль, лежали два маленьких тельца, пол которых определить было невозможно. Ощутив на горле знакомые до боли пальцы паники, Хоппер напомнила себе: «Сохраняй спокойствие. Просто прикинься спокойной».
Кости, против ожидания, были темными и тусклыми. Кое-где на них еще оставалась плоть. А на большинстве черепов — свалявшиеся волосы. Хоппер опустилась на колени и осветила самый маленький трупик. Луч фонаря пробежал вниз по рукам, переместился на ветхую ткань вокруг тельца и вернулся к черепу. Зубы еще молочные. Рядом на полу валялся амулет: грубая металлическая спираль на тесемке.
Минуту спустя рядом с ней оказался напарник — ему повезло наткнуться на запас невскрытых консервов, и их следовало забрать. Они сложили банки в синий джутовый мешок и направились к лестнице. Военный полез наверх, а Хоппер вдруг метнулась назад к маленькому тельцу и подхватила с пола амулет.
Затем все шестеро спустились в моторку. Один из мужчин, прилепив к борту баркаса чуть пониже ватерлинии комок эластичной взрывчатки, воткнул в него короткий запал и сорвал с его кончика защитную полоску, когда двигатель лодки заурчал. Запал зашипел и задымился, к поверхности устремились пузырьки газа.
Минуты через две после их отплытия запал догорел, и глухой стук ознаменовал появление в корпусе судна пробоины. Еще через пять минут посудина заметно осела. А через десять и вовсе исчезла под водой.
Из всех пассажиров моторки Хоппер единственная обернулась понаблюдать за погружением. Почти над самой линией океанского горизонта висело бледное солнце, как и в любое время суток на этой широте.
2
«Ракета» набирала ход. Маленькая, да удаленькая, использовалась она для ремонтных работ, обучения персонала, буксировки — в общем, для всего. Вот только заполучить ее в свое распоряжение, за исключением случаев острой необходимости, можно было не всегда. Когда права на моторку заявлял Швиммер с подчиненными, она, как правило, стояла на дежурстве до отбоя айсберговой тревоги.
Этим утром сигнал прозвучал в 5:07. Тягучее завывание раздавалось мучительно громко и долго, чтобы гарантированно любого лишить желания нежиться в постели. От этого звука Хоппер каждый раз просыпалась, словно от ушата холодной воды, даже после трех лет пребывания на океанской платформе. Впрочем, Элен повезло больше других — как научному сотруднику ей полагалась отдельная каюта, а рядовые ютились вчетвером в кубрике.
Моторка почти набрала полную скорость. Хоппер огляделась. Харв сидел на корме: длинные волосы развевались на ветру, рука крепко сжимала руль. Он поймал ее взгляд и подмигнул. Тогда, на корабле, Харв, в отличие от нее, был само спокойствие. При виде полуразложившихся трупов она готова была сбежать, чуть не бросилась назад на палубу из ледяного провонявшего трюма. И лишь присутствие Харва, такого уверенного и хладнокровного, удержало ее на месте. Впрочем, противогаз тоже внес свою лепту. Однако в горле до сих пор ощущался привкус желчи. Ее мать могла оказаться на такой же посудине.
Харв, понятное дело, к мертвецам привык побольше нее, хотя Хоппер сомневалась, что за последнее время покойники попадались даже ему. За три года ее пребывания на платформе не погиб ни один военный, не считая несчастного случая с Драксом да той двадцатилетней дурочки, Ламберт, которой хватило мозгов выбраться на палубу в шторм, — естественно, ее смыло за борт. Едва волнение улеглось, команда отправилась на ее поиски и по нарастающей описывала круги вокруг платформы, пока Швиммер не решил, что бензина потрачено более чем достаточно. Через неделю обнаружился берет девушки, невероятным образом зацепившийся за металлическую ограду у самой воды.
Это утро выдалось морозным. Каждый раз, когда Харв увеличивал скорость, всех обдавало холодом. Хоппер оглядела бледных хмурых военных, занявших места на скамейках по обеим сторонам узкого прохода. Перегнувшийся через низкий оранжевый борт моторки Лисон выглядел совсем паршиво.
Ему было всего девятнадцать. На платформе парень, ненавидевший каждую минуту своего здесь пребывания, прослужил всего несколько месяцев. А ведь ему повезло, поймала себя на мысли Хоппер, мог получить распределение в Житницу, или ему довелось бы патрулировать шотландский Хайленд, или устраивать облавы на болотах Кента. Здесь, по крайней мере, гарантировано трехразовое питание и никаких тебе боевых стычек. Лисон даже не осознавал своей удачи: вакансии на платформах были большой редкостью.
Хоппер повернулась и посмотрела за корму. Здесь, в Северной Атлантике, солнце висит совсем низко — считай, в паре пальцев над горизонтом. Гипнотизирующее желтое пятно подсвечивает атмосферу, не источая ощутимого тепла, и утром и бодрящая прохлада, и сияние светила воспринимаются вполне нормально. А ночи из-за немеркнущего света кажутся какими-то нереальными. На платформе всегда послерассветное время.
Настроение Хоппер омрачал не только баркас с грудой мертвецов, и в этом она отдавала себе отчет. Из головы у нее не выходило письмо, полученное несколько недель назад, а датированное и вовсе прошлым месяцем. Тонкая желтоватая бумага, испещренная неуверенными каракулями.
Элен, пожалуйста, не уничтожай письмо, не прочитав. Знаю, тебе причинит боль даже такое напоминание обо мне. Но ты и представить себе не можешь, как много от этого зависит. Времени осталось совсем мало.
Харв, конечно, молодец, что отыскал консервы, продолжала размышлять Хоппер. Хотя лично ей будет гораздо приятнее, если он не станет предупреждать об их появлении на столе, как это произошло прошлый раз, когда они что-то раздобыли. Употребление чего-либо, выращенного десятилетия назад под тем солнцем, которое мало кто помнил, было почти сакральной возможностью прикосновения к прежнему миру.
Найденные консервы Хоппер, естественно, съест как миленькая — она все-таки не настолько принципиальна или чувствительна, чтобы отказываться от дополнительных калорий, — но, вероятно, всю трапезу будет маяться, задавая вопросы без ответов. Когда эти плоды, если, конечно, это овощи или фрукты, собрали, переработали и законсервировали? А сами банки были куплены или их украли? Почему их спрятали за обшивкой трюма? На случай голода? А в какое время это происходило?
Но, самое главное, почему консервы так и не открыли? И из-за чего эти несчастные умерли? Скорее всего, ненасильственной смертью. Запертый люк наводил на мысль, что причиной являлась какая-нибудь болезнь. Откуда бы баркас ни вышел — из Южной ли Америки, а может, из южноевропейских стран, — на его борту мог оказаться целый зоопарк смертоносных бактерий и вирусов, которые не проявляли себя какими-либо симптомами, пока судно не оказалось посреди Атлантики без врачей и необходимых медицинских препаратов. Возможно, команда спаслась на шлюпках, бросив пассажиров умирать.
Интересно, кто из страдальцев скончался последним?.. На этом Хоппер велела себе прекратить. Какая бы душераздирающая сцена ни разыгралась на баркасе, все уже кончено и осталось в прошлом. Кстати, если посудина отправилась с противоположной стороны Атлантики, дети в трюме, по-видимому, родились даже раньше, чем она. Из Америки все корабли давным-давно как уплыли.
И снова перед ее глазами возникло письмо, как ни гнала она его из мыслей. В голове сами собой зазвучали фразы. Она помнила каждое слово даже через две недели после прочтения.
В годы своей учебы ты не знала кое-чего — вернее, очень многого. Я говорю о крайне важных вещах — и только лишь тебе, имей в виду. Жизнь моя близится к концу, и больше навредить тебе я не смогу. Но в твоей власти предотвратить гораздо большее зло. Пожалуйста. Ты должна прочитать письмо. Времени осталось совсем мало.
Забудь, твердила она себе. Забудь, забудь.
Кораблей, конечно, стало значительно меньше, но целые тысячи все еще бороздили моря и океаны — гигантская флотилия, единственным командующим которой была слепая удача. К настоящему времени большинство из них снесло в мертвую зону в центре Атлантики, где они наконец-то и угомонились, объединившись в караван километров на восемьдесят — прямо-таки архипелаг ржавого металла, обреченный лишь гнить да тонуть по частям. Как-то Хоппер прочла, что до Замедления в океане единовременно находилась сотни тысяч плавсредств. В подобное даже не верилось.
Ныне корабли угрозы не представляли: в уцелевших странах не осталось столько людей, чтобы куда-то отправляться. Вот айсберги попадались куда чаще. И были гораздо опаснее. Суда, если не оказывались большими, трудностей не вызывали, а вот даже маленький айсберг мог натворить бед.
Как бы то ни было, платформу окружало тридцатикилометровое кольцо. Благодаря талантам Харва к электротехнике при разрыве оно уведомляло по радиосвязи о среагировавшей секции, сообщая нужный азимут. На разведку посылали «Ракету». Если причиной тревоги оказывался айсберг, тогда отправлялось судно побольше, «Герти», которое буксировало ледяную гору на другой курс. Однако с маленькими суденышками приходилось разбираться самим.
Работа Хоппер на айсберговых выходах заключалась в расчете курса дрейфа и определении преобладающих поверхностных течений. Кроме того, она рассчитывала необходимые величины и направления воздействия на айсберг для предотвращения столкновения с платформой. Приятно было выполнять задачу с ощутимым результатом, вот только работенка была чуть ли не детской, да к тому же отвлекала ее от основной.
Да уж, основная работа. И вот он снова напоминает о себе — человек, научивший ее всему тому, чем она сейчас занимается. Хоппер ясно слышала слова из его письма, озвучиваемые его же голосом, таким виноватым и тихим, как в последний раз, когда они виделись.
Я очень сильно навредил тебе. Знаю. Но еще знаю, как именно должен загладить свою вину. Ты единственная, кто в состоянии помочь. Больше я никому не доверяю.
Впереди показалась платформа. Первыми всегда становятся видны градирни и клубы пара тепловой сети — жалкие облачка из вытяжных труб, предназначенных для более масштабного использования. Вот оно, место, которое она хоть сколько-то может называть домом: обледеневшая громада облученного металла, высящаяся среди замерзающего океана.
Когда-то платформу, установленную в трехстах километрах от юго-западного побережья Англии, называли многообещающим началом новой серии. А нынче было ясно — она, несостоявшаяся и одряхлевшая, первая и последняя в своем роде. По словам Харва, реакторы платформы все еще производили достаточно энергии для поддержания ее функционирования и кое-какие излишки даже перепадали Большой земле. Как только спадет и эта скудная выработка, станцию без лишних слез забросят, как и уйму прочего в нынешнем разлагающемся мире.
И последние строки письма, этого потока тоскливой мольбы. Не о прощении, но о… Да кто ж знает, что у него было на уме? Хотя скорее всего все-таки отчаянная попытка извиниться, приправленная наживкой из некой тайны. Вот только Хоппер тайны больше не интересовали.
Пожалуйста, свяжись со мной с соблюдением мер предосторожности по указанному адресу. Элен, только не пытайся копать глубже. Риск очень велик. Свяжись со мной. Пожалуйста. У меня есть кое-что, что ты должна увидеть.
И в заключение нетвердая подпись:
Она сожгла письмо. Ей доставило особое удовольствие держать лист за правый уголок, чтобы подпись — и человек, отправивший это письмо, — сгорела в самом конце. Словно в насмешку, последними различимыми словами оказались: «Элен, пожалуйста, не уничтожай письмо…» А потом: «Элен, пожалуйста, не…» И наконец просто: «Элен…» Хоппер специально не стала запоминать указанный адрес — на случай, если вдруг потом передумает. Ответа от нее он не дождется.
Платформа приблизилась. Теперь над волнами виднелась вся ее массивная конструкция — унылая, потрепанная штормами. Она смахивала на исполинскую металлическую корону — эдакие останки утонувшего короля-гиганта. Четыре опоры основательно покрылись ржавчиной, якорные цепи в снопе брызг позвякивали на североатлантическом ветру. У самого основания платформа позеленела от облепившей ее растительности, цеплявшейся за металл с таким упорством, будто ей было известно, что на сотни километров вокруг лучше дома не сыскать.
Хоппер отстегнула от пояса фляжку с водой и сделала несколько глотков. Затем посмотрела в темную морскую даль, не появится ли вдруг кит.
Наконец, когда моторка уже по инерции скользила к самой платформе, Хоппер вновь повернулась. И только тогда заметила черный вертолет, припавший к палубе, словно мясная муха.
3
Теперь, спустя тридцать лет после полного завершения, Замедление казалось самой обыденной вещью в мире. Сложно представить, что когда-то оно вызвало у людей такое потрясение.
Хоппер знала, что она одна из последних «детей до»: ей выпало родиться за четыре года до полной остановки вращения планеты. И теперь она являлась уникумом. Конечно, с той поры на свет появилось еще множество детей, однако в последние годы перед катастрофой уровень рождаемости рухнул. Мир в ожидании катаклизма замер, а с детьми носились что с королевскими особами — сытно кормили да баловали сверх всякой меры, словно в качестве заблаговременных извинений за загубленную планету, которую родители не смогли уберечь.
И все же в те годы желание иметь детей воспринимали в лучшем случае как блажь, в худшем — как жестокость. Зачем приводить ребенка в разрушающийся мир? Хаос и дефицит в конце Замедления удерживали либидо планеты в узде. Беременности прерывали, поспешно и небрежно.
Ввиду неопределенности хронометрирования финального восхода солнца ни одного ребенка нельзя было формально признать последним свидетелем прежнего мира — мира рассветов и закатов, прохладных и ясных вечеров. Даже если бы ровнехонько с вращением Земли и остановились какие-нибудь гигантские часы, а все родильные дома прочесали на предмет регистрации последнего рождения, все усилия в итоге оказались бы тщетными. Кем бы этот ребенок ни был, вполне вероятно, к этому времени его уже не осталось в живых.
Как следствие, количеством поколение Хоппер уступало предыдущему и последующему. Теперь ситуация улучшилась, во всяком случае на Большой земле, и новорожденных, семей и свадеб стало куда больше. А в прежние времена даже издавались журналы, посвященные свадьбам. Один такой, испещренный пометками красивым почерком матери — звездочки по тексту, цветочки на полях, — Хоппер как-то обнаружила в отцовском доме. Нынче даже представить невозможно подобное бесполезное использование бумаги. При воспоминании о матери ее пронзила знакомая боль — притупившаяся со временем, но по-прежнему невыносимая.
Возрождение. Каждый месяц новый завод, читала она в сводках. Каждую неделю все больше угодий под пашню, каждый год больше школ, больше дорог, больше пищи. Два года назад запустили новое железнодорожное сообщение. Возрождение Великобритании шло полным ходом. Правда, на проржавевшей и промороженной нескончаемым осенним утром платформе посреди океана в подобное просто не верилось. Однако репортажи сохраняли оптимистический настрой.
Разумеется, кое о чем в них умалчивалось. Всем было известно о регионах страны, где правительственный контроль «забыть гораздо благородней, чем сохранять».[1] На севере, в новом обширном зерновом районе в Шотландии, во множестве местечек за пределами крупных городов часто вспыхивали бунты, вяло подавляемые. Время от времени на городских площадях вывешивали труп ни в чем не повинного сельскохозяйственного инспектора с табличкой, предлагающей властям довольствоваться им вместо податей. О подобных происшествиях, понятное дело, официально никогда не сообщалось. Тем не менее помимо газет информация распространялась другими способами.
И вот теперь на них буквально с неба свалился вертолет: с мощным приземистым фюзеляжем и стеклянной кабиной, напоминающей глаза насекомого. На платформе имелась вертолетная площадка, использовавшаяся на памяти Хоппер впервые. Топливо было в дефиците, и расходовать его позволялось только при выполнении важных правительственных задач. Военные тоже заметили воздушную машину и принялись пихать друг друга локтями и тыкать пальцами. Хоппер охватила безотчетная враждебность к винтовому пришельцу.
На какой-то момент ей подумалось, не явились ли это за Харвом из-за той выходки с сиреной. Потом она рассмеялась собственной мысли. В прошлом месяце Харв каким-то образом прознал о приближающемся дне рождения Швиммера. И вот, когда в праздничную дату рядовые выстроились на палубе для утреннего осмотра, а командир только раскрыл рот, Харв запустил сирены платформы, запрограммированные на исполнение надрывной электронной версии
Как заместитель командира, Харв мог подвергнуться суровому наказанию, однако ему удалось переубедить Швиммера. Такой он, Харв: живое воплощение обаятельности.
Что ж, если правительство может потратить авиационное топливо ради выволочки Харву или чего-то подобного, Англия, по-видимому, представляет собой гораздо более мирное и контролируемое местечко, нежели Хоппер себе воображала.
Меж тем «Ракета» почти миновала крытый проход к доку. Как раз в этот момент возле вертолета показалась фигура в темной одежде с белой повязкой на рукаве.
Моторка наконец остановилась в небольшой бухточке, и военные тотчас вылезли из нее и принялись затаскивать лодку на покатый спуск дока. Хоппер забралась на платформу и наблюдала за их возней.
Все же какая нелегкая принесла сюда вертолет? Предстоит смена командира? Вряд ли, новый наверняка прибыл бы снабженческим судном. Может, скорая помощь пострадавшим? Тогда дело должно быть действительно серьезным, только она ничего такого не слышала. У Хоппер засосало под ложечкой от внезапно возникшей мысли: они вполне могли явиться из-за письма.
Прямо у нее над ухом раздался голос Харва, и от неожиданности она вздрогнула.
— Скоро узнаешь.
— Что узнаю?
— Кто явился поразвлечься.
Хоппер осторожно выдохнула.
— Да наверняка ерунда какая-нибудь.
— Как тебе будет угодно, — ухмыльнулся Харв.
Военные стащили с себя оранжевые комбинезоны и развесили их в латунных шкафчиках, стоявших в ряд перед бухтой. А вот их с Харвом спецодежду необходимо подвергнуть санобработке. Хоппер бросила свой комбинезон вместе с найденными консервами в самодельный дегазационный аппарат — по сути, всего лишь обшитый свинцовыми пластинами упаковочный ящик, увенчанный намалеванным от руки символом черепа и костей из флуоресцентного материала. Если консервы не покажут признаков облучения, их обработают и потом съедят. В противном случае избавятся от них, привязав к мусорному контейнеру, чтобы они отравляли дно океана, а не платформу.
Поделиться книгой: