Помоги проекту - поделись книгой:
– Стань вороном, но сердце своё сохрани. Когда-то я соткала алую маску одному королю, из нитей закатных. Тебе из этой тёмной ночи сотку. Ты наденешь её и отдашь королевне подменный камень. Она поставит тебя во главу упряжки, и ты будешь нести её в небо. Ровно на год хватит одного камня, а когда он растает, ты дашь ей следующий – и так семь лет. За семь лет ты отыщешь отца. И в седьмую ночь, когда вы подниметесь в небо, ты сорви маску, достань свой меч и руби им упряжь. И все вороны обернутся людьми и посыпятся вниз – кому суждено, тот уцелеет.
– А если отец разобьется?!
– Не разобьётся. Ведь твоя матушка будет семь лет прясть пряжу и ткать холсты, и её покрывала хватит на всю землю – как и её любви.
Но если ты забудешь о том, кто ты и зачем пришёл к королевне, зачем маску черную надел, зачем вороном семь лет летал, то и отца не освободишь, и сам сгинешь – унесётся чёрная госпожа в небо, а вам до скончания времён воронами быть, чёрными клювами горе чужое пить.
– Как же мне не забыть?!
– Я прилажу твой меч тебе на спину – он так длинен и остёр, что будет резать тебе крылья и хвост, и та боль напомнит тебе, каково быть человеком, томиться в плену, но знать, что твой час придёт.
– Больно быть человеком?
– Да, дитя. Больно быть, сладко жить… Это только птицам дозволено вольно парить, а в плену умирать мгновенно. Мы же ходим по земле, боль на радость меняя, шьём из них себе броню, дома строим, дороги латаем… Впрочем ты еще слишком юн… Но вороном полетаешь – сам всё увидишь, узнаешь. Иди же сюда. Я тебе маску твою отдам.
И две чёрные руки накрыли белое его лицо. И тотчас вороньи крылья забились у него за спиной, но ведьма их усмирила, крепко ремнём меч привязала и сказала: «Иди, принц вороний, о сердце своём человеческом не забывай. Верен будь ему! Честен будь и прям!»
В Замке-на-утёсе стужа окна сковала. Чёрные нахохлившиеся птицы сидели повсюду, белый иней сверкал на их головах и клювах, они хрипло каркали и слетали с зубчатых стен, роняя хлопья снега. Древние плиты потемнели и потрескались, сухие ползучие стебли оплели их. Летучие мыши прежде часто висели на стропилах, но нынче стужа прогнала всех. На пустошах у подножия замка танцевала метель.
– Ступай, посмотри, кого привела нам снежная госпожа.
Королева не покидала тронный зал уже много дней. Чёрное платье собралось глубокими складками на каменных ступенях. Палые листья, снег и пыль украшали нынче его подол. Серебряная и алая вышивка поблёкли, чадящие свечи не оживляли ни узор на рукавах, ни лицо владычицы замка. Бледное, с едва очерченными губами, с тёмными озёрами прикрытых глаз. Лишь вспыхивали топазы и рубины на её челе и в тяжёлых перстнях, и на пряжке, стягивающей пояс. Косы цепями лежали на плечах, поверх собольей мантии.
Вороны встревоженно закаркали, едва он ступил за ворота. Заснеженный гравий хрустел под его сапогами, чёрный плащ вился за спиной. На белом лице алели губы, плясали кудри над высоким лбом…
Мимо неиствующих птиц прошёл он, не дрогнув. Согбенные слуги вели его дальше. В пустынном зале, под шуршание листьев, треск оплывающих свечей и стук собственного сердца он увидел её – чёрную королеву, повелительницу воронов, чародейку, крадущую сердца.
– Моя госпожа, – он преклонил колено, и стужа сковала его тело, едва он коснулся каменных плит.
– Что привело тебя в мои владения? Все дороги сюда позабыты.
– Я сбился с пути, метель кружила и толкала меня…
– Нет, не метель привела тебя на пустоши, странник. Встань и назови своё имя!
Юноша поднялся и выпрямился. Побелевшими губами вымолвил заветные слова:
– Мать дала мне имя Горислав. А отца я не знаю с рождения. К тебе же меня привели песни и сказки о той, что краше заката и нежнее рассвета.
– Разве их еще поют обо мне? – она рассмеялась и поднялась, посыпались перья и пыль с подола и рукавов. – Подойди ко мне, Горислав.
Он шагнул, сжимая в кулаке прозрачно-искристый камень, ледяными иглами терзающий его ладонь.
– Потанцуй со мной, Горислав. Эй, музыку нам с королевичем!
Королева хлопнула в ладоши, и тотчас с удвоенной силой вспыхнули оплывшие свечи, зашаркали десятки ног и заплакали лютни и скрипки.
Тяжёлая мантия с горностаевым воротом упала на каменные плиты. Ледяные пальцы, унизанные перстнями, легли юноше на плечо.
Он знал, что в конце танца он отдаст ей осколок льда, напившийся его крови, который она примет за сердце и уберёт поскорее в резной ларец, а ключ выбросит. И в тот же миг чёрная маска проступит на его лице, и он станет вороном. Принцем-вороном в её свите. И в самую долгую зимнюю ночь поведёт он упряжку к звёздам, но они не успеют. И в бессилии будет плакать королевна, но слёзы её высохнут, едва она ступит на землю, и лицо её вновь станет юным… И так повторится семь раз.
А в седьмую ночь
Он найдет отца.
И мать расстелет стёганое покрывало на холмах и пустошах вокруг.
И лишь вороны рванут в вышину, он маску снимет и разрубит упряжь, что уж ждёт его – блестит шелково в рукаве её…
Упряжка взмыла в небо, шелковые плети врезались в кожу, перстни ало блеснули в звёздном свете. «Летите! Летите! Летите ввысь!»
Косы королевы расплелись и струились чёрными лентами на ветру. Стужа морозным облаком окутала её фигуру и острые мечущиеся силуэты птиц.
«Выше, выше! О, прошу вас, поднимите меня к самым звёздам, к тем дорогам, где верховный ветер летает, где мчатся его табуны».
Вороны летели сбитым клином. Горислав вёл их так быстро, как только мог. За семь лет, разыскивая отца, он узнал каждую птицу и понял, как выстроить упряжку, чтобы крыло соседа служило опорой, а не сбивало в сторону. Отец летел прямо за ним, во втором ряду. Серый ворон с чёрной каймой у хвоста и чёрными маховыми перьями. Горислав обернулся. Они пробились сквозь рваную пелену зимних облаков. Звёзды колюче мигнули в глубине ночи. Алый кристалл на груди королевы таял кровавыми каплями. Еще немного осталось! И упряжка рванула ввысь. Туда, где воздух напоминал решето, и биться в нём становилось всё трудней, сотни ножей впивались в грудь. Но он летел, и за ним летели все остальные. Птичьи крики утихли, лишь шуршали перья и свистел воздух, обтекая лёгкую колесницу.
Королевна закрыла глаза и разжала пальцы. При следующем отчаянном рывке она ступила на раму и раскинула руки-крылья. На её груди расползлось темное пятно.
Чёрная воронья маска слетела с лица Горислава, он стал собой, извернулся, чтобы достать меч и перерубить им упряжь. Он увидел, как с рамы колесницы сорвалась чёрная соколица, и в тот же миг распались шелковые нити. Сорок воронов вскрикнули разом, ломаные человеческие фигурки, кувыркаясь, посыпались вниз.
«Прощай, вороний принц! – крикнула соколица. – Хоть ты и перехитрил меня, но до неба донёс!»
Почти с жалостью она глянула в запрокинутое лицо юноши, который падал, сжимая в одной руке меч, а в другой край плаща седого растрёпанного человека – сказочника, забредшего к ней на пустоши двадцать лет назад…
Гвен Тилори сидел, сгорбившись, на холме, устланном пёстрым покрывалом – серые, бурые, зелёные квадраты сбегали со склона и терялись вдали. Он стал совсем сед, и щеки его избороздили морщины. Пальцы его перебирали ткань, на которую ложились снежинки, и он видел, как она становилась травой. Мартина семилетняя работа расползалась стебельками и листвой, рассыпалась землёй…
«Марта, Марта!.. Я подвёл тебя. Как я мог подумать, что мои истории смягчат её сердце, которое одним лишь полётом жило! Не было ей дела ни до чего, кроме своей страсти и своей боли».
Марта стояла поодаль и смотрела, как занимается робкий зимний рассвет под толщей облаков, сеющих снег на холмы. Она обняла сына, а к мужу подойти не решалась – скорбь его и раскаяние разливались по земле, и она ждала, когда схлынет первая волна. Горислав тяжело опирался на меч и смотрела себе под ноги. «Семь лет. Семь лет я летал в обличии ворона. Я помнил, что я человек, что живое сердце бьётся во мне, что это оно болит, тоскует о родных… Среди нахохлившихся птиц я нашёл отца. Старый серый ворон, что бродил по парапету и клювом выстукивал слова. Горсти слов, ворох слов… Он летал над пустошью, а ведьма, что привела меня, слушала его и кивала. Меня ж меч тянул к земле, и летать я подолгу не мог, всё сидел у трона королевиного, а она смотрела на меня, кольца на руках мучая. А потом принесла ларец свой и достала камень огненный, рубиновый, на цепочку его приладила и у сердца повесила. И стал я по вечерам обращаться в человека. Стал вороньим принцем. Её принцем стал. Глухо отдавала она приказы, и приносили слуги полуночную трапезу. А по утру отпускала меня:
– Лети, ворон, посмотри, что на свете делается, да мне поведай.
И летел я, землю кровью кропя и перья роняя. Старуха-ведьма их на пустошах собирала и матушке моей в котомке приносила. “Жив сынок. Помнит дом свой”. Мать кивала и садилась ткать, а потом лоскуты сшивать.
Так семь лет прошло. А в седьмую ночь королевна лицо мое ладонями сжала: “Время наше пришло. Полетим скорей! Я сегодня всех разом помилую…”
Не поверил я ей. Но кивнул и шагнул покорно – снова шелковые плети на перья мои легли, снова ввысь вороны свою королеву несли…»
Пела королевна, тосковала, нити шелковые в белую упряжь свивала… Платье птичье надевала, и летела её колесница ввысь под самые облака. Шумно били вороны крыльями, глухо била по сердцу тоска. Прощай, земля, прощай, темница, выше к звёздам лети, лети, моя колесница!..
С тех пор, говорят, так и летает чёрная соколица в звёздном поднебесье, высоко-высоко, вместе с облачными табунами, где верховные ветра парят.
Лишь в самую долгую зимнюю ночь спускалась она на землю, неслышно ступали её босые ноги по колкому снегу, трепетала чёрная вуаль на плечах, тихонько мерцали звёздные камни в серебряном венце, подаренном ей повелителем бурь и ветров. Шла она к старому каменному дому, что у стены щербатого замка примостился. Там в очаге пылал жаркий огонь, и горели свечи на полках. Старый сказочник перебирал струны старой лютни, его жена расставляла чашки с яствами на столе.
Королевна стояла и смотрела, как тёплый янтарный свет дома пробивается сквозь щели ставен. Ветер сыпал колючие снежинки ей на лицо, а она ждала, когда скрипнет дверь и за порог ступит юноша в тёмной плаще. Он не скинет капюшон, что скрывает лицо, не шагнёт с крыльца и руки не протянет, постоит, ясным взором сияя исподлобья, и кивнёт легонько на прощанье.
Рассмеётся метель, играючи, и укроет всю землю за ночь эту!
Воин-Горислав по свету пойдёт. И лишь раз в году в зимнюю ночь домой вернётся.
Август 2020 г.
Резная бусина
Последнюю свою сказку она рассказала нам уже на исходе марта – день заметно прибавился, и мы реже забегали к ней, предпочитая строить крепости из талого снега и лепить снежных баб.
Задумчиво покрутила старая Эль резную бусину пальцами и посмотрела на маленькую темноглазую Ивку, поднявшую её с пола – она пришла в первый раз и очень боялась, что ведьма зажарит её и съест, если она не
«Хочешь, я расскажу тебе сказку, дружочек? Сказку про лесного царя?»
Лесной царь
У него красивые черные волосы, длинные черные волосы… Он скалывает их на затылке, поэтому глаза у него раскосы. Но он не страшный, не бойся, он совсем не страшный. Он красивый, сильный и гибкий. Скулы у него бронзово-зелёные, вся кожа зеленью и медью отливает, пальцы тонкие – рунами исписаны. За спиной у него лук, у бедра – стрелы. Он – лесной царь. Его мать – Лето, его отец – Дождь. Любовью его Весна зовётся. Враг его первый – осенний Охотник и псарь, своры огненно-бурых псов он гоняет, владенья царские разоряет. Враг же последний – Зима.
Была ещё у него сестра… Пришла она издалека. Дочерью караванов, пустынь и песков она звалась. Шла из города в город, через пески горячие, через болота безлюдные, к лесу заповедному. Была девушка смугла и пригожа, но под длинным темным плащом прятала свою красоту. Людей она стереглась, за ветром шла, ветер пел ей, что лесной царь – Миром звали его – меч заветный хранит, и только тем мечом ледяного колдуна – Зиму – герой отважный победит. «О, огонь тысяч солнц! – сказала она. – Я найду лесного царя, я зажгу его – из того огня меч родится, и Зима мечу покорится!.. Кровь братьев моих только гибелью подлого колдуна ледяного искупится!»
Долго шла странница, устала, платье порвала, башмаки стоптала и сама не заметила, как в лес царский вошла. От деревца к деревцу, за духом лесным – свежим, звенящим, зеленью и росами за собой манящим. Смотрит девица, солнце бьёт сквозь кроны, птицы поют – утро встречают, травы шумят – её привечают, прилечь, отдохнуть от дороги долгой приглашают.
Обходил свои владенья в ту пору лесной царь, он каждое дерево здесь помнил, он каждый ручей по говору узнавал, он птицам на свирели подпевал… И вдруг услышал новую песню. Пела её птица не ему, не лету, не солнцу, не птенцам своим, издалека её голос звучал, от самой южной опушки принёс её ветер. Незнакома была эта песня Миру. Задумался царь, отложил свою свирель и за ветром пошел.
…Скользили, скользили ладошки по тёмной, старой коре деревьев-великанов. «Где же царь лесной? Где искать его? Скажите мне, дубы, кедры….»
«Напрасно, напрасно ищешь ты! Напрасно зовёшь! Лесной царь не придёт к тому, у кого сердце чёрной злобой сокрыто», – звонко, дерзко голос над ней прозвучал.
И бровью дева не повела, тихо к кедру могучему прильнула, губами едва шевельнула – будто в тоске.
«Кто ты? Голос твой тонок, сам ты мал… Кто тебя ко мне подослал?»
«Ты всюду вражду ищешь, ты одну её только и видишь! А моих слов ты совсем не слышишь… Ах, какая ты глупая! Чир-чирлик!»
На шелест двух крылышек серых быстрее молнии метнулась она – и в руке девичьей соловей затрепетал, не успевший с ветки слететь.
«Вот ты кто! Не боишься глупую деву злить?»
«Ты глупа от злости своей, от гнева, что в сердце несёшь! Отпусти меня, я страж южной леса границы. Я тебе все пути укажу, царя найти помогу… Отпусти! С плохим умыслом никто в лес не войдёт, ты напрасно плутать будешь!»
«Я вошла уже в этот лес, глупая птица! Он впустил меня!»
«Ты уставшей, несчастной была – лес пожалел и принял тебя. Ты долго шла, плащ твой в пыли и башмаки… Лицо твоё смугло – не под здешним солнцем довелось тебе родиться… ох!.. Отпусти меня. Боюсь, рука твоя не дрогнет, дева».
«Да, не дрогнет, маленький болтун! И если ты…»
«Ты могла бы воином быть, но ты косу и платье носить рождена, а не меч… Душа твоя от боли, от беды большой почернела. Мне тоже больно от руки твоей умирать. Отпусти меня».
И запел соловей. О гневе и боли, что сердца людские полнят, о свете, что сквозь листья сочится, о небе, что через кроны бежит…
Услыхал ту песню Мир. И едва он на опушку ступил, выпустила дева соловья, на прощанье чирикнул ей серый страж – тот, кого ищешь ты, сам к тебе пришёл! Обернулась дева, вскрикнула…
… Девушка стояла перед лесным царём, под чёрным плащом дрожала её рука, сжимающая пустые ножны, так дрожала в смуглом теле её душа, почуяв, что дорога кончена. У каждого порога тебя ждёт судьба или мечта. Судьба – ты пленник, мечта – ты творец.
– Я пленница твоя, – склонила перед ним голову дева.
– Нет, мой лес никого не неволит. Он светел и юн. Ему чужда тоска твоя. Не ходи сюда, дева, если в сердце твоём только тьма.
– Я пленница твоя, – повторила она, – я пришла.
Не чуял Мир беды. Повёл он деву в лес. Шла она за ним, ступая след в след, и чем дальше шла – тем ниже голову клонила, тяжко было на сердце её.
У каждого каравана – свой путь. Никогда караванщик не приблизится к лесу, никогда лес не впустит караванщика. Путник, уходящий всё дальше в лес, чувствует, как за ним зарастает тропа, если никто не идёт следом. Только царь лесной может ступать, не приминая травы, его дороги – неизведанны, его пути – неповторимы.
Однажды караванщик подошёл совсем близко к лесу, он заблудился, он вёл свой караван слишком долго, он забыл прежние дороги, а новые были незнакомы ему. Его манил шум из-за зелёной стены доносившийся. Лес пел, деревья кроны свивали, шептали, он всю ночь простоял, их шёпоту внимая. А на утро вышла из леса высокая женщина, с волосами, знойным золотом горящими. Несла она на руках младенца, а за руку мальчика вела.
– Позаботься о младенце, караванщик. Не из этого леса эта малышка. С ледяным сердцем она родилась, кто знает, может, жар пустынь её согреет и сердце растопит.
– А этот? – указал на мальчика пустынник, он мечтал о сыне, не знал, что дома три сына-близнеца у него подрастают, родились они, пока он свои следы с песком мешал.
– Это сын мой, он леса хозяин, – улыбнулась женщина и ласково прижала к себе ребёнка, – но с сестрой им вместе никак нельзя. Он сын Дождя, а она Зимы дитя, снежного всадника, с гор, с севера прилетевшего.
Забрал караванщик девочку, увёз её далеко к стенам белых пустынных городов. Там ждала его семья – трое сыновей и жена. Шли дни. Росла лесная дева среди песков и ветров. Научилась она прясть дни из тончайшей пряжи и считать огни ночных фонарщиков, что всегда на страже. А семерых братьев её учил караванщик по звёздам свой путь искать, учил воду чуять сквозь жар и зной, учил платить и продавать. Он брал их с собой, но далеко в пустыню не водил, в пески он по-прежнему ходил один, далеко минуя шумящий лес. Боялся караванщик, что златовласая красавица передумает и обратно свою дочь потребует, а в придачу и всех его сыновей. Сторонился он леса не напрасно, оттуда, из-за зелёных стен и настигла его беда, долго она шла к нему, но не миновать её было. Проведал белый всадник, что дочь его в пустыню отдана и решил её вернуть. Налетел он снежным вихрем на город, но братья не отдали сестру, отхлестали они всадника горящими плетьми. И пало с того дня на город проклятье – коснулся ледяной колдун своим посохом городских куполов, семь лет лютовала зима, пока всех сыновей караванщика не сгубила.
Вёл Мир деву сквозь лес к ручью звенящему – любую боль и хворь своими водами исцеляющему. Теперь чуял он, что беда на ней и скорбь великая – всё ниже она голову клонила, устало, спотыкаясь, брела. Легки были дороги лесные, когда Мир по ним шёл, но, видно, совсем дева истомилась – села на пенёк, головой покачала:
– Нет, дальше я не пойду. Ты оставь меня. Дай мне отдыху сроком два дня, а потом встретимся у того ручья, куда ты вёл меня.
– Хорошо, – не хотел Мир оставлять ее одну – тревогой лес наполнился, когда дева в него вошла, но царь лесной сердце скрепил, согласился. – Возьми этот рожок, его звук я везде услышу и приду, а к ручью тебя соловей приведет, что встретил тебя на границе.
Ох, недобро, недобро дева глазами сверкнула при имени провожатого своего, но огонь свой спрятала, благодарно рожок приняла и царю за помощь и заботу поклонилась.
А едва ушел лесной царь, в тяжком сонном бессилии дева на траву опустилась. В плащ свой черный с головой укрылась и по дорожкам дрёмотным путём караванов в родные места унеслась.
Поделиться книгой: