Помоги проекту - поделись книгой:
Вспомнил Сердцевич ведьму ясную.
Пела ведьма, по лесу брела, травы древние, мёрзлые собирала для зелья колдовского – последнего. Время придёт, река запоёт, всё вспять повернёт, Сердцевич… Вновь на тропу лесную ступишь ты, чтобы ведьму найти. Но дорога тебе не верна, заросла и сгинула та тропа… Ведьма Ясна ушла, лес покинула…
Снег на ветках хрустел, падал на руки, плечи. Платье серебрил. Ведьма косы распустила, как плащом ими себя укрыла. Травы древние – все одна к одной – я в котёл сложу, ворожбу заведу, с ветром песню спою, с ним тоску свою забуду, только ветру верной буду, буду, буду…
Ведьма по лесу шла….
Злоба людская копилась, часа своего ждала, шепотом вилась по коридорам дворцовым, по подворьям и сёлам. Королевна палача приветила! Королевна нам за всё ответит!
– Люди под окнами собираются. Слышишь, как шумят? – Сердцевич к мечу потянулся.
– То гнев гудит, – королевна руками взмахнула, полететь хотела. – Нам он не грозит. Видишь – окна я занавесила. Я давно этого ждала… Жаль, сокол мой теперь не вернётся ко мне. Там, за окнами останется.
– Королевна… Хочешь я верну сокола твоего?
– Хочу!
Только шагнул король-палач за порог – камни в него полетели, стекла над головой зазвенели, королевна в страхе тенью по стенам заметалась…
И сокол в город влетел. На самый высокий шпиль сел. Видели глаза соколиные, как люди внизу бьют друг друга, а палач в красной маске, отражает удары чёрным мечом, видели глаза соколиные, как трепещут шали узорные, заговорные на королевских окнах, как огонь поднимается по стенам, по ступеням ползёт в покои…
Закричал сокол. Птичьим криком наполнился город… Королевна тот крик услыхала, сердце замерло – вот и время настало!
Сокол в окна горящие бился. Королевна платье заветное, птичье накинула – обернулась соколицей, вылетела из темницы.
Погиб сокол королевский в огне. Меч палача под камнями сломался.
Пёрышко
Падал снег на лицо, таял, слезами стекал в землю стылую, которую не огонь, ни кровь людская не согрели, не смягчили. Тверда была та земля.
Король перо заветное, ведьмино, из пальцев выпустил, скользнуло пёрышко по ветру, ввысь рванулось… Летело перо через лес, летело перо через долы, летело над реками, скалами, летело – ведьму искало.
Ведьма на поляне зелье черное варила, душно ей, жарко было, хотя мороз вокруг звенел, деревья ветками ледяными качали. Дым от котла валил, ведьмины косы путал, свивался с ними. Ведьма прядь мокрую со лба отбросила, с платья капли ядовитые стряхнула, в небо глянула – резануло светом солнце, она ладонью глаза прикрыла, солнце пригасила. И из неба далёкого, синего, через солнце ясное, красивое, перо к ней спустилось. Ведьма руку протянула – легло пёрышко, зелено блеснуло, шелком холоднуло.
Здравствуй, Сердцевич.
Бросила ведьма пёрышко заветное в котел, закипело варево чёрное, опасное – и погасло. Не доварила ведьма зелья своего последнего. Прочь из лесу, прочь!.. Деревья её за косы хватали, одежду рвали… Ведьма летела, бежала, перо ей путь указало.
Замок брошенный стоит, народ растерянно молчит – вчера буйствовал, кричал, сегодня – тише воды стал. Огонь в дворцовых покоях больше не горит. На земле Сердцевич-король лежит – пригвождён, обессилен, заснежен. Лицо – в небо, руки – землю держат. Земля – чёрная, лицо – белое, леденелое…
Ведьма шла-брела, к королю пришла. Опустилася на колени.
Здравствуй, Ясная. Здравствуй, Сердцевич.
Ведьма Ясная костёр разжгла, снег топила, землю черную в огонь бросала. Водой талой короля поила, землёй чёрной лицо мыла – кровь снимала, маску алую. Из-под белого – красное, из-под красного – белое, тёплое, живое лицо юное. Руки ведьмины почернели, косы ведьмины – поседели – снегом выстланы, глаза закатом вспыхнули.
И очнулся Сердцевич от сна долгого, дурмана сладкого и напрасного. Ни пера заветного – ни маски, ни меча верного – ни сказки не осталось у короля. Лишь дорога ему под ноги лентой серою легла. Понесли его ноги в сторону дальнюю, в королевство родное, брошенное, в землю снегом не запорошенную. Шел Сердцевич в свой дом. Ведьма маску с него сняла, ведьма из лесу изгнана была.
А в замке родном его весна ждала. Ключи ледяные, журча, бежали, птицы пели, дети бегали по лугам, кричали – весну встречали. Дрогнуло сердце королевское: ни огонь, ни земля стылая юности его не убавили. Ведьма поцелуем своим на много лет вперёд лёд сердечный растопила-расплавила.
… Шла ведьма сквозь леса вешние, незнакомые, неприветные. Песню пела, пёрышки разноцветные в котомку складывала. Как перо ляжет – так имя ей первый встречный скажет. Каждую весну – новое….
12 ноября 2007 г.
Стёклышко
«Бабушка, бабушка! А что дальше было? Что с королём-палачом было?»
«Тшш, тшш, Талле, не спеши. Дальше? – Эль повертела гладкое светло-зелёное стёклышко в пальцах. – Долго он по земле ходил, долго… Да, видно, голову наконец сложил или так схоронился, что забыли люди про него. От всего его королевства лишь замок на скале остался. Старый замок старого короля».
Зимние сказки. Замок старого короля
Замок
Он высился на скале тёмной громадиной, зубчатые ограждения частично обвалились, бойницы зияли чернотой. Ветер со свистом гулял в его залах, гоняя палые листья и прочий сор, древние балки скрипели, вторя ему, совы ухали недовольно – кто потревожил наш сон? – и сыпали помёт с перекладин.
Гвен недоумённо огляделся и заслонил лицо рукой от разошедшихся птиц, роняющих мягкие перья ему на плечи. Где же искать теперь? Может, он тоже истлел от времени, как эти древние гобелены, висящие лоскутами?.. Юноша бросил разочарованный взгляд на каменные стены, хранившие свои тайны. Эх… Зря тащился в такую даль! Замок этот скоро развалится.
Он вышел через привратницкую дверь, прорубленную в воротах, окованных железом. Когда-то сюда приезжали графы и короли в сопровождении сотен слуг и стражников. Впрочем, так давно это было, что жители нижних равнин уж и не помнили об этом. Только ворота хранили память о былом величии, о том, как пропускали шеренги воинов с реющими штандартами на высоких пиках, и груженные разной снедью повозки, и кареты, запряженные восьмёрками белоснежных и вороных лошадей… Но Гвен узнал об этом не от ворот. Ему, книгочею, единственному сыну переплетчика в городишке, лежащему за сотни верст отсюда, попалась в руки страница с чудесной гравюрой замка. Замок был высок и строен, как свеча, шпили его резали облака, флаги вплетались в кудри ветра. У ворот его толпились фигурки рыцарей и коней, и даже самого короля! А под гравюрой строчки бежали: «Жил на свете человек один, королём он был, королевства дальнего, горнего, скального…»
Восемь лет было Гвену в ту пору, и ровно столько же он о том замке грезил, собирая по крупицам слова о его хозяине – короле, которого Сердцевичем звали.
А он верил и шёл. Сбежал из дома в пятнадцать лет и уж год шёл из города в город, из деревни в деревню, расспрашивая о старом замке, о короле, что покинул его, да о скальном королевстве. Брался за любую починку – книг ли, кухонной утвари, переписывал свитки, правил домовые книги. На еду и ночлег хватало. Да он и в стоге сена в поле мог уснуть или на конюшне, ежели не гнали. Пастухи обычно были рады собеседнику, с которым можно вечер скоротать. Один из них и рассказал ему о короле-палаче, что некогда в этих землях суд вершил.
«Только было это уж сотню лет назад, сынок. Мне мой дед рассказывал. Видел он его – в красной маске да с чёрным мечом. Шёл он, пыль сапогами приминая, а страх за ним плащом по пятам вился… Ух! До сих пор кровь стынет, как вспомню его чеканный шаг!»
«Вы ж не видели его, дедушка!» – изумлялся Гвен.
«А?.. Ну да. Отвлёкся я малость. Ну, слушай дальше…»
И рассказал болтливый старик, что был тот палач королём из дальнего королевства, маску красную он надел да меч свой державный о выи проходимцев да убивцев затупил, а маску ту ему ведьма одна из нитей закатных выткала, да-да, и пёрышко на помин дала. Какая ведьма? Лесная. Жили такие раньше. А сейчас ни лесов, ни волков, ни ведьм, да-а-а….
Расстался Гвен со стариком еще более озадаченный, чем раньше. Король-палач в красной маске и ведьма? Видно, и правда сказки это всё! Он бы домой повернул, да у одного зажиточного торговца, которому хронику семейную поправлял, попался ему в руки свиток, где сказка о короле дальше сказывалась. Узнал юноша про жестокую королевну и её сокола (а матушка-то мне по-другому пела!) и понял, что он на верном пути – надо дальше в горы идти. Есть там замок.
Привратник
Гвен понуро ступил на мощёную каменную дорогу, ведущую от замка в долину, котомка давила на плечи, тянула вниз. Он уже сделал с десяток шагов, но обернулся, посмотрел на обветшавшего каменного великана, отданного сычам да воронам. Вздохнул, глянул себе под ноги и заметил тропу, от дороги вправо уходящую, старую-престарую, с едва уцелевшими булыжниками прежней кладки. Что это? Куда ведёт она? Гвен пришёл с запада, а эта тропка уводила на восток, в скалы. Юноша поправил лямки котомки, вмиг переставшей натирать плечи, и шагнул с широкой дороги на узкую.
Подниматься в гору пришлось споро. Осенний день был короток, солнце уж клонилось к горизонту за спиной, но Гвен шагал всё упорнее, сжимая руки в кулаки, пока тропа, резко вильнув влево, не вывела его к невысокому каменному дому, подпиравшему обвалившуюся арку ворот. На груде камней сидел человек в длинном плаще с капюшоном. Он опирался на узкий посох, странно блеснувший в слабом свете подступающих сумерек. Человек медленно поднялся, приветствуя Гвена кивком, и юноша вдруг понял, что в руках у него вовсе не посох, а меч – очень длинный, достающий незнакомцу до груди.
– Я ждал тебя. Видно, ты подошел сперва не к тем воротам, мальчик.
– Да я и не знал, что тут есть еще одни…
– Первые смотрят на запад, вторые – на восток. Их сторожу я.
– Какая же дорога ведёт к ним?
– Горная. С самых высоких круч.
– А я-то пришёл снизу, господин, из долины.
– Вот от этого мы почти и разминулись с тобой. Но раз уж свиделись, проходи. Скоро солнце сядет, а в горах ночь лучше коротать дома, у очага.
Ошеломленный Гвен, только что сыпавший слова, как горох, уже и сам это понял, темнело, ветер пробирался под полы короткого плаща. Спешно взбираясь по тропинке, он разгорячился и вспотел, а теперь зябко поводил плечами. Поэтому он торопливо кивнул могучему привратнику с мечом и выдавил сиплое: «Буду благодарен, господин…»
В эту последнюю ночь октября, когда месяц ещё тонок и только набирает силу, небо не зря заволокло плотными низкими тучами – пошёл снег. Поначалу мелкий, как крупа, но к концу третьего дня тяжёлые влажные хлопья облепили ставни, ступени и крышу – старый привратницкий дом побелел и затих.
Гвен страшно робел перед грозным хозяином дома, бестолково предлагал свою помощь, но в ответ получал лишь молчание или короткий сухой возглас: «Сиди», «После сходишь», «Хворосту достаточно», «Послушай». Вот всё, что сказал ему старик-привратник за три дня. Чего слушать-то? Как ветер в трубе воет? Как камни скрипят и древние доски гнутся в непогоду? Как где-то далеко в горах срывается снежный ком и летит по склону, сминая всё на пути? Как…
Скребет перо по бумаге. И пламя свечи изгибается от неосторожного выдоха, как тишайше шипит гасимый фитиль. И звякает крышка чернильницы.
Старик писал. Медленно и осторожно. Подолгу смотрел в непроницаемую темноту окна, закрытого ставнями. А потом выводил строчку. Юноша замирал и боялся дышать в такие моменты, ровно до тех пор, как дичайше начинала чесаться спина под ремнем или затёкшую ступню кололо так, что искры сыпались из глаз. И он принимался ерзать, отчаянно вздыхать, свечи мигали, танцуя, наконец, Гвен ронял чашку или нож на пол, потел и краснел от неловкости и бросал на старика косые взгляды.
Привратник сидел за узкой столешницей, положенной на козлы. Гвен маялся на низкой лавке под окном. Холодный воздух щекотал ему шею и уши. Когда его возня становилась особенно шумной, старик откладывал перо, пергамент, закрывал чернильницу и властным жестом руки в перчатке с обрезанными пальцами приглашал своего гостя к очагу.
Свод камина был непривычно высок, словно его складывали не для небольшого дома, состоящего из одной комнаты да холодных сеней, а для пиршественного зала, в котором собирались рыцари, пели барды, дамы скользили, шурша складками парчовых туник по каменному полу… Гвен присмотрелся было к почерневшим камням, но дым и копоть скрыли все следы, не поймёшь, перекладывали его или нет.
Он сел у самого огня, обхватил колени руками и уткнулся в них подбородком. Дома бы ему никто не дал рассиживаться, бесцельно всматриваясь в тихие всполохи догорающих брёвен, изредка стреляющих багрово-алыми искрами из-под серого пепла. А здесь – сиди сколько хочешь, смотри в огонь. Он так и будет сидеть и смотреть. Часами. Гвен покосился на старика, устало откинувшегося на резную спинку кресла. Оно, видно, перекочевало сюда из замка, как и те сундуки, что стоят в дальнем и ближнем углах. Да и утварь попадалась совсем непростая – кубок с изящной чеканкой в виде переплетенных ветвей, чернильница с серебряной крышкой, книги, затянутые в кожу, с медными уголками и заклёпками, поднос, на котором сейчас оплывали свечи. А вот кровать была совсем простая, сбитая из ясеневых досок, с тюфяком почти как дома – солома, ветошь, труха… Только полог сшил кто-то совсем недавно из хорошего полотна и ловко подрубил тонкой строчкой – крохотные стежки ровной дорожкой бежали по всему краю. Верно, та же рука проложила их, что и чисто вымела пол (сейчас-то Гвен его мёл), убрала тенёта из углов и проконопатила окна. Скатерть и полотенца в сундуке тоже были ровнёхонько подрублены. Видно, опекает старика какая-нибудь сердобольная кумушка. Древняя – под стать этому дому и его хозяину – но крепкая. Чисто тут, обихожено, еда в подполе припасена: мука, пшено, капуста в бочке, репа, горох сушеный, молотых корешков и трав полно в горшочках… Гвен зевнул. Тепло очага и сытый желудок тянули в сон. Он покосился на старика, осторожно взял кочергу, поворошил угли, любуясь яркими искорками в сером облачке пепла, подбросил пару полешек и пошёл на свой тюфяк, брошенный на один из сундуков в углу.
Старик не пошевелился, но взглядом проводил. Будет сидеть до рассвета. Тихий, как скала, как уснувший на зиму терновый куст за окном.
Гвен моргнул, устраиваясь на своем ложе, локти и колени соскальзывали с выпуклой крышки, но он привалился к стене, подоткнул под спину плащ – от камня тянуло столетним холодом – и заснул.
Когда на третий день буря утихла, старик отправил его чистить западную дорогу от тяжелого мокрого снега.
Гвен
Он тогда здорово помахал лопатой, шаг за шагом вгрызаясь ее крепким деревянным языком в блестящий на солнце и уже немного осевший под его лучами сугроб. Гвен весь вымок и готов был снять не только овчинный жилет, но и льняную рубаху и остаться в одних штанах и рукавицах, но ему было жаль останавливаться даже на мгновение, он шёл и шёл, врубаясь в рыхлый снег, скидывал его через плечо и двигался дальше, размеренно поднимая и опуская лопату, утирал пот шапкой, сдвигал ее на затылок и снова резким уже выверенным движением вонзал лопату в белое сверкающее крошево. Руки и плечи мальчика-переплётчика наливались болью и силой, спина гудела, но ноги упрямо выверяли шаги. Он пробил тропу в снежном заносе и, оперевшись на лопату, смотрел, как дорога сбегает по холмам вниз в долину. Там ее уже не сильно замело, можно было пройти. С посохом так вообще легко.
Юноша повёл плечами – зябко стало стоять в снежной колее со взмокшей шеей и прилипшей к спине рубашкой. Он бросил последний взгляд на холмы и золотисто-алую полоску солнца, скатившегося за их вершины, и зашагал обратно к замку, вскинув тяжелую лопату на ноющее плечо.
Привратник ждал его. Молча протянул глиняную кружку с тёплым пряным питьём, Гвен пил, с каждым тягучим глотком принимая в себя силу и живое, душистое тепло, язык щекотали привычные имбирь и корица, но, сдаётся, старик положил не только их. Он вернул кружку, благодарно и застенчиво кивнув. Хозяин так же молча отставил ее, а потом попросил показать руки. Гвен торопливо стянул рукавицы. Под тонкой кожей налились прозрачно-белые пузыри.
– Я давно не держал в руках ничего тяжелее молотка да шила, – сказал юноша, переминаясь с ноги на ногу. – В деревнях всё больше починка требовалась – подлатать там, обувь поправить, а то и договор составить или домовую книгу переписать.
– Ничего. У меня есть мазь. Каждый год делаю, хотя уж забыли мои ладони, как рукоять меча выкраивает их под себя. Даже самого первого, тренировочного, деревянного. Я был, наверно, вдвое младше тебя, когда отец дал мне его…
Привратник держал его руки в своих, но смотрел мимо – в далёкую даль минувших лет. Лицо его наполовину скрывал капюшон неизменного плаща, такого ветхого, что, казалось, его сшила из лоскутов сама госпожа Вечность. Серый, как полотно дорог, прошитый чёрными нитками, с зелёными и бурыми заплатами – словно холмы и болота оставили на нём свой след. Ткань мягко струилась, подобно мантии какого-либо вельможи, и, видимо, была очень прочной – края, волочащиеся по земле, нисколько не обтрепались, да и из швов не торчало ни нитки.
– Верный глаз у тебя, парень, – сказал старик с тихой усмешкой. – Идём к очагу.
Мазь в глиняном крохотном горшочке, заткнутом резной дубовой пробкой поверх льняной тряпицы, приятно пахла травами и ложилась жирными жёлтыми пятнами, Гвен уловил запах календулы, лёгкий хвойный аромат и незнакомый горьковатый шлейф, тянущийся за каждым мазком.
– Нравится? – голос привратника звучал неожиданно мягко. – Не пытайся угадать, что там. Некоторые травы не растут здесь, мне их Марта из долины приносит. И масло – тоже её подарок. Дорогое оно, диковинное, собирает по капле из хозяйкиных запасов.
Марта! Так вот как её зовут. Ту, что прибирала здесь, скоблила стол и мыла стены от копоти, запасла вдоволь сушёных ягод и грибов, а после, верно, принесла лук и морковь (в изобилии сваленные в подполе в ларях). Она, должно быть, давно приглядывает за стариком – сердобольная хлопотливая кумушка…
– Спасибо! – Гвен посмотрела на свои перевязанные плотными полосками ткани руки. – А снег-то я весь расчистил, пробил тропу к спуску в холмы, к нижним долинам, – радостно закончил он.
– Знаю, потрудился ты на славу. Засиделся со мной, да?
Старик-привратник, не торопясь, закрыл горшочек и убрал его на полку. Сел в своё кресло у огня. Зимний день отгорал, ставни были закрыты – видно, старик позаботился, поджидая его.
– Ну вот и разогнал молодую кровь. Завтра тяжко вставать будет, но ты вставай и иди.
– Куда же?
– За хворостом. Ты ведь приметил уже, что я дров не жалею, огонь горит всю ночь у меня, да не тлеет, а ярко пышет, резво пляшет. Привольно ему. Да вот кормить надо часто такого постояльца. Сходишь?
– Конечно!
– В новое место пойдёшь. Тебе незнакомое. Я тебя не на западную дорогу нынче пошлю, а на восточную.
«На ту, что забирает от сторожки всё вправо и вправо, петляет среди серых валунов и кустов шиповника, сейчас укрытых снегом по самые макушки».
– Посох мой возьмёшь и пойдёшь. И корзину, там в сенях, на крючке висит. Не тревожься, в сугробах недолго вязнуть будешь. Выйдешь к ущелью, там снег редко ложится. Тихим лазом зовётся оно…
Поделиться книгой: