Помоги проекту - поделись книгой:
– Не бойся, они доберутся обратно. Или станут жить сами по себе.
Лара собрала их небогатую поклажу, а он взвалил спящего человека себе на плечо. Дракон не любил лес, отчаянно жмурился и скалил зубы.
– Пойдем, Лара, – свободную ладонь он протянул ей, и она, подумав мгновение, всё же вложила свою увечную руку в его.
Лесные люди вели их по подвесным мостам и по земным дорогам, среди проталин и первых робких ручьёв. Дракон щурился, и от нестерпимого блеска его золотых глаз в сердцах рождалась тревога, повинуясь его нетерпению, люди спешили, суетились, но всё чаще спотыкались. И в один день Лара не выдержала и завязала ему глаза своей вышитой головной повязкой, совсем старой, поблекшей, но всё еще хранимой – в память о доме. «Спи, дракон, – шепнула она. – Не смущай наши сердца, тогда мы успеем в срок». Он зло зашипел в ответ, но был слишком слаб, даже руки не мог поднять.
– Как ты стал драконим хранителем, Павле? – спросила она, когда до родных мест оставался последний переход – они ночевали у Озёрных пещер.
Он аккуратно снял с шеи цепочку с золотым зеркальцем, провёл пальцем по краю пластины и осторожно положил на землю, возле костра. Затем достал из поясной сумки нож деревянную заготовку, которую начал выстругивать.
– Когда я в первый раз прошел Великий лес до конца, я вышел к океану, нет, не к тому стылому и в льды закованному – я вышел на западное побережье. Там бегут могучие реки, пашни золотятся колосьями, в садах растут тонкие деревья, они все увешаны плодами – яркими, круглыми – и ягодами. Там птицы поют иначе. Туда они улетают, когда наши леса сковывает зимняя стужа. Там мне, жадному до любого знания, встретился старик. Впрочем, он был ещё не слишком стар, но уже совершенно сед. Я вырезал ему шкатулку и чинил перья, он всё писал и писал, тогда я попросил научить меня тем странным символам, что он рисует на бумаге. Он долго молчал, много дней. Но каждый раз смотрел так, словно насквозь меня иглой прошивал – так сапожник кожу с подошвой соединяет. А когда решил – годится, мол – то сразу и обучил всему, что знал. Он был драконим хранителем. Его звали Сор… Он рассказал мне, что у каждого дракона – а всего он видел трёх на нашей земле – есть свой источник. У изумрудного – далеко на юге, в скалах, где шумят водопады. Этот дракон любит море и не боится влаги. У чёрного – ещё дальше, за морем, на островах. Но всё же он долетает и до нашего побережья. А у песчаного, – Павле понял голову, – в степи. Среди моря трав. Сор разыскал тот, что среди водопадов, и степной. И нарисовал карту. Иглой и краской он начертил её на моём теле.
– Зачем? – ахнула Лара.
– Затем, что бумаге он не доверял. Он сам по крупицам собирал знания, оставленные прежними хранителями драконов, и многое, увы, было утрачено – бумага истлела, таблички разбились и стёрлись…
Лара сердито тряхнула головой.
– Хранители драконов! Хранят ведь то, что нуждается в защите. А от кого
– От них самих. Залетев далеко, дракон погибнет без источника. Ты же видела, каким он стал.
– Видела, – тихо ответила Лара и, склонив голову, уставилась в огонь. – Видела, каким он был, – ещё тише добавила она.
– Расскажи, – попросил Павле, стряхивая стружки на землю.
– Нет! Павле! – она схватила его за руки, отбрасывая и брусок, и нож в сторону. – Если он вернётся к источнику, он погубит нас всех!
– Ему нет дела до нас.
– Вот именно! Дохнёт – и никого не станет. Он ненавидит нас, я чувствую, как его злоба горит.
– Он зол от голода и тоски. Тоски по своему полёту, по своему телу.
– Я тоже, – сказала она, поднимаясь. – Я тоже очень зла, Павле. Я не хотела, но я увидела его. Увидела его полёт, собирала чешую на его источнике. И это уже изменило меня. Когда… когда он обернётся и улетит, что станет с нами? Мы сможем стать прежними?
– Не знаю, Лара. Но скажи мне, – и себе! – если он не обратится, если умрёт здесь, не достигнув источника, мы сможем вообще жить? Зная, что не сберегли красоту, опасную, равнодушную, но выпущенную в этот мир наравне с нами. Скажи, Лара?..
«Ах, сестра, никогда ты не следишь за своими словами! Никогда! – Ара накрыла зеркальце ладонью. – Если хочешь погубить дракона, молчи. Так будет верней. Только ты и так погубишь его, малышка, когда приведёшь в наш город. Отец поймёт сразу, что совсем не хворого странника провожает Павле в степь. И не пустит. А мать поймёт еще больше, она и людей поднимет, чтобы засыпали они колодец, камнями закидали. Погубишь дракона, а свободу не обретёшь, сестричка, нет. Да ты и не хочешь губить!
И я не хочу. Поэтому и поспешу вам, глупцам, навстречу».
Ара успела. Её короткие, красиво вышитые сапожки порвались о корни и сучья просыпающегося леса, и она сбросила их, порвались и чулки. По стылой земле, по ледяной воде шла она. Человек-дракон чуял её шаги, всё беспокойней становились его сны.
Павле с помощниками только-только переложили его на носилки, как ярко-золотым блеснуло между берез, и на поляну вышла Ара. Дыхание её совсем сбилось, она долго и отчаянно бежала.
– Сестрица! – Лара бросилась, чашки по талому снегу разметав.
Ара опустилась прямо на землю. Косынку она потеряла, коса тяжелыми кольцами спустилась с затылка на грудь.
– Вам нельзя… нельзя идти в город, – выдохнула она.
– Нельзя? О чём ты? Как ты узнала? Как ты нашла нас?!
– Вот, – Ара нетерпеливо потянула за цепочку и оборвала её, – оно мне показало всё… весь ваш путь. И его… Его тоже. Того, кто спит, золото глаз скрывая.
Лесные люди, пришедшие с ними к озёрам, недоумённо взирали – о ком она?
– Молчи! – Лара змеёй бросилась к сестре и ладонью ей рот накрыла.
Но Ара легко сбросила её руку.
– Будто не знаешь, что лишнего не скажу. Надо прямо в степь идти. Другим путём.
– Каким? Как мы родной город обойдем? Отец вел нас от него, я другого пути не знаю…
– Он знает, – Ара сердито ткнула пальцем сестре за спину. – Твой друг закадычный.
В степи бежали-звенели ручьи, мягко сочилась влагой земля. Ох, тяжко было по ней идти, увязая. Но они шли. Втроём. Сменяли друг друга на носилках. Лара песню на дудочке костяной насвистывала, вторя жаворонкам в поднебесье. Ара молча шагала, терпкой болью отдавался каждый шаг. Устали ноги, руки гудели от тяжкой ноши. Дракон совсем ослаб – спал глубоко, дышал рвано…
Степной колодец встретил их тишиной. Лишь у самого края едва слышно звенел воздух, угасая.
Павле опустился на колени у носилок, распутал ремни, схватывающие спящего на груди и в коленях. Сбросил серые влажные шкуры. Поднял его нагого, белого, в сетке голубых жил и вен. Каштановые волосы у него отросли до плеч и вились золотом на концах.
– Ты же не бросишь прямо туда его? – Лара подскочила, схватила за руку.
– Он не разобьётся.
– Там камни!
– И воздух, жаркий воздух, нагретый солнцем. Это его колыбель, Лара. Отойди.
– Подожди! – она всё же кинулась вперёд и столкнула в колодец некогда белое пушистое одеяло. – Может, всё же на верёвках спустить?
– Нет, – Павле мягко качнул головой и ступил к краю.
Он размахнулся и бросил легкое безвольное тело в поток сухо звенящего воздуха, поднимающегося из глубин. Тишина на миг стала звонче, но осталась тишиной. Один удар сердца, другой и третий. Не сговариваясь, трое людей подползли к краю и заглянули внутрь.
Он лежал, свернувшись клубком, прижав колени ко лбу, лицо его скрывали разметавшиеся волосы и край мехового одеяла.
Лара взвыла тоненько, кулак кусая:
– Почему-у-у, почему-у-у он не улетает? Почему не обернулся? Чего ему не хватает?
– Чешуи, – Ара, как обычно, одно лишь слово уронила.
Сестрица её тут же на ноги вскочила:
– Есть! Есть здесь чешуя! Я летом её сама собрала и спрятала. По щелям растолкала.
– Показывай, – Павле отстегнул от пояса тонкий кинжал.
Они набрали Аре полный подол. Она едва несла скрипящую кучу, но отдать хоть одну отказалась. Подошла к краю, высыпала махом, а потом Павле головой кивнула:
– Вот теперь верёвку неси, я вниз спущусь. Помогу ему.
Плотно-плотно прижимала она пластинки к его коже, так, что края багряным озарялись. Одну за другой. Руки, плечи, живот, шея и спина. Ноги. И середина. Сдула волосы с потного лба. Обернулась – высоко у края маячили два лица.
– Зеркальца! Павле, бросай мне зеркальца.
Вот так. Одно на правую щеку, другое слева. А на лоб тебе поцелуй мой. Лети, дракон. Дрожи, земля. А мне пора. Мне пора выбираться…
Он вырвался из колодца как и в прошлый раз – золотой, огромный, шуршащий. На спине его, уцепившись за одеяло, девушка лежала. Он летел, ликуя, его время настало.
А на земле горько плакала Лара.
«Сестра, сестра! Как же я домой пойду без тебя!»
«Значит, не пришла пора тебе ещё возвращаться, – рука Павле легла ей на плечо. – Вставай. Снова нам в путь собираться».
Долго ходили они по земле, по Великому лесу и по степям, по западному побережью и по северным стылым берегам, дошли до самого юга, были на водопадах, но Ару так и не встретили никогда.
21 июня 2009 г. – 15 апреля 2021 г.
Медная бусина
«Кхе-кхе-кхе-хе… Ну, Тим, покажи, что там у тебя? О, в самый раз, в самый раз… Хорошая история. Люблю её».
«Бабушка…»
Юный Тим робко протягивал ладонь, на которой лежала медная бусина, стёклышко и черный гладкий агат.
«А, целых три. Все разом. Ну да, ну да – зимние сказки для зимней ночи. Ну слушайте, детки. Такое может случиться только зимой, только в феврале – самом глубоком и зимнем, только в сказке.
Вот такое и случилось – не с тобой и не со мною. В сказке».
Зимние сказки. Сказка, рассказанная в феврале
Жил на свете человек один. Сердцевичем его звали. Королём он был. Королевства дальнего, горнего, скального…
Горный король, затворник и нелюдим, жил себе и жил в своём замке, оттачивал мастерство, бой вёл – один на один. Закалял снежным холодом мечи, душу свою в одиночестве, в гордыне закалял – и закалил. Говорят, он беден был и, чтобы как-то прожить, душу за собой сохранить, земли не упустить, пошёл в палачи. Был он лучший мастер боя – смертного, и летали его мечи – головы не снести… Не ведал король, что люди про него сказывают. Знал только, что где-то далеко живёт на свете его Королевна. К ней он шел. Надевал король свою красную маску, меч свой в руки брал и шёл – головы людям рубить, правое ли, чёрное дело вершить – по приказу других королей. Они-то не знали, что он их кровей, не знали, не ведали – убийцей его кликали, палачом, верным псом.
И одна лишь ведьма знала, кто он, знала и тайну свою берегла. Она ему маску красную сшила, его лицо от чужих глаз укрыла. Он ей за это в верности поклялся, да ведьма ту верность не приняла.
Вот как это было.
Король и ведьма
Говорят, ведьма та молода была и красива, ветру верила, красоту свою ему завещала; сердца людские она, говорят, воровала. Ими свою власть, свою молодость питала.
Жила в лесах диких, крайних, затерянных. В те леса, сказывают, давно племя одно жить ушло – лёгкое, летучее, неземное. Колдуны и песенники. Ушли они далеко от людей. Говорят, гордые очень были и смелые. Лесными людьми их прозвали. А потом забыли про них. И они забыли, что когда-то жили среди других – и сгинули. Время их погубило.
Так вот, ведьма та из лесных была.
Косы до колен она отрастила, глаза серые – жемчугами заворожила.
Жила ведьма в лесах, горя не ведала, дверей ни от кого не запирала, звёзды ночью кликала – звёзды ночью к ней приходили. Знала она тайны горькие – болота ей нашептали, знала она тайны яркие, золотые – свет зари ей их подарил, знала она тайны грешные – соль земли ей о том плакала…
Раз в году – поздней осенью или весной – уходила ведьма в леса. Собирать краски заката шла – все до одной. Вытягивала их по нити – алые, золотые, шафранные, винные – и ловко сматывала в клубок; шла она песни ветров искать, вплетала их, словно ленты, в косы; шла она воду талую добывать или снег ночной ворожить, правду видеть. Ведьма знала, где правду людскую искать, как сердца человеческие отпирать – и ни травы, ни вода талая, ни свет ночной, ни свет утренний, ни нити закатные не могли ей в этом помочь. За сердца человеческие – платишь собственным. Ведьма знала это (люди – нет), поэтому легко было ей их сердца красть.
По весне ведьма перья птичьи собирала и имя себе выбирала, каждую весну – новое.
Как перо ляжет – так имя ей первый встречный скажет.
Так шла она по дорожке лесной, птичьи пёрышки в котомку складывала, в косы себе втыкала или по ветру сладкому – пускала.
А навстречу ей – король шёл. Сердцевичем его кликали. Как увидела его ведьма – сердце ёкнуло: этот скажет, имя скажет мне.
В пояс ему ведьма кланялась. Смотрит Сердцевич – стоит девица, платье серое домотканое, косы русые, душа – рваная, за глазами – печаль, а в глазах хрусталь плавится – солнцем нежится.
Поделиться книгой: