Помоги проекту - поделись книгой:
Купец уехал, видимо облегченный беседой (его мучил страх загробных страданий) и с подарком, портретом Толстого с собственноручной надписью. Причем купец обязательно настоял, чтобы Л.Н. написал на портрете: «Дарю такому-то». Это «дарю» особенно ему хотелось иметь на портрете. И Л.Н. так и написал.
После завтрака я сопровождал его в верховой прогулке. Он ездил в деревню Овсянниково, за шесть верст от Ясной, проведать больную Марию Александровну Шмидт. Сначала он ехал было шажком, и я думал, что мы так и будем ехать всё время, – и что же? С половины дороги, а особенно на обратном пути, Л.Н. ехал временами такой крупной рысью на своей прекрасной лошадке Дэлире, что мне пришлось поспевать за ним галопом. Сидит он на лошади прекрасно – прямо, держа поводья одной левой рукой и подбоченясь правой. А когда летит, то очень красив: лошадь выбивает копытами снежную пыль, навстречу ветер, седая борода блестит на солнце.
Вечером Михаил Сергеевич и Софья Андреевна, когда Л.Н. отдыхал еще у себя, подсмеивались, что он любит похвастать умелой и быстрой ездой и что, наверное, он хотел меня удивить. Между тем, видимо, сегодняшняя поездка его утомила. Ему нездоровилось. К тому же у него отчего-то разболелось колено правой ноги. Душан боится, что это начало припадка закупорки вен – болезни, которой давно страдает Л.Н.
После чая Толстой читал с Михаилом Сергеевичем полученные сегодня французские статьи о «La Barricade» Бурже. Между прочим, сегодня он получил хорошее письмо от одной девушки из Пятигорска. Недавно она писала ему, что хочет отравиться и уже купила карболовой кислоты. Л.Н. отвечал и послал ей книг. Теперь девушка эта сообщала ему, что три дня после получения его письма она колебалась, не зная, что делать, но наконец выбросила карболку и теперь начинает убеждаться, что жизнь не есть сплошное зло и что человеку доступно благо, к которому он стремится. Письмо очень искреннее, не дающее никакого повода думать, чтобы написанное в нем было неправдой.
Л.Н. нездоров. Утром он еще гулял, но больше из дома не выходил и даже не завтракал.
Из Петербурга приезжал дамский портной, автор портновского учебника. Провел в Ясной целый день и очень всех утомил. Расположился в одной из нижних комнат как у себя дома, вечером обедал. Разослал всем своим знакомым открытки с приветом из Ясной Поляны. Всё уговаривал Софью Андреевну принять от него в подарок сшитую им шелковую муфту. Но Софья Андреевна категорически от муфты отказалась, заявивши кстати, что она лично считает приличным употребление только меховых муфт. Татьяну Львовну портной принялся учить метать петли…
В конце концов мы не знали, что делать с человеком, никак не хотевшим понять, что он уже достаточно злоупотребил вниманием хозяев. Наконец Л.Н. позвал портного в маленькую гостиную, и между ними произошел короткий разговор. Как после передавал сам Л.Н., он сказал портному, что у каждого есть свое дело – свое у него, Толстого, и свое у портного – и что лучше без особой нужды не отрывать друг друга от этого дела. Высокая, вылощенная фигура портного выскользнула из гостиной и моментально ретировалась из яснополянского дома.
Получено письмо из Москвы от Малахиевой, сотрудницы «Русской мысли», в котором она просит Л.Н. позволить приехать в Ясную Поляну хоть на самое короткое время Льву Шестову, философу. Посоветовавшись с Михаилом Сергеевичем и расспросив меня, что я знал о Шестове как о писателе, Л.Н. просил меня написать Малахиевой о его согласии принять Шестова. Надо сказать, что на это согласие особенно повлияло то обстоятельство, что, как узнал Л.Н., Шестов писал против него.
В столовой заговорили как-то о земледельческих машинах. Я, вспомнив никуда не годное изложение взглядов Толстого на труд в «Очерках политической экономии» профессора Железнова, который пишет, между прочим, что Толстой будто бы проповедует необходимость возвращения к работе посредством первобытных орудий, спросил Л.Н., сочувствует ли он распространению земледельческих машин и работе на них.
– Да, еще бы, – отвечал он, – как же не сочувствовать! Только я говорю, что должна быть постепенность в стремлениях.
Мысль его была мне понятна: он хотел сказать, что, прежде чем выдумывать дорогие земледельческие машины, нужно позаботиться об удовлетворении более насущных потребностей крестьян – главным образом о наделении их землей.
Опять Л.Н. утром гулял, но не завтракал и после двух часов на обычную прогулку не выходил. Всё время сидел у себя в кабинете и работал, усиленно работал, гораздо больше обыкновенного.
За чаем Софья Андреевна начала декламировать стихи Тютчева, и Л.Н. поддержал ее, подсказывая и декламируя сам.
– Если стихотворение хорошо, – говорил он, – в нем всякое слово на месте.
Вспомнили и самого Тютчева, которого, кроме Л.Н. и Софьи Андреевны, знал и Сухотин.
– Сегодня, – продолжал Толстой, – я прочел от начала до конца номер газеты и вывел такое заключение, что во всем свете теперь самые главные события – это смерть Комиссаржевской и юбилей Савиной. Это два великих человека… Ужасно! Слово, которое должно служить передаче мысли, до такой степени извращено!..
Удивительны эти так называемые «просительные» письма к Толстому. Сегодня одна девица просит сто рублей на свадьбу, так как «она дочь офицера, а офицерские традиции требуют то того, то другого»; затем молодой человек просит тоже сто рублей на подготовку к экзаменам на вольноопределяющегося и т. д.
Почты было мало. Л.Н. окончил предисловие к статье Буланже, и теперь я уже отослал его Поссе.
Л.Н. нездоров. Не завтракал, не гулял. Как и вчера, особенно много занимался.
Утром приходили трое – посмотреть на Толстого, но ушли, напрасно прождав у крыльца.
После обеда состоялся спектакль: Софья Андреевна устроила для своих внучат кукольный театр. Был построен в зале балаган, написаны на «ремингтоне» афиши, играл граммофон вместо оркестра и т. д. Пьеса, придуманная самой Софьей Андреевной, называлась «Пропавшая девочка». Софья Андреевна, скрывшись за кулисами, передвигала кукол и сама говорила за них. За некоторых «мужчин» говорил Михаил Сергеевич.
Л.Н. хотел уйти, как только завели перед началом граммофон, но остался посмотреть, как чинно входили под торжественный оркестровый марш ребятишки-зрители и усаживались перед крохотной сценой. Подняли занавес. Представление началось. «Папенька» с «маменькой» внушали своей «дочке Лидочке», чтобы она не ходила в лес, где ее может обидеть «разбойник». Л.Н. подошел очень близко к сцене и, щурясь, вглядывался в движущиеся фигурки действующих лиц. Потом повернулся и ушел к себе. Но тотчас вернулся с какой-то большой коробкой в руках. Сел поодаль, у стола, и, не торопясь, раскрыл свою коробку и достал из нее огромный морской бинокль, который и направил на сцену. Через минуту я оглянулся на него. Л.Н. хлопал руками по коленам, заливаясь смехом. Он просидел минут десять и опять ушел, унося с собой бинокль.
Софья Андреевна сильно устала от спектакля и, когда пили чай, прилегла в зале на кушетку.
– Ну, теперь я начинаю уважать Комиссаржевскую, – произнес, указывая на жену, Л.Н.
Все засмеялись и заговорили о спектакле. Вспомнили, что действующие лица перепрыгивали через стены, чтобы попасть на сцену (иначе устроить нельзя было, потому что все они были прикреплены за головы к проволоке).
– Да, вот в Художественном театре всё держится на обстановке, – шутя заметил Л.Н., – а здесь пьеса была такая содержательная, что действующие лица через стены прыгали, и все-таки все внимательно следили за пьесой, и это не мешало впечатлению.
Л.Н. получил письмо Н.Н.Гусева с выпиской из письма крестьянина Калачева. Выписка эта о жизни и Боге так понравилась Толстому, что он просил меня принести письмо и прочесть его вслух.
– Да, вот мужички-то что теперь говорят! Так профессора не говорят, не только архиереи.
Говорили о воспитании. Толстой сказал:
– Всё, что дается человеку воспитанием, в сравнении с его характером – ничтожество, одна тысячная доля. Я сужу хотя бы по себе… Человек все всегда воспринимает субъективно.
Приготовил и отдал Л.Н. четырнадцатую книжку мыслей – «Суеверие неравенства».
Приезжали с Кавказа кубанские казаки посоветоваться с Толстым о том, как относиться им к воинской повинности. Люди очень хорошие, и Л.Н. очень понравились. Про одного из них, проповедника, особенно способного, он мне после говорил:
– В нем соединяются вместе религиозное чувство, желание славы людской и суеверие возможности обустроить жизнь других.
По почте пришло из Петербурга роскошное с внешней стороны издание биографии Толстого, составленной Сергеенко и Молоствовым, с негодными по содержанию иллюстрациями, с ошибками, вроде того, что на обложке изображен прекрасно исполненный рисунок дома Толстых в Москве и подписано: «Вид в яснополянском парке» (что-то в этом роде!) и т. д. Там, где описывается юность Толстого, помещена виньетка, изображающая голых женщин, витающих в каких-то облаках вокруг головы двадцатилетнего Толстого.
Издание показали Л.Н. Он остался совершенно равнодушен к его недостаткам.
– Ничего, пускай, – говорил он, – красиво, это большинству и нужно.
После, просмотрев издание подробнее, он говорил:
– Ах, удивительно плохо! Изгнано всё духовное и оставлено материальное и грубо аляповатое.
За обедом присутствовала Татьяна Татьяновна и, по обыкновению, пищала и лепетала, как птичка.
– Дедушка, ты сколько блинов съел? – обратилась она к Л.Н.
– Пятый не съел, а четвертый не доел, – отвечал дедушка.
На днях у нас был бывший матрос, революционер, участник одного из восстаний на Юге. Он просил рублей пятнадцать на дорогу, чтобы добраться до румынской или болгарской границы и совсем покинуть Россию. Человек, по-моему, ничем не выделяющийся. Но Л.Н., который прошелся с ним по парку, что-то привлекло в нем, и он принял в матросе живое участие. Отправил его передохнуть на хутор к Чертковым и сам собрал для него среди домашних нужную сумму денег, за которыми матрос должен зайти завтра. Отмечаю этот факт как показатель отсутствия в Толстом какого-либо догматизма.
Вечером говорили о книге профессора Яроцкого «Идеализм как физиологический фактор», которая Л.Н. совсем не понравилась, и об увлечении молодежи (теперь уже спадающем) «пинкертоновской» литературой.
Помню, как Л.Н. говорил, кажется, по поводу книги Яроцкого:
– Духовная жизнь еще более сложна, чем материальная. Сказать про человека, что он хороший, дурной, умный или глупый – большая ошибка.
Меня заставили петь. Я исполнил несколько романсов русских композиторов. Аккомпанировала Татьяна Львовна и приехавшая из Тулы Надежда Павловна Иванова. Л.Н. слушал из своего кабинета. После он пришел и сказал, что «Жаворонок» Глинки ему не нравится, но что я будто бы прекрасно спел глинковское же «Я помню чудное мгновенье» (под аккомпанемент Татьяны Львовны).
И опять поздно вечером, когда я принес в кабинет для просмотра письма, Л.Н. говорил:
– Я всё боюсь за вас, чтобы вы не раскаялись в том, что избрали такой путь… Вы так молоды, и в вашей жизни еще так много впереди.
Утром приходили опять казаки, чтобы проститься, и революционер, который был очень рад помощи Л.Н. Кроме них, приезжали повидаться с Толстым муж и жена, малороссийские помещики, славные степные люди. Они пришли нарядные, волнуясь. Л.Н. принимал их в гостиной. Сколько я могу судить, беседа была серьезная и нужная для супругов. Оба вышли из гостиной растроганные, в слезах.
Здоровье Л.Н. сегодня немного лучше. После завтрака он ездил в санях кататься, а это служит хорошим признаком. Сегодня он получил стихи из Тобольска. Ему показалось, что это от смотрителя каторги, и Толстой хотел ему ответить, что печатанием и просмотром стихов не занимается. Но письмо оказалось от каторжанина, нуждающегося при этом в деньгах. Тогда Л.Н. решил переслать стихи в какой-нибудь журнал. По моему предложению, он послал их Якубовичу-Мелыпину в «Русское богатство».
Между прочим, Л.Н. надо было послать три посылки с запрещенными изданиями «Обновления»[14]. Он просил собрать книги, а адрес надписать хотел сам, чтобы не подвести меня. Я, впрочем, не стал его затруднять.
Масленица отражается и в получаемых Толстым письмах. Сегодня один корреспондент пишет: «Поздравляю Вас широкой Масленицей и желаю Вам в веселом настроение и полном добром здоровие. Покушать горяченьких блинков, и рыбке на полные здоровия».
Было трогательное письмо: «Покорнейше прошу вас, Лев Николаевич, человек я бедный, сирота, так как я не имею никаких средств, так, пожалуйста, прошу, Лев Николаевич, вы хотя бы взяли меня к себе в ученики, так я наслышался от постороннего народа вашего премудрого учения и великой милости. Затем-то я у вас, Лев Николаевич, прошу, не развяжете ли вы мою повязку с головы, потому что я сие время нахожусь как будто в темнице какой или же не вижу белого света».
Человеку этому я ответил, что учеников при Л.Н. нет, а те люди, которые разделяют его взгляды, узнают их из его сочинений и что поэтому я и ему посылаю эти сочинения.
Л.Н. одобрил мое письмо. Кстати, давая мне письма, Толстой теперь очень часто не пишет даже вкратце, что именно нужно отвечать, а просто ставит на конверте: «В.Ф.» или «В.Ф., ответьте». Но потом, конечно, прочитывает все мои ответы.
Март
– Я получил письмо со стихами, – говорил мне утром Л.Н., разбирая сегодняшнюю корреспонденцию, – и хотел не отвечать на него, но совесть мучит. Это молодой человек, восемнадцать лет, крестьянин. Так напишите ему, пожалуйста, что-нибудь.
Сегодня оказались еще стихи, так что сам Толстой написал большое письмо о «зловредной эпидемии стихотворства».
Вечером, кажется, опять по поводу книги Яроцкого, Л.Н. говорил:
– Большинство людей попадают в жизни в такую колею, из которой им ужасно трудно выбраться и не хочется, хотя бы это нужно было. И они в ней остаются. И это в религиозной сфере так же, как в научной. Вот Душан Петрович попал в такую же колею со своим отношением к евреям, о чем мы с ним сегодня говорили, – добавил, улыбаясь, Л.Н.
Я не говорил еще об этом печальном недостатке Душана Петровича – его антисемитизме. В человеке, чьи взгляды и чья личная жизнь могли бы служить завидным примером для каждого из нас, каким-то непонятным образом укоренилось недоброжелательство к целому народу. Говорят, это следствие впечатлений детства, проведенного в Венгрии, в области, населенной евреями. Все равно я никогда не мог понять этой странной слабости Душана Петровича. Не понимал ее и Л.Н., и никто из окружающих.
Толстой говорил не раз Душану, что его нелюбовь к евреям – это тот материал, который Бог дал ему для работы над ним и для преодоления в себе этого недостатка. «Если бы не этот недостаток, то Душан был бы святой», – говаривал Л.Н. о своем друге.
В ответ на слова о «колее» Душан Петрович что-то ответил, и вот завязался длинный разговор о евреях. Душан Петрович спорил с Л.Н. с большим упорством.
– Как можно ненавидеть, не любить целый народ! – говорил тот. – Я понимаю, что можно инстинктивно питать нерасположение к некоторым недостаткам евреев, но нельзя же из-за этого осуждать их всех: надо, напротив, стараться самому избавиться от этого недоброжелательного чувства как от недостатка. Иначе будешь оказывать сочувствие и поддержку таким человеконенавистническим обществам, как «Союз русского народа», который устраивает еврейские погромы, и так далее. Евреи притесняемы, находятся в исключительном положении, и их нельзя обвинять в том, что они участвуют во всяком протесте против правительства, участвовали в революции.
Если я сам видел особенные черты в русском народе, выделял русских мужиков как обладателей особенно привлекательных сторон, то каюсь. Каюсь и готов отречься от этого. Симпатичные черты можно найти у всякого народа. И у евреев есть выдающиеся черты, например их музыкальность. Вы говорите, что дурные стороны у евреев преобладают, что они безнравственнее других народов, как это статистикой доказано, но я думаю, что статистика эта неверна; да статистика большей или меньшей нравственности и противоречит религиозному чувству. А что значит это слово «еврей»? Для меня оно совершенно непонятно. Я знаю только, что есть люди. Географическую карту я знаю, знаю, что здесь живут евреи, здесь – немцы, французы, но деление людей на разные народы мне представляется фантастическим. Я его не могу знать так же, как четвертого измерения в геометрии. Недоброе чувство может быть только к отдельному человеку.
Если вы и не любите евреев, то единственное средство сделать их лучше, единственное средство против них – это дать им равноправие, уравнять их со всеми, так как, повторяю, они находятся в исключительном положении. Но дело даже не в последствиях, а в требованиях религиозного мировоззрения. Для меня согласиться с вами – это все равно что отречься от всего того, во что я верю: отречься от главного моего убеждения, что все люди равны. И я не понимаю, как можете вы, с вашими взглядами, с вашей жизнью, так относиться к целому народу. Я думаю, что вам нужно только желать избавиться от такого чувства как от недостатка.
Душан Петрович всё спорил, не соглашался с Л.Н. и, видимо, остался при своем мнении.
С сегодняшней почтой пришел из Америки художественно расписанный с английским текстом лист бумаги, что-то вроде адреса для Толстого.
– Воздаяние, – перевел Л.Н. заглавие, когда я показал ему этот манускрипт, и равнодушно добавил: – передайте его Тане.
Я получил письмо от Владимира Александровича Поссе, в котором он писал, что мое сочинение «Христианская этика» готов издать редактор «Вестника знания» Битнер. Я прочел письмо Толстому. Он советовал послать работу Битнеру, что я и выполню на днях.
Л.Н. сегодня слаб. После завтрака лег спать. Ходит в черной суконной поддевке, так как его знобит.
После обеда приезжал из Москвы философ Лев Шестов и оставался до десяти часов вечера. Говорил он с Толстым у него в кабинете, наедине, очень долго, часа полтора.
– Поговорили так, как можно только вдвоем, а третий был бы излишен, – привел после Л.Н. английскую пословицу. Однако особенного впечатления гость на него, по-видимому, не произвел.
Сам Л.Н. после говорил про Шестова:
– Он не философ, а литератор.
У Шестова я тоже не заметил особенного удовольствия или душевного подъема после его разговора с Толстым.
– Разве можно в такой короткий срок обо всем переговорить? – ответил он мне на вопрос о том, какое впечатление произвел на него Толстой.
Одним словом, что называется, «не сошлись характерами».
Гуляя утром, Лев Николаевич разговаривал с каким-то крестьянином, зачем-то снял перчатки и забыл их на перилах веранды. Двое прохожих, нищих, заметили перчатки и принесли в дом.
Приехал из Тулы тамошний корреспондент «Русского слова», просидел в Ясной Поляне очень долго, но, бедный, не добыл почти никакого материала для писания, потому что Л.Н. не разговаривал с ним по нездоровью, да, я думаю, и по отсутствию тем для разговора.
Зайдя в «ремингтонную», Толстой говорил о Шестове:
– Одни думают для себя, другие думают для публики. Так он думает для публики.
И, по-моему, это чрезвычайно метко.
За завтраком рассказывал, что к нему приходил крестьянин жаловаться на ветеринарного врача, который будто бы стал лечить его корову тем, что намазал ее скипидаром, а она издохла. И вот крестьянин хотел искать убытки с ветеринара.
Поделиться книгой: