Время добрых дел. Рождественский рассказ

– Вы спрашивали про мотив… – начал он, глядя в окно. – Я справлялся о вас у разных людей. Что о вас только не говорили. Одни преклоняются перед вами, готовы отдать за ваши зелья всё состояние, другие имя ваше слышать не хотят. Говорят, вы всё придумали про себя. Вы придумали про мальчика?

– Нет. Зачем?

– Преступники часто втягивают в дело других людей. Но неважно. Мотив… Я всё равно ничего на знаю о вас. Я потратил всего час, и я уже знаю всё о Луиджи, об этом бессовестном перекупщике, старом и жадном торгаше, готовом ради денег на любую подлость. Да, мы, полицейские, имеем право говорить об убитых не только хорошее. Про Луиджи все люди говорят одно и тоже. Цветочница, одноглазый пьяница, пропивающий деньги жены в трактире, священник, все говорят ровно одно и тоже, даже его подельники. Про вас все говорят разное, – Шарль отошёл от окна и стал вглядываться в стеклянную дверцу старого шкафа с бумагами.

– Кто-то говорит хорошее?

– Да. Вы удивлены? – он обернулся.

– Меня мало знают здесь.

– А где вас знают?

– Я нигде не задерживаюсь надолго.

– Почему вы не такой, как все? – резко спросил помощник комиссара, но запал его быстро угас. – Впрочем, ваши ответы ничего о вас не говорят, кроме того, что вы не хотите, чтобы вас узнали поближе.

– Я сам стараюсь узнать людей ближе. Я ищу у них хорошие стороны.

– Но чаще к вам поворачиваются плохими… Верно?

– Люди часто кажутся не такими, какие они есть на самом деле. Внешне плохие люди поступают хорошо, а хорошие – плохо.

– Какой я на самом деле? – вдруг спросил Шарль. – Нет, не отвечайте, – тут же перебил он сам себя. – Вы ответите, и опять станет больше вопросов, чем ответов.

– Задавать правильные вопросы нужно, в них уже есть ответы.

– Какой вопрос задать, чтобы получить ответ, виновны вы или нет?

– Сколько преступлений совершено в ту ночь?

Помощник комиссара остановился и наклонил голову, будто рассматривал свои туфли.

– Я не понимаю, какой должен быть ответ. Одно, два, больше? – пожал плечами Шарль. – Погодите, совершено убийство, это вроде очевидно. Ещё кража денег. Взлом? Нет, взлома не было. Получается два. Это верный ответ?

– Не спешите с ответом, подумайте ещё над вопросом.

– Деньги пропали из запертой комнаты. Это легко объяснить, деньги он мог отдать вам, за зелье, за корешок, за вечную жизнь. Странно то, что вы оставались в доме до утра, имея возможность уйти. Это не похоже на преступника.

– Каждый преступник гораздо больше похож на порядочных людей, чем на других преступников.

– Да, пожалуй, – согласился он. – Ещё один вопрос, с вашего разрешения, – торопливо и как бы между делом добавил Шарль.

– Конечно.

– Что было в других предметах? Семечко, кольцо, шар.

– Ничего.

– Но люди верят, что…

– Спросите у людей, – странник перебил его. – Люди верят потому, что им страшно не верить. Вытащите вашу правую руку из кармана, – вдруг велел он.

Шарль вытащил кулак из кармана и разжал его над столом. Маленькое медное кольцо упало из его ладони на ворох бумаг.

* * *

Жозеф со знанием дела утрамбовывал табак в трубке, причмокивая губами.

– Почитал бы мне, что там пишешь, а то сидишь, молчишь, мочи нет, – ворчливо пробубнил он по своему обыкновению и чихнул.

– Я пишу, используя записи Шарля, вот только что дописал сцену допроса, – отвечал я, не отрываясь от письма.

– Много пишешь. Небось, два слова правды, две страницы выдумки.

– Вы же сами попросили меня написать, я делаю, как умею. Попросили бы Уго, он бы написал кратко.

– Уго болван и недоумок. Он и правду напишет так, что хуже неправды, – он снова чихнул. – Глянь, какое нынче небо? Не ждать ли опять дождя? Жара – плохо, дождь тоже не в радость.

– Погоду обещали холодную, ветреную на всю неделю, – процитировал я сводку. – Временами дожди. И местами.

– Какими местами? Да чихал я на твои сводки. В городе небось и на небо не взглянут, барометры понаставили, а толку чуть. Мой хребет погоду лучше показывает, чем их барометр.

* * *

Шарль снова неспешно ходил по кабинету, напряжённо думая о том, почему деньги пропали из запертой комнаты. Луиджи мог отдать деньги страннику за корень, но при обыске у него их не нашли, а ночью сойти по лестнице со второго этажа так, чтобы тебя не заметили, нельзя. Да и вообще глупо оставаться в доме, где наутро будет полиция и не замести следы в виде корня и стакана, которые ясно укажут на яд и его владельца. Странник для Шарля, равно как и всех остальных, был человеком непонятным, всё в нём составляло загадку, всё в нём не поддавалось обычной логике. Так что, следовало признать, преступление, совершенное таким человеком, тоже должно было выходить за рамки обычных, однообразных до скукоты дел. Но преступление это должно было отличаться в сторону большего совершенства плана и реализации, чего Шарль не наблюдал.

Нужно было искать другого преступника. А, ещё этот странный вопрос – сколько преступлений совершено. В этом что-то должно быть, думал Шарль. Какая разница, сколько преступлений совершил человек, отравивший старого негодяя и опустошивший его тайник? Или эти преступления совершили разные люди? Шарль на мгновение отвлёкся, когда в коридоре громко зазвучал чей-то голос, требующий справедливости, и эта мысль почти ускользнула из его памяти. Ему потребовалось большое усилие, чтобы снова выловить эту идею среди хаоса мыслей и предположений.

– Слышишь, ты как сюда попал? – спросил голос тихо.

Странник, задремавший за минуту до этого, проснулся. После паузы он ответил:

– Сюда попадают все одной дорогой. Выходят двумя.

Собеседник снял панаму со своего лица, чтобы ещё раз взглянуть на лицо странника.

– Умно. Как ты хочешь выйти? На волю ведь?

– Я хочу, чтобы правосудие всегда оставалось правосудием.

– Правосудия нынче не дождаться. Виновных оправдывают, а безвинных приговаривают. Жестокие времена…

– Жестокие, да не самые. Хуже, когда из слова «правосудие» уберут не только «право», но и «суд».

– Это как?

– Будет время, когда приговор будет вместо обвинения, казнь вместо суда, а кляп вместо последнего слова.

Собеседник сел и задумался.

– Не хочу я до таких времён дожить, – испуганно сказал он. – Страшные времена… Простите, я не знал, кто вы. Теперь я догадываюсь. Меня зовут Джованни. Я расскажу свою историю. Вы не против? Я бы хотел рассказать именно вам.

– У нас есть время до ужина. Я с удовольствием послушаю.

– Вы знали пекарню Антонино на углу перед зданием больницы Святого Георгия?

– Нет. Я не бывал там.

– Жаль. Я был там много раз, покупал булочки для моего хозяина. Неделю назад, на следующий день после дня всех святых, в доме пекаря, что возле пекарни, произошёл пожар. Вся семья Антонино благополучно избежала огня, только вот Лукреция, глупая женщина, взялась причитать, что сгорит всякое добро. Мату, помощник Антонино, бросился тогда в дом и стал выносить вещи, а Лукреция всё подсказывала ему, где что лежит, да обещала отблагодарить. А если не послушается – кричала, что уволит.

Джованни прервался и опустил голову, сжав губы в бессилии.

– И в очередной раз он не вернулся? – спросил странник.

– Да. Я его хорошо знал. С его дядей мы когда-то работали на шахтах. Мату – безотказный парень, вчерашний мальчишка, но такой умный. Он и должен был вырасти умным, у него не было другого выхода, потому что на него была вся надежда. Вся их семья – это больная мать, крохотная сестра и сам Мату, готовый терпеть вздорных хозяев ради скупой монеты и куска вчерашнего хлеба, который он приносил в семью.

– Что было потом?

– Его мать приходила к ним, просила дать ей немного денег из тех, которые они задолжали Мату, но они её прогнали. Прогоняла Лукреция, а трус Антонино заперся в кладовке, чтобы не видеть этого. Потом мне приснился сон, будто Антонино даёт ей много денег. Я проснулся и подумал, что должен воплотить этот сон в жизнь. Справедливость – это же не пустое слово в этой стране?

– Теперь понимаю, как вы попали сюда.

– Да, здесь не ценят справедливость, если она делается с применением хоть какой-нибудь силы. А главное, меня обвиняют во взломе, когда я ничего не ломал, и в краже, хотя я ничего не взял себе. Я тихо вошёл в пекарню ночью через дверь, у них очень слабая дверь, отсчитал обещанное, а утром отдал матери Мату всё до последней монеты. Разве можно меня судить за это?

Помощник комиссара и два сержанта стояли в дверях трактира. Младший Луиджи, которого ещё пять лет назад ласково называли Луиджино, и который мечтал о военной службе, рассматривал бумагу. Казалось, он хотел найти там ошибку, помарку, хотя бы кляксу, что угодно, лишь бы отложить обыск. Тщательный обыск всего трактира с прилегающими постройками. В последнюю очередь Луиджи хотел, чтобы полиция заглядывала во все комнаты и постройки. Главное, зачем понадобился обыск, если они уже схватили виновного, этого странного человека?

– Обеспечьте выполнение предписания, – Шарль устал ждать и резко оборвал затянувшееся молчание. Нового хозяина трактира отстранили и планомерный обыск начался с комнаты старого Луиджи наверху, неумолимо перемещаясь из комнаты в комнату по всему дому.

Молодой сержант с усиками и распахнутыми глазами нерешительно выдвигал ящики, озираясь то на Луиджи, то на Шарля, будто испрашивая у них разрешения на то, чтобы копаться в чужих вещах. Было видно, что на обыск Шарлю не дали опытного сержанта, и этот обыск был для него чуть ли не так же неприятен, как и для хозяев дома.

Шарль поначалу только руководил, указывая на вещи, которые нужно проверить особо тщательно, но, видя, что дело не продвигается быстро, сам стал выкидывать вещи из ящиков, вскрывать шкафы, простукивать стены и половицы. В кармане у него была маленькая книжка, знаменитая работа заслуженного криминалиста о том, как следует проводить хороший обыск. Шарль спешил применить свои знания на практике. Он запасся линейкой, которой измерял глубину ящиков и шкафов в надежде найти тайник. Он исследовал с лупой поверхность вещей, не нарушено ли пыльное запустение чьими-то пальцами, нажимающими на секретный кирпич. Если в таком доме был один тщательно скрываемый тайник, то почему не может быть второго? Этой семейке есть что прятать, думал Шарль, инспектируя кухню. На вертел была насажена целая туша свиньи, но огонь под ней не был зажжён. Здесь готовили обед, когда начался обыск? Не похоже, остальных признаков готовки не было. Шарль повернул свинью и обнаружил тяжелый тряпичный свёрток, спрятанный в ней. Подозвав других, он выложил свёрток на кухонный стол и стал медленно его разворачивать. В нём были золотые монеты. Не мало, но и не много. Не похоже на то, что он искал, очевидно, что их наскоро спрятали, пока Луиджи вчитывался в ордер. Может, их спрятали здесь, почти на виду, чтобы не искали дальше?

Обыск дошёл до комнаты, бывшей когда-то детской для Луиджино. Сейчас она не использовалась, но кое-какие вещи напоминали о том, какое детство было у сына трактирщика. Глобус с подпаленным пятном в индийском океане, часы в форме бригантины, теперь неработающие, деревянная лошадь, стоящая за шкафом и покрывшаяся бурой лохматой пылью за многие годы. Около лошади – сабля в ножнах, такой не было даже у Шарля, чья семья жила не в пример лучше трактирщика. На полу были заметны следы, возможно недавние. Вернее, Шарль заметил следы, потому что искал их. Следы вели к стене и оттуда же возвращались.

Глава 5. Время истины

– Вы невиновны, – выпалил Шарль, как только суровый сержант открыл дверь камеры. – Вы не-ви-нов-ны! – повторил он, сделав театральный жест рукой и открыл дверь ещё шире, будто бы в этом был какой-то смысл.

Странник, убрав руку с лица, встал и начал неторопливо собирать вещи. Шарль, который был более нетерпелив, начал помогать ему.

– Вы меня опять удивляете. Десять из десяти людей, побывавших здесь торопятся покинуть это страшное место как можно быстрее, а вы, кажется, не прочь остаться до обеда.

– Разве это страшное место? – возразил странник. – Здесь хотя бы ищут правду, страшнее, когда её не ищут вовсе.

– Почему вы не хотите расспросить меня, что произошло?

– В любом случае я должен поблагодарить вас. А дела решаются в двух случаях, когда подтверждается правда или опровергается ложь. Думаю, здесь второй случай.

– Вы опять правы. Вы опять чертовски правы. Как это у вас получается? Неважно. Вы свободный человек. И, мой вам совет, уезжайте первым же дилижансом куда глядят глаза, а лучше, куда хватит денег. Такой человек, как вы, для местной публики – загадка. И отгадывать вас, как вы уже убедились, никто не будет. Здесь простые, открытые, эмоциональные люди.

– Нет, у меня есть здесь ещё дела, я не могу уехать. Кроме того, я не тороплюсь бежать от неприятностей, особенно если знаю, что окружающие люди в них не виноваты или почти не виноваты.

– Разумно. Хотя и трудно.

Приготовившись уже уйти, странник посмотрел на Шарля и сказал:

– Впрочем, расскажите, как вы нашли настоящего убийцу и настоящего вора. Надеюсь, вы не будете наказывать того, кто взял деньги?

– Что вы. Во-первых, это не относится к делу, а во-вторых, я ему не судья. Постойте, вы знали, кто взял деньги?

– Да. Младший Луиджи. Точнее средний.

– Вы и это знаете… Ну тогда мне нечего вам рассказывать. Или, пожалуй, я начну, а вы дополните.

– С удовольствием.

– Началось с того, что у младшего Луиджи родился сын. Точнее, он родился ещё год назад, но узнал он об этом только недавно. Позвольте, мы немного прогуляемся? Не знаю как вы, но я неуютно себя чувствую в камере. Луиджи попросил денег у отца, старого трактирщика, но тот закатил скандал и велел больше никогда не заговаривать об этом. Он даже заявил, что не оставит ему ничего и отпишет всё своему брату, живущему в ста милях отсюда. Младший Луиджи страдал, ходил каждый день к своему сыну. Он даже обещал жениться на женщине, родившей ему ещё одного кареглазого, пухлощёкого Луиджи. Он соврал ей, будто бы отец не против их свадьбы, стоит только выбрать время и разобраться с делами. Не знаю, на что надеялся Луиджи, но тут прибываете вы. У старого Луиджи нюх на ценности, и он примечает ваши сокровища.

– В этот раз его нюх его подвёл, – заметил странник.

– Ещё как. Он решает выкрасть у вас ваши вещицы. Это первое преступление. Для этого он опаивает вас снотворным и ночью вскрывает вашу дверь. Это ещё два преступления.

– Одно. Моя дверь открылась без сопротивления, так что взлома не было.

– Не оправдывайте его, – засмеялся Шарль. – Он относит эти вещи кое-кому в городе, но тот человек ещё больший прохвост, чем наш Луиджи. Он подменяет корень на яд и велит выпить залпом настойку, как только трактирщик вернётся к себе. Луиджи так и делает, возвращается к утру и запирается в комнате, чтобы пересчитать деньги и принять живительную настойку. Но вместо вечной жизни на земле бедолага получает вечную жизнь на небе… Это четвёртое преступление. Но самое интересное. Когда утром младший Луиджи, новоиспеченный отец, видит деньги на столе перед отцом он понимает, что должен взять их для того, чтобы они не достались ни полиции, ни дяде. Так что он прячет эти деньги и только потом вызывает полицию. А главное, требует арестовать вас, как отравителя. Это ещё одно преступление.

– Живите, сколько хотите. Последние два месяца у меня всё равно не было постояльцев, мой дом старый, а в этих сырых комнатах даже здоровяк через неделю кашляет, как чахоточный – говорила Эва, показывая страннику комнаты, чисто прибранные, но бедные.

Её дом был на окраине деревни, в старой её части, отделенной от справных домов ручьем и острыми серыми скалами. Узкая, петляющая тропинка, проложенная здесь очень давно, могла привести обитателей этой части деревни прямо на берег, к пристани.

Эве не было ещё тридцати пяти, она была красива, но, казалось, она совершенно об этом не думала, держалась просто.

– Люди говорили, что у вас не бывает гостей. А родственники ваши не будут приезжать на лето?