Мухомор и грач

— Куда столько?

Мамед находит ещё три яйца, и мы варим их у костра. И вкусом они похожи на куриный желток. Затем пьём обжигающий кок-чай, и нам делается легче. А тут поднимается ветерок, и на горизонте показывается грозная, чёрная туча.

— Вот бы дождя сейчас! — говорю я.

Мальчик внимательно смотрит на тучу, которая занимает почти половину неба:

— Не будет дождя. Теперь до самой зимы не жди.

И вдруг сверкает молния, и скоро мы слышим раскаты грома. Зелёные стебли полыни, серебристый ковыль и жёлтый ячмень пригибаются под ветром. С гребня барханов летит песок и хрустит на зубах; верблюды вытягивают длинные шеи, принюхиваются. Туча гремит и подползает всё ближе и ближе.

Ещё молния, ещё удар грома, и я вижу в высоком чёрном небе косые полосы дождя, но не слышу падающих капель.

— Не дойдёт он до нас, — вздохнув, говорит Мамед.

Но туча уже над нами, в воздухе пахнет влагой. Я ложусь на спину, накрываюсь пиджаком и гляжу в небо.

Из тучи льёт дождь, полосы его дрожат над нами, вот-вот они окатят нас с головы до ног. Но на земле сухо. Дождь испаряется где-то над нашими головами и превращается в лёгкое бледное облачко. Я смотрю и не верю глазам.

Но из всего ливня, что бушует в небе над нашей стоянкой, лишь одна маленькая капля тихо падает мне на лицо. И пока я протягиваю руку, чтобы дотронуться до неё, она высыхает.

Затем в небе коромыслом повисает радуга. Ветерок прекращается. Мамед машет рукой и говорит:

— До самого ноября не увидим капли дождя. За лето ещё раза два-три покажется тучка, погремит и уйдёт. Пропадает где-то дождь, до земли не доходит…

Мы гасим костёр, снова кладём верблюдов на землю и усаживаемся. Качаемся вперёд и назад, как на качелях, и едем дальше в пески, на ферму.

Вокруг стоят притихшие травы. Их, как и нас, обманула эта гроза в пустыне.

Тельпек

Мягкий и ясный декабрьский вечер. Так тепло, будто вернулось бабье лето, когда с деревьев падают запоздалые осенние листья, а в воздухе летают серебряные паутинки.

Над Мургабом — голубое небо. От солнца золотится узкая равнина, скованная песками. Воздух прозрачен и чист, как вымытое стекло, и тишина кругом такая, что в ушах звенит колокольчик.

Под высоким берегом старого русла реки замечаю издали большую утиную стаю и подползаю к ней.

Боюсь засорить стволы ружья песком и осторожно опираюсь на руку, в которой зажато ружьё.

В ладонь впиваются острые иглы янтака, но я не обращаю внимания на боль. Ещё немного вперёд — я поднимусь и пошлю два заряда в плотную кучу птиц, которая крякает и плещется под берегом.

И вдруг слышу позади топот и злобное рычание.

Поворачиваю голову. Четыре белых пса топчутся на месте, повизгивают и готовятся к прыжку.

Вскакиваю под глухой шум утиных крыльев и вижу, что окружён собаками. Схватываю ружьё за стволы и начинаю крутиться, как карусель. Ложе ружья почти касается оскаленных морд с горящими злобой глазами. Вспоминаю, чему в детстве учил меня дед: надо снять шапку, взять её в зубы и на четвереньках прыгнуть навстречу собаке. Так и делаю.

Пёс, которому я угрожаю, отскакивает, поджав хвост; другие глядят на меня и умолкают.

Прыгаю, как лягушка, то к одной собаке, то к другой. Собаки усаживаются поодаль и поднимают ожесточённый лай.

Я встаю и кричу. Глухое эхо отзывается в камышах у реки и тонет в песках. Собаки срываются с мест и, как огромные белые шары, катятся ко мне под ноги.

Стреляю в воздух. Собаки отскакивают, но подбегают снова. Стреляю в землю между собаками. Среди дыма и пыли прыгает чёрный пыж, клочьями разлетается сухая трава. Собаки роют землю, по которой прошла дробь. Особенно свирепствует куцый пёс с жёлтой мордой и обожжённым правым боком. Он всё старается напасть на меня сзади.

Кричу, закладываю в стволы заряды с самой мелкой дробью и собираюсь стрелять в собаку, но на песчаном холме возникает высокая фигура в чёрной шапке и красном халате.

— Лежать! — громовым голосом кричит человек.

Собаки, не переставая повизгивать, застывают на месте. Я стою на крохотной площадке, окружённый четырьмя белыми собаками, вздыхаю с облегчением и жду человека.

— Испугался? — спрашивает он, показывая ослепительно белые зубы на молодом обветренном лице.

— Боялся, что придётся ранить собаку.

— Стрелять хотел?

— Ну, а что бы ты сделал на моём месте?

— Ясное дело, стрелять надо. От таких собак уйти нельзя, это правда. А ты куда шёл?

— В отару к Сары-Язу. Мне сказали, что он здесь близко.

— Так я и есть Сары-Яз! — И он протянул мне сильную загорелую руку. — Пойдём.

Я иду рядом с высоким туркменом и изредка поглядываю на орден, прикреплённый к его халату.

Поднимаемся на песчаный холм. Перед нами — чёрные, белые, коричневые овцы на жёлтых песках. Недавно прошли первые зимние дожди, снова начала оживать пустыня после знойного лета, и овцы выискивают редкую зазеленевшую травку.

Сары-Яз легко идёт по песку в мягких верблюжьих чукоях. Я еле поспеваю за ним в тяжёлых сапогах.

— Ну и ходок ты, Сары-Яз! С детства ходишь за стадом?

— С малых лет. Сколько вёрст прошёл здесь — и не сосчитаешь! Да и сейчас хожу в день тридцать километров. Хорошо, что собаки выручают, а то пришлось бы и того больше.

— Как «выручают»?

— Кормов у нас мало. Чтоб овца наелась, ей надо обойти за день до десяти гектаров. А у меня овец больше тысячи. Понимаешь?

Я ещё ничего не понимаю, но мы подходим к отаре, и разговор обрывается.

Нас встречает бородатый козёл с бубенчиком на шее. Это вожак. Такой вожак есть в каждом стаде. Двинется козёл в путь — и все овцы послушно пойдут за ним в поисках корма.

Мы садимся на кошму.

Мне хочется поскорей узнать, как выручают собаки чабана, как служат ему туркменские овчарки.

Но Сары-Яз не торопится. Он привык к молчаливому одиночеству в пустыне. Ему приятно, что новый знакомый посидит с ним подольше, поговорит по-больше.

Он достаёт из кармана пузырёк с зелёным табаком — на́сом — и закладывает щепотку за нижнюю губу. Сидит, жуёт табак, глядит, как садится солнце и как стадо овец, готовясь к ночлегу, сбивается тесной кучей вокруг вожака.

Тишина, покой. Лишь изредка слышно, как чихают овцы, как вздыхают собаки, уснувшие возле нас.

— Да, — говорит Сары-Яз, — выручают меня собаки. Они злы, но послушны и хорошо понимают хозяина. Круглый год они со мной. Бывает, вздохну я или затяну грустную песню, так они уставятся на меня, о чём-то думают, только сказать ничего не могут… Гей-ей! — крикнул он собакам.

Собаки замахали хвостами и подползли к нашим ногам.

— Вот сейчас отара ляжет отдыхать, собаки уйдут, окружат стадо и будут до утра стеречь его вместо меня. А я посплю немного под тёплой буркой.

— А не опасно?

— Нет. Если подойдёт к стаду чужой человек, они заставят его, как тебя, остаться на месте. А если волк сунется, то живым ему не уйти. Каждая собака одолеет его, а если вчетвером возьмутся, то и головы волчьей не найдёшь.

Сары-Яз умолкает и снова достаёт пузырёк с насом. Я закуриваю и с уважением смотрю на псов.

Бородатый козёл, позвякивая бубенчиком, медленно приближается к нам.

— Тоже хороший помощник, — говорит Сары-Яз, показывая на козла. — Но, когда он ведёт стадо, — бывает, что часть овец задерживается на старом пастбище. Покажешь на них собакам — они подгонят отставших к отаре. Порычат, подтолкнут овец грудью, а то и куснут раз-другой за курдюк, чтоб скорей бежали. Вот мне и приходится ходить меньше. А если овца останется на старом выпасе — заболеет, например, — собака ляжет рядом с ней и будет дожидаться меня. Вот какие они у меня работники!

Сары-Яз громко щёлкает языком. Куцая собака с рыжей мордой встаёт, потягивается и кладёт голову к нему на колени.

— А вот эта — очень хорошая собака, — говорит чабан. — Седьмой год ходит за стадом. Не сменяю её и на пару верблюдов. Щенком похожа была на белую пушистую папаху, и прозвал я её Тельпек — по-вашему «шапка».

Собака, услыхав своё имя, лезет целоваться.

— Об этой собаке всю ночь рассказывать можно. Нынешним летом начался пожар в песках. Трава повысохла и вспыхнула, как солома. Подул ветер. Чувствую — запахло гарью. Смотрю — серый столб дыма поднялся к небу, пламя выше кибитки, и всё это летит в мою сторону.

Схватил я козла, крикнул и побежал от огня; отара — за мной. «Вырвусь!» — думаю. Да не тут-то было: ветер переменился — и за мной! Гляжу назад — бросает меня то в жар, то в холод. Укрыться негде, кругом как на ладони, а надо, чтобы ни одна овца не пропала. А огонь всё ближе: пламя вот-вот догонит отару, и куда ни кинусь — огонь и дым, солнца не видно.

Подстегнул я козла, направил его к реке, а сам с собаками бросился навстречу пожару. Овцы шарахаются из стороны в сторону, собаки трясут головами от дыма, языки наружу, гонят отару за козлом. Я хватаю то одну овцу, то другую, толкаю их, а сам чуть не плачу от горя.

Всё же вырвался к реке. Перегнал отару через Мургаб, переплыл реку как есть, в халате. Смотрю — нет Тельпека.

Кинулся опять в воду, выплыл, выбегаю на бугор и вон там, — Сары-Яз показал рукой в ту сторону, где пески ещё были черны от гари и пепла, — вижу: идёт мой Тельпек, тащит овцу за загривок. У овцы ноги опалены, а у собаки — правый бок. Глядит на меня красными глазами и виновато так коротким хвостом машет. Это он говорит мне: «Не надо было ложиться рядом с овцой. Взвалить бы её сразу на плечи — и к тебе, хозяин! А я стал стеречь её, вот и пострадал немного».

Три дня прохворал Тельпек, а теперь, как видишь, здоров. Такой собаке и цены нет!..

Стало темнеть. Я решил остаться на ночлег у Сары-Яза. Собаки ушли стеречь стадо и не слыхали, как мы долго хвалили их за то, что они такие преданные нам друзья.

Мурка

Рано утром Мурке сделали гнездо в старом решете под лавкой.

А когда Валя вернулась из школы, на мягкой подстилке в этом гнезде лежал рядом с Муркой и вздрагивал во сне слепой серый котёнок с белым пятном на шее.

Его прозвали Мурзиком.

Через неделю он стал смотреть, а потом и мурлыкать, тихо, со скрипом, словно в носу у него поместился хриплый пищик.

Валя вынула его из гнезда и поставила на пол. Раскинув лапки и обнюхивая половицы, Мурзик сделал первый робкий шаг и вскинул тонкий мохнатый хвостик.

Мурка заволновалась и не сводила глаз с Мурзика, когда Валя стала таскать перед его носом бумажку, привязанную к нитке. А маленький Мурзик склонял голову набок, растягивался на полу, прыгал, но бумажка уже была далеко и снова подразнивала его, шурша и перекатываясь, как живая.

Долго он бегал, пока не устал и не развалился возле Мурки.

Игра закончилась. И Мурка успокоилась. Она облизала Мурзика шершавым розовым языком и замурлыкала. Она довольно щурила раскосые глаза и, может быть, думала, что Мурзику ещё рано гоняться за такой шустрой бумажкой.

Однажды Валя пришла из школы и не нашла ни Мурзика, ни Мурки.

— Да где же они? — с тревогой спросила она у мамы.

— Была тётя Нина с соболиной фермы и унесла их с собой.

— Зачем же ты отдала?

— Так нужно, доченька: заболела у них соболюшка и малыши остались без молока. Мурка их кормить будет. А в воскресенье мы пойдём к ней в гости.

В свободные часы Валя помогала маме на огороде и всё поглядывала на большой белый дом, куда унесли котёнка и Мурку. «Как там Мурзик живёт? Не загрызли бы его соболи!» — думала девочка.

Мама сдержала слово: в воскресенье утром она повела Валю в соболиный питомник. Тётя Нина встретила их приветливо и показала им ферму.

В длинных низеньких домиках, огороженных сетками из проволоки, быстро бегали, иногда и проносились по воздуху тёмные зверьки в шелковистых шубках. Валя в испуге прижалась к маме, когда один соболь стал сердито уркать, уставясь на неё блестящими чёрными глазами.

Тётя Нина открыла крышку одного из домиков, где жили соболи, приподняла Валю за локти.