Книга Длинного Солнца

— Да, для этого нужно много денег.

Из-за стены комнаты послышался негромкий скрип, за которым последовал приглушенный удар. Прежде чем дверь открылась, Шелк сообразил, что кто-то поднял и отвел в сторону наружную задвижку. Едва не упав, он скользнул через подоконник и припал к крыше, а окно Мукор бесшумно закрылось над его головой.

Мысленно вознося положенные хвалы Сфингс (рассвет ее дня должен был вот-вот наступить; по меньшей мере он так чувствовал), он ждал, прислушиваясь. Из комнаты Мукор не доносились звуки голосов, хотя он и услышал что-то, похожее на удар. Когда он наконец встал и внимательно посмотрел через стекло, то ничего не увидел.

Панели, которые Лев поднял головой, легко уступили пальцам Шелка; когда они поднялись, влажные и ароматные испарения теплицы вторглись в сухое тепло крыши. Шелк подумал о том, что теперь будет совсем просто — намного проще, чем он думал — войти в теплицу сверху, и что эти деревья без труда выдержали немалый вес Льва.

Кончики пальцев Шелка описывали медленные круги по щеке, пока он обдумывал, что делать дальше. Трудность в том, что Кровь, если верить Мукор, спит в другом флигеле. Для того чтобы попасть туда, ему придется пересечь всю виллу с юга на север, пройдя через незнакомые помещения. Там вполне может быть яркий свет, а еще есть вооруженные охранники, одного из которых он видел в стекле Гагарки, люди на ховербайках, слуги Крови и гости Крови.

С сожалением Шелк опустил подвижную часть купола, подобрал веревку из конского волоса и отвязал ее от грубого сука, который так хорошо послужил ему. Мерлоны, венчающие крышу южного флигеля, не имели режущих краев, и петля не произведет опасного шума. Он три раза промахнулся, прежде чем петля захватила мерлон. Шелк с опаской потянул; мерлон казался жестким, как столб; вытерев руки об одежду, он полез вверх.

Едва он добрался до крыши и убрал петлю, как призрачный голос Мукор проговорил, казалось, в самое ухо. Сначала он не смог разобрать слова, потом:

— …птицы. Берегись белоголового.

— Мукор?

Никакого ответа. Шелк выглянул за мерлоны как раз вовремя, чтобы увидеть, как окно закрывается.

Крыша флигеля, раз в двадцать больше крыши оранжереи, не имела купола, и в действительности представляла собой широкую и исключительно длинную просмоленную поверхность, слегка скошенную к югу. За парапетом ее северного конца горделивые каменные дымоходы основного здания, тянущиеся вверх под мерцающим небосветом, казались мертвенно-бледными часовыми. С тех пор как Шелк приехал в мантейон на Солнечной улице, он не раз наслаждался оживленными разговорами с трубочистами и узнал (помимо всего другого), что дымоходы больших домов часто делают достаточно широкими, чтобы дать возможность трубочистам чистить и чинить их, а некоторые даже имеют для этого внутренние ступеньки.

Медленно и держась поближе к середине, чтобы его не могли увидеть с земли, Шелк прошелся по крыше. Подойдя достаточно близко к краю, он увидел, что крутая крыша главного здания была покрыта черепицей, а не просмолена. Сейчас были четко видны высокие дымовые трубы: пять, причем четыре казались совершенно одинаковыми. Однако пятая — почти самая далекая от него — могла похвастаться колпаком почти вдвое выше, чем у остальных, высоким и несколько бесформенным, с бледным флероном. Какое-то мгновение Шелк с тревогой спрашивал себя, не тот ли это «белоголовый», о котором его предостерегала Мукор, и решил проверить эту трубу только в том случае, если не сможет проникнуть ни в одну из других.

Потом его внимание привлекла другая, более значимая деталь. За третьей дымовой трубой был отчетливо виден уголок какого-то темного низкого выступа, чей угловатый контур резко контрастировал с округлыми черепицами, и который возвышался над ними примерно на кубит. Шелк передвинулся на пару шагов влево, чтобы лучше рассмотреть выступ.

Люк, вне всякого сомнения; и Шелк прошептал благодарственную молитву неведомому богу, поколение назад сделавшему так, чтобы в план крыши включили люк, который он может использовать сейчас.

Накинув веревку на мерлон, он легко добрался до черепицы и вытянул за собой веревку. Внешний на самом деле предупредил его, что помощи не будет; тем не менее на его сторону безусловно встал другой бог. Какое-то мгновение Шелк счастливо пытался понять, кто это может быть. Возможно, Сцилла, которая не хотела, чтобы ее город потерял мантейон. Или мрачная и прожорливая Фэа, правившая сегодняшним днем. Или Молпа, потому что… нет, Тартар, ну конечно. Тартар, покровитель воров любого сорта, и он пламенно молился Тартару (как он сейчас припомнил), когда был еще за стеной Крови. Более того, черный — цвет Тартара; все авгуры и сивиллы носят его, чтобы они могли — метафорически, если не буквально — незамеченными красться между богами и подслушивать их намерения. И не только он сам одет полностью в черное, но и та просмоленная крыша, с которой он только что спустился, тоже была черной.

— О Ужасный Тартар, я всегда буду благодарить тебя и молиться тебе. А теперь сделай так, чтобы он не был закрыт, о Тартар! Но, закрыт он или нет, я клянусь, что черная овца будет твоей. — Вспомнив таверну, в которой он встретил Гагарку, он добавил с невероятной расточительностью: — И еще черный петух.

Тем не менее, сказал он себе, простая логика подсказывает, что люк находится на том месте, где и должен находиться. Черепицы могут сломаться — и несомненно ломались достаточно часто во время жестоких ливней с градом, с которых последние несколько лет начиналась каждая зима; каждую сломанную черепицу необходимо заменить. И люк, который дает доступ на крышу с чердака виллы, намного удобнее (и намного безопаснее), чем приставная лестница длиной в семьдесят кубитов. Кроме того, лестница такого размера потребует целую команду рабочих, которые будут держать ее на месте.

Шелк попытался пойти быстрее по неустойчивым черепицам, но каждый шаг по их глазурованной, выпуклой и неустойчивой поверхности давался с трудом. Плитки дважды трескались под его нетерпеливыми ногами, и он неожиданно поскользнулся и упал, когда почти добрался до люка; Шелк едва не покатился вниз, но сумел ухватиться за грубую кладку третьей дымовой трубы.

Успокаивало только то, что эту крышу, как и крыши флигелей и оранжереи, окружали декоративные зубцы. Если бы не труба, он бы ударился о них со всей силой; как хорошо, что он сумел этого избежать. Его бы как следует тряхануло и он бы поранился; что еще хуже, шум удара мог бы услышать кто-нибудь внутри виллы. Но все-таки, несмотря на унизительное падение, он бы не свалился с крыши и не разбился бы насмерть. Эти благословенные зубцы (которые так помогали ему с того времени, когда он спрыгнул со стены и промчался через лужайку) были, как он сейчас вспомнил, одним из общепризнанных символов при изображении Сфингс, богини-львицы войны; и Львом звали рогатого кота Мукор — то самое животное, которое она назвала своей рысью и пообещала, что оно не нападет на него. Если принять все это во внимание, кто смог бы отрицать, что Жестокая Сфингс тоже покровительствует ему?

Восстановив дыхание, Шелк осторожно отошел от трубы. Здесь, на пядь от носка правого ботинка, лежало то, на чем он поскользнулся — пятно на землисто-красной поверхности крыши. Он остановился и подобрал его.

Клочок грубой кожи какого-то животного, неровный лоскут размером с носовой платок, с одной стороны все еще покрытый жесткими волосами, а с другой скользкий от гниющего мяса и протухшего жира, вонявший разложением. Шелк с отвращением выбросил его.

Крышка люка легко пошла вверх; под ней оказалась крутая винтовая лестница с железными ступеньками. Более привычная лестница, безусловно ведущая на верхний этаж главного здания виллы, начиналась в нескольких шагах от основания железной. Он на мгновение замер и посмотрел на нее, смакуя свой триумф.

Свою веревку, которую он неаккуратно свернул и нес в руке, он уронил, когда поскользнулся. Шелк подобрал ее и обвязал вокруг пояса под одеждой, как и тогда, когда вышел этим вечером из мантейона. Вполне может быть, напомнил он себе, что она понадобится опять. Тем не менее он чувствовал себя так же, как во время последнего года в схоле, когда осознал, что этот год будет легче, чем прошлый, — его преподаватели не слишком горели желанием завалить его после того, как он так долго проучился; более того, ему не дали бы провалить экзамены, если бы только он не перестал учиться. Вся вилла лежала перед ним, совершенно открытая, и он примерно знал, где находится спальня Крови. Для того чтобы выполнить поручение Внешнего, ему осталось только найти ее и прятаться в ней, пока не появится Кровь. Вот тогда, сказал он себе с радостным ощущением добродетели, он использует все возможные доводы и победит, если доводы сработают; а если нет…

А если нет, это будет вина Крови, не его. Те, кто противится воле богов, даже такого младшего бога, как Внешний, обречены страдать.

Шелк просовывал длинную ручку топорика за веревку, обмотанную вокруг пояса, когда услышал мягкий удар за своей спиной. Уронив крышку люка, он обернулся. Огромная птица, подпрыгнув выше человеческого роста, взмахнула бесформенными крыльями, завизжала как дюжина бесов и изогнутым клювом атаковала его глаза.

Инстинктивно он бросился спиной на крышку люка и брыкнулся. Левая нога ударила белоголового хищника прямо в тело, но не замедлила его атаки. Широкие крылья громоподобно хлопали, когда он ринулся вслед за покатившимся вниз Шелком.

Каким-то чудом он перехватил покрытую пухом шею птицы; но суставы крыльев были крепче, чем костяшки человеческих пальцев, и их направляли мускулы более сильные, чем у любого силача. Суставы безжалостно били по нему, пока они оба катились вниз.

Кромка амбразуры между двумя мерлонами ударила его в спину как клин. Стараясь удержать жестокий клюв подальше от лица и глаз, он высвободил топорик; сустав ударил в его предплечье как молот, и топорик упал вниз, на каменную мостовую террасы.

Кисть другого крыла ударила его в висок, и вот тогда мир показал свою настоящую природу, иллюзорную: он сузился до искусной блестящей миниатюры, которую Шелк изо всех сил пытался оттолкнуть от себя, пока та не погасла.

Глава шестая

Новое оружие

Весь виток плыл под летящим затуманенным взглядом Шелка — горы и равнины, джунгли и сухие кустарники, саванна и пампасы. Игрушка сотен бесполезных ветров, сильно избитый, но живой, он плыл над всеми ними, ошеломленный высотой и скоростью; грозовое облако слегка подтолкнуло его плечи, одинокий летун в шести десятках лиг под ним промчался как гигантская стрекоза с кружевными крыльями.

Черная стрекоза, исчезнувшая в еще более черном облаке, в далеких голосах и запахе падали…

Шелк задохнулся в собственной рвоте и сплюнул; ужас, поднимавшийся от крутящейся сцены, вцепился в него, как сокол, его ледяные когти впились в его тело. Он моргнул, и в этот единственный миг весь виток перевернулся, как поваленная ветром корзина или брошенный волной бочонок. Дрейфующие небоземли оказались вверху, а твердая неровная поверхность, на которой он лежал, внизу. Голова пульсировала и кружилась, рука и обе ноги горели.

Он сел.

Рот был полон мокрой противной слизи, черная сутана полиняла и ужасно воняла. Он неловко обтерся онемевшими руками, вытер их о сутану и опять сплюнул. Серый камень зубца впился в его левое плечо. Птицу, с которой он сражался, «белоголового», о котором его предупреждала Мукор, нигде не было видно.

Или возможно, подумал он, эта ужасная птица ему померещилась. Он встал, покачнулся и упал на колени.

Глаза закрылись сами собой. Он видел все это во сне, его измученное сознание корчилось среди ночных кошмаров — ужасная птица, рогатые твари с обжигающими взглядами, несчастная сумасшедшая девушка, его черная веревка, опять и опять безрассудно тянущаяся к новым высотам, молчаливый лес, здоровенный грабитель с нанятыми ослами и мертвый человек, распростертый под низко висящим раскачивающимся лампионом. Но он проснулся, наконец-то проснулся, и ночь прошла — проснулся и стоит на коленях в собственной кровати на Солнечной улице. Сейчас тенеподъем и сегодня сфингсдень; он уже должен петь утреннюю молитву Пронзающей Сфингс.

— О, божественная леди мечей, собирающихся армий, сабель…

Его тошнило, он упал вперед, руки уперлись в теплые округлые черепицы.

Во второй раз он поступит умнее и не будет пытаться вставать, пока не поймет, что сможет не упасть. Пока он, дрожа, лежал за зубцами, рассвет растаял и погас. Вокруг него опять сомкнулась ночь фэадня — бесконечная ночь, которая еще не кончилась и, может быть, не кончится никогда. Дождь, подумал он, может вымыть его и привести мысли в порядок, и он стал молиться о дожде, главным образом Фэа и Пасу, но и Сцилле тоже; он вспомнил, как много людей (лучших, чем он) подобно ему заклинали богов и по более важным причинам: сколько времени они молились, предлагая маленькие жертвы (все, что могли), умывая изображения Великого Паса во фруктовых садах рядом с умирающими деревьями и в полях посреди чахлой пшеницы?

Ни дождя, ни даже грома.

Издалека прилетели возбужденные голоса; он поймал имя Гиеракса, повторяемое опять и опять. Кто-то умер.

— Гиеракс, — ответил Перо неделю или две назад в палестре, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, связанное со знакомым именем бога Смерти. — Гиеракс прямо посреди.

— Посреди сыновей Паса и Ехидны, Перо? Или всех их детей?

— Всей семьи, патера. В ней только два мальчика. — Перо тоже был одним из двух братьев. — Гиеракс и Тартар.

Перо боязливо ждал исправления, но он, патера Шелк, улыбнулся и кивнул.

— Тартар — самый старший, Гиеракс — самый младший, — продолжал ободренный Перо.

Указка майтеры коснулась ее пюпитра.

— Просто старший, Перо. И младший. Как ты уже сказал, их всего два.

— Гиеракс… — сказал кто-то далеко внизу по ту сторону зубчатой стены.

Шелк встал. Голова все еще пульсировала, ноги окостенели; но он чувствовал, что больше не будет рыгать. Дымовые трубы (сейчас они все выглядели одинаковыми) и манящий люк казались бесконечно далекими. Все еще ошеломленный и покачивающийся, он обеими руками обнял мерлон и выглянул за стену. Равнодушно, как будто у кого-то другого, он заметил, что из предплечья правой руки на серые камни сочится кровь.

Кубитов на сорок ниже трое мужчин и две женщины стояли кружком на террасе, глядя вниз на что-то. Шелк глядел по меньшей мере медленные полминуты, но так и не понял, на что. Пришла третья женщина, оттолкнула одного из них и тут же с отвращением отвернулась. Они все о чем-то говорили, пока не появился один из вооруженных охранников с лампой.

На серых плитах лежал белоголовый; сейчас он казался меньше, чем представлял себе Шелк, его неровные крылья были наполовину раскинуты, и длинная белая шея согнута под неестественным углом. Он его убил. Или, скорее, белоголовый убил себя.

Один из мужчин, стоявших вокруг мертвой птицы, посмотрел вверх, увидел Шелка, глядевшего на них, указал на него пальцем и крикнул что-то такое, чего Шелк не смог понять. Шелк помахал ему рукой («Слишком поздно», — со страхом подумал он), как будто был одним из слуг, и пошел вверх по крутому скату крыши.

Люк открылся в темный высокий чердак, который он уже мимоходом видел раньше, наполовину заполненный старой мебелью и расколотыми ящиками; повсюду висела паутина. Как только под его ногами приглушенно лязгнула первая железная ступенька, зажглись тусклые огоньки, и он едва не свалился со второй, когда они погасли. Очень многообещающее место, в котором можно спрятаться, но, без сомнения, его обыщут первым, если человек с террасы поднимет тревогу. Спустившись по винтовой лестнице, Шелк, с сожалением, отказался от этой идеи и быстро подошел к широкой деревянной лестнице, по которой сбежал на верхний этаж главного здания виллы.

Узкая, прикрытая гобеленом дверь привела его в широкий, роскошно обставленный коридор; недалеко от Шелка начиналась лестница с перилами, по которой плыли вверх культурные голоса. Толстый человек в строгом вечернем костюме сидел в обтянутом красным бархатом позолоченном кресле, стоящем в нескольких шагах от верхней площадки лестницы. Положив руки на стол из красного дерева, а голову на руки, он сладко спал; когда Шелк проходил мимо, толстяк негромко всхрапнул, дернулся, очнулся ото сна, непонимающе посмотрел на черную сутану Шелка и опять опустил голову на руки.

Покрытая толстым ковром широкая лестница неторопливо спускалась в роскошный зал приемов, в котором стояли пять мужчин, одетые как спящий толстяк, и оживленно разговаривали. Некоторые держали высокие бокалы, и никто не казался взволнованным. Недалеко от них зал заканчивался широкой двойной дверью, сейчас открытой; сама теплая осенняя ночь явилась на прием и, как небосвет, повисла в воздухе. Шелк решил, что, вне всяких сомнений, это и есть главный вход в виллу, а портик, который он изучал со стены, находится с другой стороны; и действительно, когда он обследовал сцену внизу, — не перегибаясь через балюстраду (достаточно того, что он так глупо перегнулся через стену, разглядывая мертвое тело белоголового), а с противоположной стороны коридора, прижавшись спиной к обнаженной статуе какой-то низшей богини размером в полтора человеческого роста, — он смог различить призрачные очертания колонн.

Пока он смотрел в открытую дверь, перед его внутренним взглядом появился, незваный, знакомый алтарь мантейона, увенчанный жертвенным огнем: алтарь, дом авгура, палестра, тенистая беседка, в которой он иногда слишком долго болтал с майтерой Мрамор. Что будет, если он с важным видом спустится по лестнице? Пройдет через холл, кивнет и улыбнется всем, кто посмотрит на него. Остановит ли его кто-нибудь из них или позовет охрану? Скорее всего, нет.

Горячая кровь сочилась из его правой руки, смачивала пальцы и капала на дорогой ковер Крови. Тряхнув головой, Шелк быстро прошел мимо лестницы и сел на парное красное кресло на другой стороне. Пока рука кровоточит, его можно выследить по кровавой дорожке, спускающейся по винтовой лестнице с крыши, потом по лестнице с чердака и идущей вдоль коридора.

Расстегнув сутану, он ухватился зубами за подкладку туники и оторвал полосу.

А нельзя ли использовать кровяную дорожку как преимущество? Шелк встал и быстро пошел вдоль коридора, согнув запястье и сжав правую руку в кулак, чтобы увеличить кровотечение; спустившись в южный флигель по короткой лестнице, он на мгновение остановился, перевязал рану куском материи и затянул узел зубами, как сделал Мурсак, великан из «Петуха». Убедившись, что повязка не спадет, он вернулся по своим следам, прошел мимо кресла, на котором сидел, миновал верхнюю площадку главной лестницы, спящего толстяка и узкую, прикрытую гобеленом дверь, ведущую наверх. Здесь, за парными изображениями младших божеств, Ганимедии и Ганимеда, широкие, редко расположенные двери чередовались с зеркалами в роскошных рамах и амфорами, наполненными оранжерейными розами.

Как только Шелк подошел ко входу в северный флигель, из-под арки в конце коридора появился офицер в форме гвардейца. Дверь рядом с Шелком была наполовину открыта; он шагнул внутрь и тихо закрыл ее за собой.

Он оказался в пятиугольной гостиной без окон, мебель которой была отделана золотом и слоновой костью. Какое-то время он выжидал, прижав спиной дверь в коридор и прислушиваясь; в эту ночь он прислушивался слишком часто. Ничего не услышав, он прошел по толстому ковру и открыл одну из инкрустированных слоновой костью дверей гостиной.

Это был будуар, большой и даже еще более странный по форме. Несколько платяных шкафов, два стула и довольно безвкусная рака Киприды, чье дымящееся кадило наполняло комнату сладким запахом ладана; белый туалетный столик стоял перед стеклом, которое вспыхнуло жемчужным светом, как только он вошел. Шелк захлопнул за собой дверь, и в стекле затанцевал цветовой вихрь. Он упал на колени.

— Сэр?

Посмотрев вверх, Шелк увидел в стекле только серое лицо монитора. Он начертил в воздухе знак сложения.

— Разве ты не бог? Я видел…

— Я не бог, сэр, просто монитор этого терминала. Чем я могу послужить вам, сэр? Не хотите ли вы оценить ваш улучшенный цифровой образ?

Смутившись, Шелк встал.

— Нет. Я… Нет, благодарю тебя. — Он постарался вспомнить, как Гагарка обращался к монитору своего стекла. — Я бы хотел поговорить с другом, если тебя это не затруднит, сын мой. — А вот этого Гагарка точно не говорил.

Кажется, плавающее лицо кивнуло.

— Пожалуйста, имя друга? Я попытаюсь.

— Гагарка.

— И этот Гагарка живет?..

— В Орилле. Ты знаешь, где это?

— Конечно, сэр. Однако… там живут пятьдесят четыре человека с таким именем. Вы можете назвать улицу?

— Нет, боюсь, что понятия не имею. — Внезапно ослабев, Шелк взял от туалетного столика чем-то выпачканный маленький стул и сел. — Прошу прощения, что так затруднил тебя. Но если ты…

— В Орилле есть Гагарка, с которым мой господин разговаривал несколько раз, — прервал его монитор. — Нет сомнения, что это именно тот Гагарка, который вам нужен. Сейчас я попытаюсь узнать, где он находится в данный момент.

— Нет, — сказал Шелк. — Этот Гагарка живет в чем-то похожем на лавку. Так что, я полагаю, улица должна быть торговой, неподалеку много лавок и все такое. Или, по меньшей мере, на той улице они были. — Вспомнив ее, он вспомнил и грохот повозок. — Улица вымощена булыжником. Это поможет?

— Да. Это тот самый Гагарка, с которым общается мой господин, сэр. Давайте посмотрим, дома ли он.

Лицо на мониторе растаяло, сменившись смятой кроватью и ведром с помоями. Вскоре изображение распухло и исказилось, став странно округлым. Шелк увидел тяжелый деревянный стул, с которого он исповедовал Гагарку и рядом с которым стоял на коленях, когда Гагарка исповедовал его. Каким-то образом он приободрился, узнав, что стул еще там.

— Боюсь, что Гагарка недоступен, сэр. Могу ли я оставить сообщение своему подобию?

— Я… да. — Шелк потер щеку. — Попроси его, пожалуйста, сказать Гагарке, что я очень высоко ценю его помощь и, если со мной ничего не случится, я с огромным удовольствием расскажу майтере Мята, насколько он добр. И еще скажи ему, что пока я совершил, по его требованию, только один похвальный поступок, в то время как наказание, которое он наложил на меня, должно включать два или три — два, по меньшей мере. Попроси его дать мне знать, что еще я должен сделать. — И тут, слишком поздно, Шелк сообразил, что Гагарка просил не упоминать его имени симпатичному юноше, который говорил через стекло Крови. — Итак, сын мой. Ты упоминал своего господина. Кто он?

— Кровь, сэр. Ваш хозяин.

— Понимаю. Не оказался ли я, случайно, в его личных покоях?

— Нет, сэр. Это комнаты моей хозяйки.

— Расскажешь ли ты Крови о сообщении, которое я оставил для… для человека, который живет в Орилле?

Монитор серьезно кивнул:

— Конечно, сэр, если он спросит.

— Понимаю. — Шелка затошнило от предчувствия неудачи. — Тогда, пожалуйста, скажи Гагарке, где я был, когда пытался поговорить с ним, и попроси его быть настороже.

— Я сделаю, сэр. Это все?

Шелк охватил руками голову.

— Да. Благодарю тебя. Нет. — Он выпрямился. — Мне нужно место, где я могу спрятаться, хорошее место, и оружие.

— Если я могу сказать так, сэр, — заметил монитор, — больше всего вам требуется подходящая одежда. При всем уважении, сэр, вы уже намочили наш ковер.

Подняв правую руку, Шелк увидел, что это правда; кровь уже пропитала насквозь полоску черной материи, которую он оторвал от туники несколько минут назад. Багровые ручейки текли к его локтю.

— Обратите внимание, сэр, что у этой комнаты есть двое дверей, не считая той, через которую вы вошли. Та, что слева от вас, ведет в бальнеум[38]. Мне кажется, что хозяйка держит там медицинские препараты. Как то…

Шелк встал так быстро, что опрокинул стул. Ничего больше не слыша, он бросился в левую дверь.

Бальнеум оказался больше, чем он себе представлял, с нефритовой ванной, более чем достаточной для обнаженной богини с верхней площадки лестницы, и с отдельным туалетом. В солидных размеров застекленном шкафчике стояло потрясающее количество бутылок с самыми разными средствами, в том числе кувшин с фиолетовым бальзамом, в котором Шелк узнал популярный антисептик, сверток марли и тампоны самых разных размеров. При помощи маленьких ножниц он срезал пропитанную кровью повязку; потом намазал фиолетовым бальзамом рваную рану, которую клюв белоголового оставил на предплечье, и на этот раз наложил повязку получше. С сожалением осмотрев испорченную тунику, он обнаружил, что когти птицы разорвали ее на груди и животе. Он испытал почти облегчение, когда, промывая и смазывая бальзамом длинные кровавые царапины, мог использовать обе руки.