Книга Длинного Солнца

Книга Длинного Солнца

Вместо предисловия

«Длинное солнце» и «Короткое солнце» — на самом деле семь книг, входящих в «Солярный» цикл, или, как его еще называют — «Брийя». «Книга Длинного солнца» (Book of he Long Sun) состоит из четырех романов — «Ночная сторона Длинного солнца» (Nightside the Long Sun), «Озеро Длинного солнца» (Lake of the Long Sun), Кальде Длинного солнца (Calde of the Long Sun) и «Исход с Длинного солнца» (Exodus from the Long Sun). В свою очередь, Книга Короткого солнца состоит из трех романов — «На водах Голубой» (On Blue's Waters), «В джунглях Зеленой» (In Green's Jungle) и «Возвращение в Виток» (Return to the Whorl). Героем первой части является патера Силк — священнослужитель политеистического культа богов и богинь «Витка», второй — ученик его палаэстры и друг — Хорн. Действие романов начинается в той же вселенной — Брийя — что и действие пенталогии «Книга Нового солнца», за 10–15 лет до рождения Северьяна, героя «Нового солнца».

Сюжет первой части — Книги Длинного солнца — разворачивается внутри гигантского космического «корабля поколений» (generation ship) «Виток» (официально — Starcrosser Whorl — Межвездный корабль Виток), вторая часть — «Короткое солнце» уже захватывает не только Виток, но и Зеленую и Голубую (планеты звезды, вокруг которой вращается Виток), а также мир Нового солнца — древней Земли. Джин Вулф — большой любитель «игры слов», поэтому «Виток» — это не только название космического корабля, но и указание на то, что сила тяжести на нем генерируется за счет вращения (центробежной силы), а также «Витком» герои произведения называют любой мир, в который попадают (см. созвучие world/whorl), таким образом, имя собственное становится нарицательным, точно так же, как с было Метро и Ксероксом…

Идея космического «корабля поколений» — т.е. такого корабля, срок путешествия которого от планеты к планете исчисляется десятками и сотнями лет, в котором образуется своя уникальная культура, одно поколение сменяет другое и уже забывает как о цели путешествия, так и о том, что за пределами стен существует остальная Вселенная. Пожалуй, первым, кто достаточно подробно описал такое общество, был Р.Э. Хайнлайн в «Пасынках вселенной» (хотя еще до него в 1940 году это сделал Дон Уилсон в «The Voyage That Lasted 600 Years») — неожиданно, в романе были и биореактор, и переработка людей на метан (вернее — на универсальное топливо), и восстания/войны. Переработанную у Хайнлайна идею взял Гарри Гаррисон в «Плененной вселенной», по сравнению с которой «Пасынки» казались уже сыроватыми: присутствовал исполняющийся генеральный план полета к выбранной звезде, население «корабля поколений» было поделено на «команду» и «груз/пассажиров», причем вторые жили в тупости и дикости в рамках стабильной ацтекской культуры, а команда, построенная по принципу монашеского ордена, всячески не давала им становиться «слишком умными» до поры до времени. Наличествовала и богоподобная фигура — «Джордан», видимо, лидер народов Земли, который задумал и осуществил как постройку корабля, так и отбор его команды/пассажиров. Также Гаррисон, видимо, первым додумался до искусственного солнца, которое должно освещать и согревать как пассажиров, так и их поля, а также поддерживать остальную биосферу. Таким образом, основные моменты «Длинного солнца» позаимствованы Вулфом именно у Гаррисона. Однако, несмотря на традиционное отсутствие «новаторства» у Вулфа и использование в своих произведениях «наработок» других авторов, мэтр создает совершенно особую атмосферу интриг и переплетения сюжетных линий, тщательно выписанных психологических портретов, библейских мотивов и фундаментальных философских вопросов, существования личности после смерти и соединения ее с другими личностями.

Самое название цикла — «Длинное солнце» — происходит от гигантского луча раскаленной плазмы, который проходит по всей длине «Витка», бывшего некогда астероидом, заменяя его жителям солнце. Соответственно, «Коротким солнцем» колонисты, уже после прибытия на Голубую и Зеленую, называют любую другую звезду, в том числе, и Солнце, а мир, т.е. любую планету, соответственно, «витком», хотя в переводе и теряется игра слов, построенная на созвучии world/whorl.

Первый роман цикла — «Ночная сторона Длинного солнца» — повествует всего лишь о двух днях из жизни патеры Силка — священника, одновременно настоятеля прихода и учителя приходской школы — палаэстры — в одном из беднейших районов «Нашего священного города Вайрона» (our Holy City of Viron). В центра романа находится молодой, лет 22 — 24, человек по имени Силк.

Особенностью Вайрона является то, что мужские имена даются по названию животных — Пиг (Свинья), Крейн (Журавль), Потто (Лемур, одна из разновидностей), либо по материалу, получаемому от животных — Хорн (Рог), Тусса (Тусса, вид шелка), Муск (Мускус). Женские имена даются по названиям цветов или растений — Шенилль (Синель), Неттл (Крапива), Минт (Мята), а андроиды, или «хемы» носят названия минералов — Сэнд (Песок), Марбл (Мрамор), Молли (Молибден) и т.д. Интересно то, что членам одной семьи или родственникам даются имена, позволяющие определить их отношение друг к другу — так, все члены правящего клана советников Вайрона, или Аюнтамьенто (испанское слово, обозначающее административную власть в городе) носят имена животных, относящихся к инфраотряду лемурообразных: Потто, Галаго, Лемур… Таким же образом Силк устанавливает свою связь с предыдущим кальде (единоличный пожизненный правитель города) Тусса и его внебрачной дочерью Шенилль — помимо синели (растения), шенилью называется один из видов шелка, поэтому становится видно родственное отношение — приемный сын и наследник кальде Тусса — Силк, и родная дочь кальде — Шенилль.

Все начинается с откровения/озарения/просветления (enlightment) Силка — в момент, когда он играет с учениками в мяч во дворе палаэстры, на него снисходит божество. Как обученный и подготовленный авгур (еще одно древнее слово, означающее жреца-прорицателя с упором на его гадальческие функции), он не может не понять этого сразу. Ему открывается весь мир Витка — десятки городов, полей, рек, лесов, пустынь, людей, его населяющих, он видит и мир за пределами Витка — бесконечную пустоту космоса, солнца, планеты, обитающих их существ — и все это за один миг во время игры. Бог говорит с ним разными голосами — мужским, женским, голосом ребенка — и ставить перед патерой цель — спасти палаэстру со всем ее приходом от разрушения, предупреждая, что не окажет ему помощи, не даст никакого магического оружия, волшебной силы, ни даже совета. Однако, Силк гордится таким поручением — ведь оно возложено на него непосредственно богом.

Особый интерес представляет из себя божественная система Вайрона (и всего Витка). В его Пантеоне насчитывается несколько главных богов: двухголовый Пас-созидатель, его жена — Ехидна, дочери и сыновья — Бушующая Сцилла (покровительница Вайрона, морская богиня), Чарующая Тельпсихея , Пустынная Сфигс, Темный Тартарос, Молчаливый Хиеракс, Изобильная Фаэйя, Великолепная Мольп, равно как и «меньшие боги» — например, Киприс, богиня любви и покровительница куртизанок. Однако читавший цикл Нового солнца вскоре узнает этих богов и богинь. Это — копии личностей монарха Тифона (уничтоженного Северьяном) и его августейшей семьи, населяющая Мэйнфрейм — Небеса Витка и одновременно — главный компьютер, осуществляющий управление кораблем и отвечающий за его полет. Боги и богини общаются с паствой через Священные окна — своеобразные мониторы, только обеспечивающие двухстороннюю, а не одностороннюю связь. Через окна боги и богини могут овладевать людьми — причем процесс «одержимости» описан как передача в мозг через зрительные каналы некой информации на высокой частоте, которая является сутью богов и богинь (очень похоже на процесс, посредством которого в «Князе света» Желязны атман транслировался в новое тело). Одержимость — сложный процесс, он не то, чтобы совсем заменяет личность носителя, скорее, последний становится похож на коня, которого всадник направляет туда или сюда по своему желанию, но при этом ни конь, ни всадник не утрачивают своей личности, хотя и составляют на время одно целое. Быть одержимым богом или богиней считается невероятно почетной привилегией для жителей Витка.

Вместе с тем, то, что испытывает патера Силк — не одержимость, а именно просветление. И приходит к нему Аутсайдер (имя, которое он придумывает для этого единственного бога, потому что тот находится ВНЕ Витка, в отличие от богов, находящихся ВНУТРИ корабля) совсем по другому. Силк понимает, что, вероятно, Аутсайдер является единственным настоящим богом во всей вселенной, поскольку создал не только все миры, планеты и звезды, но и прочих богов Витка.

В результате интриг богов, Пролокутора (главы церкви Вайрона), Аюнтамьенто, интервенции войск Тривиганти (города-соперника, в котором установилось воинственно-матриархальное общество) патера Силк возвышается до вершин административной власти и становиться Кальде — единоличным правителем города-государства. Вместе с тем, его правление нельзя назвать ни долгим, ни счастливым — он вынужден идти на альянс со вчерашними врагами, выступать с оружием против недавних союзников, идти против воли богов. История Силка — это история Моисея, выводящего свой народ из Египта в землю обетованную: он должен «исполнить план Паса» и начать исход из Витка в новые миры — две планеты — Голубая и Зеленая, на орбите которых уже сотню лет находится Виток.

То, что земля оказывается отнюдь не обетованной, а человеческое общество без надзора богов и их гнева как сдерживающего фактора становится подлым и жестоким, мы узнаем в трилогии «Короткое солнце». Главный герой — Хорн, один из друзей патеры Силка, учеников его палаэстры, отправляется на поиски своего учителя с планеты Голубая — обратно в Виток. Поиски им Силка — это, в своем роде, поиски себя. И Силк уже предстает нам в «Коротком солнце» несколько в ином образе: образе опытного, взрослого отца, старающегося подчас строго, но всегда по отечески относиться к своему окружению, будь то это его родные дети, подчиненные, и даже вампиры. Пожалуй, главным в раскрытии образа Силка становится то, что он невероятно добр: не добродушен, потому что он может быть подчас и жесток, и требователен, и суров, но добр именно универсальной добротой, которая выше понимания большинства людей — и от того внушает многим неподконтрольный ужас.

Одной из особенностей Джина Вулфа как автора является введение типажа так называемого «ненадежного рассказчика». Даже если повествование идет от первого лица, мы не можем быть уверены, что рассказчик — Северьян, Латро, Рыцарь-Чародей, Силк или Хорн говорят нам правду. И это — не авторская невнимательность или случайность. Ведь, если задуматься — насколько часто мы сами, даже наедине с собой, говорим себе правду? Часто мы стараемся выставить себя хуже или лучше, чем мы есть, умалить одни события и превознести другие, изгнать из памяти воспоминания о стыде и боли, и представить события в том свете, в котором их КОМФОРТНО нам воспринимать?

Порой в произведениях Вулфа невероятно сложно распутать интригу, особенно, когда нас запутывает непосредственно главный герой. Но, поверьте, она стоит того, чтобы потрудиться над ее разгадкой.

Ночная Сторона Длинного Солнца

Эта книга посвящается Джо Мэйхью по дюжине разных причин

Глава первая

Мантейон[1] на Солнечной улице

Просветление пришло к патере[2] Шелку на площадке для игры в мяч; после него ничто не могло оставаться прежним. Когда он, по своему обыкновению, шептал себе об этом позже, в тихие ночные часы — и однажды, когда он рассказал об этом майтере[3] Мрамор, которая была, одновременно, майтерой Роза, — он говорил, что словно кто-то, кто всегда находился за ним, стоя (если можно так выразиться) у обоих его плеч, после многих лет многозначительной тишины начал шептать в оба уха. Более старшие мальчики опять набрали очки, вспоминал патера Шелк, и Рог тянулся за легким мячом, когда зазвучали эти голоса и сорвали завесу со всего, что было скрыто.

Мало какие из этих скрытых событий имели смысл, и они не ждали одно другого. Он, юный патера Шелк (абсурдная заводная фигура), смотрел снаружи на остановившееся заводное представление:

— высокий Рог тянется за мячом, его на мгновение вспыхнувшая ухмылка замерзла навсегда.

— мертвый патера Щука бормочет молитвы, перерезая горло купленному им крапчатому кролику.

— мертвая женщина в переулке, примыкающем к Серебряной улице, и люди четверти.

— огоньки под каждой ногой, как города, низко висящие в ночном небе. (И, о, теплая кровь кролика, смочившая холодные руки патеры Щука.)

— гордые дома на Палатине[4].

— Майтера Мрамор играет с девочками, и майтера Мята хочет, но не осмеливается. (Старая майтера Роза молится одна, молится Жгучей Сцилле, живущей во дворце под озером Лимна[5].)

— Перо, которого Рог отпихнул в сторону, падает — не так легко, как подразумевает его имя, но все-таки не ничком — на крошащиеся блоки из коркамня, хотя предполагалось, что коркамень сохранится до конца витка.

— Вайрон и озеро, урожай, сохнущий в полях, умирающая смоковница и открытое пустое небо. Все это, и еще многое другое, прелестное и отталкивающее, кроваво-красное и весело-зеленое, желтое, синее, белое и черно-фиолетовое, смешение всех этих красок и других, которых он не знал.

* * *

И тем не менее все это было несущественно. Имели значение только голоса, только пара голосов (хотя, он чувствовал, их было больше, но где взять уши, которые могли услышать их), а все остальное — бессодержательное представление, показанное ему, чтобы он мог узнать, для чего они, развернутое перед ним, чтобы он мог узнать насколько они драгоценны; однако их великолепный заводной механизм слегка перекосился, и он должен выпрямить его — для этого он родился.

Иногда он забывал все остальное, хотя время от времени все это вновь случалось с ним, и тогда новая уверенность окутывала трудные истины; но он никогда не забывал голоса, которые, на самом деле, были одним голосом, не забывал, что они (которые были одним) сказали; никогда не забывал жестокого урока, хотя пару раз пытался оттолкнуть их, эти беспощадные слова; он слышал, как падает Перо, бедный маленький Перо, как горячая кровь кролика брызжет на алтарь, как Первые Поселенцы занимают дома, приготовленные для них в знакомом Вайроне, как мертвая женщина, кажется, шевелится, как тряпки трепещут на горячем ветру, родившемся где-то на половине витка; он слышал, как ветер дует все сильнее и безумнее и как заводной механизм, который на самом деле никогда не останавливался, опять начинает поворачиваться.

— Я не подведу, — сказал он голосам и почувствовал, что лжет, но почувствовал и одобрение.

И тогда.

И тогда…

Его левая рука двинулась и выхватила мяч из пальцев Рога. Патера Шелк закрутился. Черный мяч, как черная птица, пролетел через кольцо на противоположном конце площадки, с довольным стуком ударился об «адский камень», выбил из него синие искры и, отскочив назад, протиснулся через кольцо во второй раз. Рог попытался остановить мяч, но Шелк отшвырнул его в сторону, опять схватил мяч и зажег второй дубль. Колокольчики монитора пропели пеан[6] из трех нот, и на экране появилось истасканное серое лицо, объявившее окончательный счет: тринадцать на двенадцать.

Тринадцать на двенадцать не такой плохой счет, подумал патера Шелк, забирая мяч у Пера и засовывая его в карман брюк. Более старшие мальчики не будут слишком недовольны, а младшие придут в экстаз от восторга.

Этот последний, по крайней мере, уже слишком очевиден. Он подавил импульс утихомирить их и посадил двоих самых маленьких на плечи.

— Все в класс, — объявил он. — Немного арифметики пойдет вам на пользу. Перо, брось Ворсинке мое полотенце, пожалуйста.

Перо, один из самых больших младших мальчиков, подчинился; Ворсинка, сидевший на правом плече Шелка, сумел схватить полотенце, хотя и не очень ловко.

— Патера, — отважился сказать Перо, — ты всегда говоришь, что во всем есть урок.

Шелк кивнул, вытирая лицо и приглаживая взлохмаченные золотистые волосы. Его коснулся бог! Внешний. Хотя Внешний не был одним из Девяти, он, тем не менее, без сомнения был богом. Да, это было просветление!

— Патера?

— Я слушаю, Перо. Что ты хочешь спросить? — Но просветление предназначается для теодидактов[7], а он не был священным теодидактом — ярко раскрашенным и увенчанным золотой короной образом в Писаниях. Разве он мог рассказать этим детям, что посреди игры…

— Какой же урок в нашей победе, патера?

— Вы должны терпеть до конца, — ответил Шелк, все еще думая о поучении Внешнего. Одна из петель ворот, ведущих на площадку, была сломана; потребовалось двое мальчиков, чтобы поднять ворота и со скрипом отвести назад. Оставшаяся петля тоже наверняка сломается, и скоро, если он ничего не сделает. Многие из теодидактов никогда не говорили, во всяком случае так его учили в схоле. Другие говорили только на смертном ложе, и в первый раз он почувствовал, что понимает почему.

— Мы терпим до конца, — напомнил ему Рог, — но все равно проигрываем. Ты больше, чем я. Больше, чем любой из нас.

Шелк кивнул и улыбнулся:

— Я не говорил, что наша единственная цель — победа.

Рог открыл было рот, но тут же опять закрыл, его глаза стали задумчивыми. Шелк снял Королька и Ворсинку с плеч, поставил около ворот, вытер торс и достал черную тунику с гвоздя, на который повесил ее. Солнечная улица шла параллельно солнцу, как и указывало ее название, и в этот час, как обычно, стояла обжигающая жара. Шелк с сожалением натянул тунику через голову, вдохнув запах собственного пота.

— Ты проиграл, — заметил он Ворсинке, надев душную тунику, — когда Рог отнял у тебя мяч. Но ты выиграл, когда выиграла наша команда. Какой урок ты извлек из этого?

Когда маленький Ворсинка ничего не сказал, ответил Перо:

— Что победа и поражение — не самое главное.

За туникой последовала свободная черная сутана, окутавшая его.

— Неплохо, — сказал он Перу.

Когда пять мальчиков закрыли за собой ворота площадки, слабая и далеко протянувшаяся тень летуна побежала по Солнечной улице. Мальчики посмотрели на него, самые маленькие потянулись за камнями, хотя летун парил на высоте трех-четырех самых высоких башен Вайрона, поставленных друг на друга.

Шелк остановился, поднял голову и посмотрел вверх со старой завистью, которую пытался подавить. Показали ли ему летунов среди мириад мятущихся видений? Он чувствовал, что должны были — но ему показали так много!

Непропорциональные тонкие крылья были почти невидны в ярком блеске незатененного солнца, так что казалось, будто летун парит без них, разведя руки и сведя ноги, сверхъестественная фигура, чернеющая на фоне горящего золота.

— Если летуны — люди, — наставительно сказал Шелк своим подопечным, — кидать в них камень — безусловное зло. Если нет, вам следует принять во внимание, что в духовном витке они могут находиться выше нас, в точности как и в материальном. — Немного подумав, он добавил: — Даже если они действительно шпионят за нами, в чем я сомневаюсь.

А что, если они тоже достигли просветления и поэтому летают? Неужели какой-нибудь бог или богиня — быть может, Гиеракс[8] или его отец, Пас, правящий небом — научил искусству полета тех, кому покровительствует?

Покоробленная и потрепанная дверь палестры[9] открылась только тогда, когда Рог мужественно справился с защелкой. Шелк, как всегда, сначала передал младших мальчиков майтере Мрамор.

— Мы одержали славную победу, — сказал он ей.

Она в притворном испуге тряхнула головой, упавший из окна солнечный луч осветил ее гладкое овальное лицо, ярко отполированное бесчисленными чистками.

— Увы, моих бедных девочек побили, патера. Мне кажется, что большие девочки майтеры Мята каждую неделю становятся еще сильнее и быстрее. Как ты думаешь, может ли наша Милосердная Молпа сделать быстрее и моих малышек? Не похоже, что она собирается.

— Со временем они станут большими девочками и, возможно, будут быстрее.

— Должны стать, патера. А пока я сама маленькая девочка, хватающаяся за любую возможность как можно дольше обходиться без уменьшаемых и вычитаемых, всегда готовая поговорить и никогда не готовая работать. — Майтера Мрамор на мгновение замолчала, ее изнуренные работой стальные пальцы гнули указку длиной в кубит[10], пока она изучала Шелка. — Сегодня в полдень будь поосторожнее, патера. Ты уже и так устал, все утро носясь как угорелый и играя с мальчиками. Не упади с крыши.

Он усмехнулся:

— На сегодня я закончил с ремонтом, майтера. Я собираюсь принести жертву в мантейоне — личное жертвоприношение.

Старая сивилла склонила сияющую голову набок, одновременно подняв бровь:

— Тогда мне жаль, что мой класс не будет участвовать. Неужели без нас твой ягненок понравится Девяти больше?

На мгновение Шелку захотелось рассказать ей все. Но вместо этого он глубоко вздохнул, улыбнулся и закрыл дверь.

Большинство из старших мальчиков уже ушло в комнату майтеры Роза. Шелк взглядом отпустил остальных, но Рог задержался.

— Могу ли я поговорить с тобой, патера? Всего минутку.

— Ну если только минутку. — Мальчик ничего не сказал, и Шелк добавил: — Давай, Рог. Быть может, я обидел тебя? Если так, то я извиняюсь — это, безусловно, не нарочно.

— Это… — Рог, уставившись в расщепленные доски пола, дал вопросу исчезнуть.

— Пожалуйста, говори. Или задай вопрос, когда я вернусь. Так будет лучше.

Высокий мальчик посмотрел на выбеленные глинобитные стены.

— Патера, говорят, что нашу палестру и наш мантейон собираются снести. Что тебя собираются отправить в другое место или вообще в никуда. Мой отец услышал об этом вчера. Это правда?

— Нет.

Рог посмотрел на него с новой надеждой, хотя простое отрицание оставило его без слов.

— Наша палестра и наш мантейон будут здесь в следующем году, в году после следующего, и еще, и еще. — Внезапно сообразив, что ссутулился, Шелк выпрямился и расправил плечи. — Успокоит ли это тебя? Они могут даже стать больше и гораздо известнее, и, я надеюсь, станут. Возможно, какой-нибудь бог или богиня поговорит с нами через Священное Окно, как однажды сделал Пас, когда патера Щука был молод, — я не знаю, хотя и молюсь об этом каждый день. Но когда я буду стар, как патера Щука, люди четверти все еще будут иметь мантейон и палестру. Никогда не сомневайся в этом.

— Я собирался сказать…