Помоги проекту - поделись книгой:
Известна фраза Микеланджело, произнесенная, когда он сделал гробницу Медичи, и ему сказали о том, что Джулиано на себя не похож. Что ответил Микеланджело? Он сказал: «А кто через сто лет будет знать, похож или не похож?» Он видел себя и через сто лет, и через двести, и через триста, он мыслил себя исторически.
Эти люди мыслили себя иначе, они видели себя в истории — не только в истории библейской и не только в истории античной, героической. Они видели себя героями своей истории и подкрепляли свои образы мифологией: и христианской, и античной. Так вот, дети весны — это жизнь заново.
Картину «Весна» можно прочитать в нескольких совершенно разных вариантах. Она вообще всегда читается справа налево. Вот, с правой стороны группа из трех фигур. Это холодный ветер — Борей, он хватает руками нимфу Хлою, и у нимфы Хлои изо рта свешивается веточка хмеля. Когда вы подходите к картине, вы поражаетесь тому, что эта ветка хмеля у нее во рту написана так, как будто он ее списывал из ботанического атласа, она совершенно точно соответствует ботаническому виду. Хмель варили, когда все зацветает, это означало, что пришла весна. Появляется эта весна, эти дети нового цикла, дети нового времени, дети новой эпохи, дети весны…
Боттичелли писал эту картину как свой бесконечно повторяющийся сон об утрате. Он писал ее и как человек своего времени. Вся эта картина Боттичелли написана так, как в его время художники не писали. И дело не в том, что она лишена «квадратного» содержания, то есть повествовательности — она очень метафизична.
Дело в том, что принцип художественной организации пространства очень необычен. Она написана музыкально, ритмически, весь ее строй музыкально-ритмичный или очень поэтичный, а если посмотреть на всю эту картину, то ее композиция читается справа налево, как музыкальная тема. Три фигуры справа, которые составляют аккорд. Две вместе — ветер Борей и Хлоя. И третья нота, отделяющаяся от них, — Весна. Пауза, цезура. Фигура, стоящая отдельно, совершенно отдельно, такой одинокий голос. Над ней парит Купидон — маленький беспощадный бог, конечно же, слепой. Он не ведает, в кого и как он попадет. Но вместе с тем в ней есть такая хрупкость, в ней есть такая зябкость, что она вовсе не похожа на победительницу Венеру, а скорее — на мадонну, возможно, на готическую мадонну. И она делает странный жест рукой, как толчок, и как бы от этого толчка вдруг еще левее от нее — знаменитый танец трех граций, которые кружатся в этом лесу.
Их расшифровывают как трактаты любви, которые приписываются Пико делла Мирандола, философу: любовь — это любовь земная, любовь небесная, любовь-мудрость. И одна без другой не существует. Эти три грации тоже сцеплены между собой. Любовь земная и любовь небесная в сплетении противопоставлены мудрости, мудрость с любовью небесной противопоставлены любви земной, и так далее. Они представляют собой эти комбинации во время хоровода, не расцепленного и не соединенного — аккорд, опять три ноты, опять цезура, и вдруг… мужская фигура. Это фигура Меркурия. И если все женские фигуры повторяют один и тот же незабвенный образ, образ Симонетты Веспуччи, то фигура Меркурия, несомненно, воспроизводит Джулиано Медичи. Это дань их памяти, и вместе с тем это включение их в высокую философскую концепцию этой картины ‹…›.
Джорджо Вазари утверждает, что Боттичелли «отошел от работы и в конце концов постарел и обеднел настолько, что, если бы о нем не вспомнил, когда еще был жив, Лоренцо ди Медичи, для которого он, не говоря о многих других вещах, много работал в малой больнице в Вольтерре, а за ним и друзья его, и многие состоятельные люди, поклонники его таланта, он мог бы умереть с голоду».
17 мая 1510 года Сандро Боттичелли скончался.
Он был похоронен на кладбище церкви Всех Святых во Флоренции.
Боттичелли оставил после себя очень интересный автопортрет. Он написал картину, которая называется «Поклонение волхвов». В этой картине перспективная точка сходится на месте, которое называется ясли или вертеп. Там сидит на троне Мадонна с младенцем (конечно же, в ее чертах мы узнаем все ту же Симонетту), стоит Иосиф. Справа и слева расположены члены семьи Медичи. Справа — Лоренцо и его двор, слева — Джулиано и его двор. А у правого края картины стоит человек в желтой тоге, в рост сверху донизу. Он стоит у самого края картины и смотрит на нас. Практически это единственная фигура, которая обращена к нам. Это и есть автопортрет Сандро Боттичелли. Он смотрит на нас, и наши столетия, текущие мимо, соединяются. Собственно говоря, это автопортрет любого художника. Любой художник так или иначе нас, зрителей, соединяет со своим временем, делает нас причастными к своей эпохе. Он творит нашу память и творит свое бессмертие, да и наше бессмертие заодно.
Сандро Боттичелли. Поклонение волхвов (1475). Галерея Уффици, Флоренция
Автопортрет Боттичелли — исключительная вещь именно потому, что это автопортрет внутри картины. Все-таки тогда, в середине XV века, такая вещь, как помещение своего портрета внутрь картины или вообще отдельно, еще не была распространена. Это была очень большая редкость. Потребность в автопортрете началась позднее, и это один из самых первых подобных автопортретов. Это автопортрет в рост, он не погрудный и не профильный. Он такой, потому что Боттичелли рассматривает самого себя как личность, отстраненно, он как бы размышляет сам о себе: кто он здесь, и зачем он здесь. Он как бы говорит: «Я жил, вот он я, Сандро Боттичелли, я был членом этой семьи, я был придворным Медичи, я был другом Медичи. Был и не был. Я только частично был. Но на самом деле я — мост». Почему мы говорим «мост над бездной»? Вот портрет человека, который чувствует себя этим мостом, перекинутым над бездной и соединяющим два космоса. Потому что он смотрит на нас, потому что идут века, и мы проходим мимо этой картины.
Сандро Боттичелли ‹…›. Вся стремительность и страстная подвижность, которую мы встречаем в исторических произведениях его учителя Фра Филиппо, перешли к ученику, но у последнего с этими качествами соединяется еще своеобразная фантастическая концепция и известное стремление представить предмет более возвышенным образом ‹…›. Упомянутой склонностью к фантастическому отличаются еще в большей степени собственно исторические картины Сандро и преимущественно те, в которых впервые введены были им в новое искусство лики античного мифа и аллегории.
Иероним Босх
Иероним Босх — один из крупнейших представителей так называемого «нидерландского Возрождения». Он родился в месте, которое как называлось, так и называется Хертогенбос, в 1450 году, там же он и умер в 1516 году, и был похоронен в церкви Святого Духа. Похоже, он даже и не выезжал из местечка, в котором жил (его родной Хертогенбос в те времена входил в состав Бургундского герцогства, а сейчас является административным центром провинции Северный Брабант в Нидерландах). Между тем, этот человек уже при жизни очень широко был связан с миром, его окружавшим, и вообще, по всей вероятности, имел в этом мире совсем другое место, чем мы себе представляем.
Иероним Босх (Hieronymus Bosch). Настоящее имя — Ерун Антонисон ван Акен
Нидерландский потомственный художник, один из крупнейших мастеров периода Северного Возрождения. Родился примерно в 1450 году. Из творчества художника сохранилось около 25 картин и около 20 рисунков. Все его работы отличаются силой, выразительностью и живостью красок, темой же для них служили преимущественно разные ужасы из Священного Писания и жития святых (например, мучения грешников в аду, пытка Святого Антония и т. п.). О жизни Босха известно крайне мало. Большую ее часть он провел в Испании, где картины его пользовались громадным успехом. Умер в 1516 году.
Босх считается одним из самых загадочных живописцев в истории западного искусства.
Кстати
Босх не оставил после себя каких-либо дневников, писем или документов. Кроме того, он никогда не датировал свои работы, поэтому точно неизвестно, когда он писал их, или даже сколько лет ему понадобилось на их создание.
«Кто был бы в состоянии рассказать обо всех тех бродивших в голове Иеронима Босха удивительных странных и игривых мыслях, которые он передавал с помощью кисти, о тех привидениях и адских чудовищах, которые часто более пугали, чем услаждали смотревшего», — так пишет о Иерониме Босхе автор «Книги о художниках», Карел ван Мандер. Далее же он пишет: «В своем способе драпировать фигуры он весьма сильно отступал от старой манеры, отличавшейся чрезмерным обилием изгибов и складок. Способ его письма был смелый, искусный и красивый. Свои произведения он часто писал с одного удара кисти, и все-таки картины его были красивы, и краски не изменялись».
Эта манера писать с одного удара кисти, которую предъявляет нам Иероним Босх, и о которой рассказывал Карел ван Мандер, называется «а-ля прима»[2], просто искуснейший прием нашего времени. «Так же, как и другие старые мастера, он имел привычку подробно вырисовывать свои картины на белом грунте доски и, кроме того, покрывать тела легким топом, оставляя в некоторых местах грунт непокрытым». И это очень видно, когда вы близко подходите к вещам Иеронима Босха и рассматриваете их.
А вот поэт того времени Лапсониус в своих стихах говорил Босху следующее: «Что означает, Иероним Босх, этот твой вид, выражающий ужас, и эта бледность уст? Уж не видишь ли ты летающих призраков подземного царства? Я думаю, тебе были открыты и бездна алчного Плутона и жилища ада, если ты мог так хорошо написать твоей рукой то, что сокрыто в самых недрах преисподней».
Следует прокомментировать и то, что написал в начале XVII века Карел ван Мандер, и то, что написал современник Босха Лапсониус. Они воспринимали Босха, конечно, как художника удивительно искусного и вместе с тем пугающего, который изображал преисподнюю, изображал ад, голова которого была полна страшными видениями, которые он так искусно передавал.
Иероним Босх. Сад земных наслаждений (1510–1515). Музей Прадо, Мадрид
И, между прочим, поэт вопрошал Босха: а что означают твои бледные уста, твои глаза, полные ужаса? Что он имел в виду? Наверное, какое-то изображение Иеронима Босха, его портрет. А где он мог увидеть бледные уста и глаза изображающие ужас? В Мадриде, в музее Прадо, находится его работа — «Сад наслаждений». Вероятно, что автопортрет Иеронима Босха мы можем увидеть в створке, которая называется «Ад». Там есть такое существо, на каких-то странных ногах, напоминающих трухлявое дерево, упертых в дряхлую ладью, и на голове у этого страшного зооморфного существа, составленного из деревьев, животных, еще из чего-то, шляпа, на которой танцуют в страшном хороводе все души преисподней, и между всем этим — лицо. Вот это и есть автопортрет Иеронима Босха. То, что писал о нем Лапсониус, очень совпадет с тем, что мы видим на автопортрете. Но Иероним Босх и для ван Мандера, и для нас сейчас является фигурой не до конца понятной, не до конца открытой. Современники так вообще не придавали ему такого значения, как другим художникам. И потомки тоже.
Кстати
Поскольку не существует сохранившихся портретов Босха, ученые точно не знают, как он выглядел. Тем не менее, один историк искусства, Ганс Бельтинг, считает, что художник включил свое собственное изображение в «Сад земных наслаждений». Он предполагает, что Босх — человек, туловище которого напоминает треснувшую яичную скорлупу, который иронически улыбается, смотря на сцены ада.
Мы все время как бы меняем оптику, с которой мы рассматриваем этого художника. Чем больше мы его постигаем, тем больше все меняется перед нашими глазами. Казалось бы, ну что вообще такого, что именно меняется по мере постижения? Что нарисовано, то нарисовано, что написано, то написано.
Кто бы был в состоянии рассказать о всех тех бродивших в голове Иеронима Босха удивительных и странных мыслях, которые он передавал с помощью кисти, и о тех привидениях и адских чудовищах, которые часто более пугали, чем услаждали смотревшего!
Возьмем простую для рассказа картину — «Корабль дураков». Это очень маленькая картина (58 × 33 см), она сейчас принадлежит Лувру. Из всех картин Иеронима Босха она наиболее простая и удобная для рассказа, потому что небольшая и в достаточной степени просто сюжетная. Но существуют сведения, что она является центральной частью триптиха. И этот триптих состоял еще из створки, которая называлась «Обжорство», а также створки, которая называлась «Сладострастие», потому что в «Корабле дураков» речь идет и о том, и о другом. Вернее, не столько об обжорстве, сколько об алкоголизме и сладострастии. Короче говоря, «Корабль дураков» когда-то был частью триптиха. Сегодня мы в Лувре видим одну эту картину, о которой и будем говорить.
Повторим еще раз, что Босх — художник особый, несмотря на традицию. Почему он стал называться Иеронимом Босхом — неизвестно. Но он был благополучным буржуа своего города. Он был женат на богатой вдове и нареканий со стороны общества не имел. Между тем, нет ничего причудливее его картин.
Собственно говоря, сюжет этих картин и рассказывать нечего. Но картины его имеют огромное количество смыслов. Например, все единодушно утверждают, что кроме видимого сюжета, которым всегда названа картина («Корабль дураков», или «Сад наслаждений», или «Бегство в Египет»), есть еще огромное количество смыслов.
Иероним Босх. Корабль дураков (ок. 1491). Лувр, Париж
Вот, например, «Корабль дураков». Казалось бы, нет ничего проще этого сюжета. Какая-то очень сильно подвыпившая компания поет хором песни, пьет. Этот корабль уже пророс, он никуда не плывет, из него дерево растет, и какой-то парень, вооружившись ножом, лезет на него, потому что на верхушке этой как бы мачты — упакованный жареный поросенок. Ничего нет проще, чем этого поросеночка сейчас взять и съесть, он уже готовый, он уже жареный. И парень просто с ножом лезет туда. Но поднимем глаза кверху — и увидим, что над ним развивается розовый флаг. А на этом флаге нарисована луна в первой четверти своего появления или, наверное, исчезновения. А дальше — крона этого дерева. И вот тут-то подстерегает изумление: в цветущей великолепной кроне дерева, где вообще все так хорошо, и какой-то флаг развивается, и жареный поросенок — только поднимись, только срежь его, закуси и выпей… а там изображен череп. Череп очень интересный. Это не просто череп, это череп Адама Кадмона, который всегда изображают в иконах и картинах, называемых «Голгофа», под изножьем креста. Крест, под крестом пещера, и в пещере обязательно череп. Это череп первого Адама, Адама Кадмона, над которым древо, потому что крест — это древо. И корабль пророс древом…
Есть еще одна замечательная деталь в этой маленькой картине. Посмотрим в нижнюю часть, где изображена эта подвыпившая компания. Что здесь непонятно?
Да все вроде бы понятно, и понимать тут нечего. Но мы видим, что справа, совершенно отдельно, сидит член этой компании, он как бы с ними, но совершенно отдельно от них. Сидит печальный шут, в шутовском наряде, с маской шута в одной руке и со стаканом в другой. Смешная картинка, совершенно очевидно, что автор высмеивает распущенные нравы. Вот, к дереву еще подвешен кусок какой-то булки или хлеба, и он качается на веревке, а люди с двух сторон хотят его покусать — тоже смешно очень. Да и лица у них у всех смешные. Они не персоны, они персонажи балаганного действа, балаганного развлечения. Они все на одно лицо. Они вообще похожи на выструганных — все, все его герои, они все одинаковы. Такое ощущение, что они у него выходят с какого-то конвейера. Дяденьки и тетеньки, отличить их друг от друга очень сложно, только по одежде. Они такие полуфабрикаты людей. У них есть только признаки людей: голова, руки, глаза человеческие. Но никакого просветления, никакого просвета, никакого озарения, никакого интеллекта. Ничего того, что нидерландские художники так замечательно писали.
Как мы уже говорили, Босх родился в 1450 году, и эту дату нам надо запомнить, потому что 1450 год — это год очень важный. Это дата рождения книгопечатания. Говорят, что Иоганн Гутенберг свой печатный станок запустил в 1450 году. Даты немного колеблются, но это не имеет значения. А для нас это дата, когда родился Ерун Антонисон ван Акен.
Возвращаясь к картине «Корабль дураков»: эту веселую картинку в литературе о Иерониме Босхе, в любой литературе, исследующей символический художественный язык Нидерландов, называют народной, фольклорной. Есть такое мнение, что он апеллирует к фольклорным пословицам и поговоркам, к фольклорному опыту, то есть к народному, к матрешкам, к какой-то обезличенности, к массе человеческой, а не к личности, не к индивидуальности, как итальянцы. Очень часто задают себе вопрос: почему при всей гениальности Европа идет за Италией, а не идет за Нидерландами, когда у них есть такие замечательные художники? Почему Европа идет за Италией? Потому что Италия — страна гуманизма, Италия создала великую архитектуру, Италия создала великую современную музыку. Потому что Италия апеллировала к личности человека, к человеку деятельному, человеку духовно-творческому. А Босх апеллирует не к нации, не к народу, как это очень часто объясняют, а к обезличенной массе людей.
Вот в чем дело! Он открыл какого-то совершенно нового героя. Как писала Агния Барто, «друг на друга все похожи, все с хвостами на боку».
Как ни странно, художника, который больше бы резонировал в нас, чем Босх, назвать очень трудно. Но где этот резонатор, в чем дело? Когда вы смотрите на картину «Корабль дураков», вы можете ее рассказать. Последовательно рассказать. Вот какая-то субстанция, которую мы называем водой. Вот корабль. Вот какие-то люди. А чем все эти люди заняты? Они заняты только тем, что они развлекаются. Они выпивают и развлекаются, друг друга цапают за всякие места. Опять такие незатейливые солдатские развлечения. Все добывают себе какую-то еду, особенно когда еда уже дарована и надо просто залезть на мачту. Босх как бы обсуждает тему вот этих массовых потребностей, низовых потребностей. Наших с вами грехов, говоря высоким языком. Но что интересно: когда вы смотрите на его картины, то замечаете, что они действительно написаны мастерски. И правильно писали его современники — он может написать одним ударом, «а-ля прима». Если бесконечно увеличить, то изумляешься. Думаешь — интересно, а кто это написал? В какие времена?
С таким размахом кисти действительно никто не писал. Так просто, даже холст просвечивает негрунтованный. А посмотрите, какие он писал натюрморты! В том же самом «Корабле дураков»: эти красные ягоды, которые лежат на тарелочке, — как это красиво, сочно, как это здорово все написано. Но только подлинный смысл действительно от нас ускользает. Мы через эту простую фабулу можем связать происходящее. Мы понимаем смысл того, что он нам предлагает. И для этого великой премудрости не надо. Но мы очень хорошо понимаем, когда смотрим и «Корабль дураков», и другие его картины, что за этим первичным смыслом перед нами поднимаются другие смыслы. Иероним Босх выступает как рассказчик. У него всегда настолько мелкие фигурки, их так много, они в таких сложных драматургических переплетениях друг с другом, в таких фантастических, странных, необычных, что ты невольно вступаешь на путь рассказа самому себе. Он повествователь. Он рассказчик. Он описатель. Только история, которую он рассказывает нам и повествует до всяких мелочей, при ближайшем рассмотрении не совсем такая, как ты представляешь себе ее изначально.
Если бы он просто осуждал беспечные и похотливые нравы, этот художник давно был бы забыт. Но за всеми его картинами, текстами (потому что это картины-тексты, а эти деревянные манекены, одетые так или сяк — как буквы в каком-то тексте) стоит великая художественная рукописная книга. Картины-книги. Картины-тексты. Он очень любил принятые в северной школе закрывающиеся триптихи или диптихи. Итальянцы любили фреску — у них стены. А в северной готике стен нет, там живопись обретает несколько другую форму, форму миниатюр. И эти триптихи всегда были приняты в церквях. Собственно говоря, Босх писал церковные вещи. И когда мы вступаем на этот путь, мы понимаем, что эти фигуры — это буквы текста, а эти рассказы — это какие-то тексты, и что в этих текстах скрыт очень глубокий смысл.
Мы знаем, что Иероним Босх был не просто человек.
Он, во-первых, принадлежал к некоему духовному сообществу — Братству Святого Свободного Духа. Он похоронен в Церкви Святого Духа — эта церковь, видимо, принадлежала этому братству. Часто говорят, что он принадлежал к так называемым адамитам. Но, сопоставляя то, что известно о нем, и то, что известно об адамитах, приходишь к выводу, что это не совсем то же самое. Он принадлежал именно к Братству Святого Духа. И мы не должны забывать о том, что творилось в духовной жизни того времени, какая она была сложная и какая она была кровавая. Это была эпоха начала протестантизма, время Мартина Лютера. Это была эпоха усиления католической реакции. Огромное количество интеллигенции было и не с теми, и не с другими…
Иероним Босх родился в 1450 году, а умер в 1516. Так кому он был прямым современником? Дюреру, Микеланджело, Леонардо… даже Боттичелли, потому что Боттичелли умер в 1510 году. Босх умер в 1516 году, а Рафаэль — в 1520-м. Эти люди жили одновременно. У них были одни и те же заботы. Перед ними стояли одни и те же проблемы духовного выбора, они просто шли разными путями. Они выбирали разное. Но они никогда не были только художниками.
Художники эпохи Возрождения никогда не были только художниками. Они были философами, они были заряжены главными проблемами времени. Вот Босх назвал свою картину — «Корабль дураков». Он сам придумал такое название? Между прочим, в терминологии того времени кораблем называлась церковь, храм, базилика. В языке профессиональном, богословском, она — корабль. Потому что ею управляет тот, за кем мы должны идти. То есть мы — верующие на этом корабле. Но еще точнее, кораблем называлась одна из частей церковного интерьера, храмового интерьера, где сидят молящиеся. Перекладина католического креста называлась трансепт, или средняя часть, над которой возводится шпиль или купол. Финальная часть называлась алтарем. Алтарь — огороженное место, где почиет дух святой. А вот трансепт — это очень важное место. Трансепт — это ничейная территория, место мистического соединения человека с Богом. То место, где мы сидим, называется корабль. В стихах слово «корабль» тоже имеет определенный смысл. У Есенина — «когда вообще тот трюм был русским кабаком». И у Лермонтова корабль, и у Пушкина корабль, и Сталина мы называли — «кормчий наш и рулевой», подменив Бога его именем. Это сквозная аллегория, метафора в общемировом культурном пространстве. Но в те времена, в середине XV века, корабль символизировал место сакральное, священное, которое должно направляться Богом. И даже не Богом, а творцом, создавшим мир.
Вот где смысл «Корабля дураков» — корабль-то стоит! Корабль не движется. История остановилась. Корабль стоит, он пророс. И посмотрите, кто на корабле: монашки, монахини, миряне — все в куче. Они люди — человеки. Они гуляют и поют. Им и горя мало, и они не знают, что корабль остановился. Они дураки. А почему они дураки? Они дураки по одной только причине — они и хитрые, они и деловые. Посмотрите на картину: они перестали слышать что-то еще, им интересно только прожигание жизни. Им интересен только самый низовой уровень ‹…›
Каковы основные темы Босха? «Корабль дураков» точно фиксирует две из них, а все остальные картины тоже раскладываются на эти темы. Это прежде всего то, что мы называем галлюцинаторностью сознания: люди находятся в состоянии абсолютной галлюцинации, то есть у них выключен разум. Алкоголизм, пьянство лишает человека точного ориентира. Для Босха слишком сильное употребление вина не означает прямое понятие употребления вина. Для него галлюцинаторность сознания — это умственное опьянение. Для него выпивка — это признак галлюцинаций. Реальности люди не понимают. Они не ориентируются ни в прошлом, ни в будущем, ни в своем настоящем. Они живут галлюцинаторно. И эта галлюцинаторность сознания будет очень сильно развиваться в человеке. И вообще, Бог сотворил, а мы не сотворились. Потому что для сотворения нужны усилия, очень большие усилия. У Босха очень много химер: химера человека с насекомым, химера человека с животным и тому подобное. Потому что люди недовоплотились. Мы недовоплощенное человечество, и надо делать усилия, чтобы прорваться, чтобы преодолеть себя. Он никого не учит, он анализирует, он показывает.
В «Корабле дураков» корабль встал. Почему? А куда ему идти с такими галлюцинирующими пассажирами? Хорошо сидим, закусываем, поем… И что самое замечательное — поем хором. Обратите внимание, как они самозабвенно поют. Выпивают и поют хором. На этой картине, как и на других картинах Босха, поражает масштаб, эта горечь, эта трагичность художника. Как они хором поют! Что может напомнить это пение хором? «Собачье сердце» Булгакова, где Швондер и весь этот ЖЭК пели хором. Вот они все были на этом уровне. Как это ни парадоксально, но мир Булгакова, мир шариковых — вот это уровень Босха. Эта их погоня за кошками и то, как они поют. Хором поют не только в «Собачьем сердце». У него очень здорово поют хором в «Мастере и Маргарите», когда их там пришлось всех вывозить, и они пели «Священный Байкал». В обеденный перерыв они поют хором — потому что делать больше нечего. А тут вроде хором поют, и это их объединяет. Нет вообще других способов объединения, кроме как за рюмкой или пением хором. Вот вам и «Корабль дураков». Корабль бросили, потому что поют хором и дуют водку. И еще лезут за жареным поросенком. Очень хорошо иметь готового жареного поросенка.
А что означает это знамя с луной? Мы не совсем закончили с темой апокалипсиса. Признак наступающего, необратимого апокалипсиса — это, прежде всего, галлюцинаторность сознания, потому что она включает в себя и такую вещь, как безумная, бесконечная и бессмысленная погоня. Этот воз сена, где каждый хочет соломинку ухватить, — это тоже галлюцинаторность сознания. Это полное невнимание к окружающему, все фокусы, манипуляции, которые он показывает. Но вернемся к этой интересной детали, к розовому стягу, который мы видим на дереве, и на котором изображена луна.
Очень большие специалисты по Босху утверждают, что у него есть еще один смысл в его всех картинах — это алхимическая и астрологическая транскрипция его вещей. Он был человеком, может быть, раньше всех понявшим, увидевшим причины трагического финала, причины шествия к трагическому финалу. Но у него еще был и отдельный астрологический, и алхимический смысл в каждой картине. Личность этого гениального человека для нас, конечно, вырисовывается плохо. Но апокалиптическая идея имеет очень большое значение для мировоззрения Иеронима Босха и для его картин.
И, в частности, картина «Корабль дураков» тоже связана с этим ужасом апокалипсиса.
И вот на знамени у него луна, а луна — признак слабоволия, слабости, медитативности. Луна — она для лунатиков, для плохо ориентирующихся. В чем? В дневном сознании, логическом, конструктивном, позитивном. А над луной череп Адама Кадмона. Череп Адама Кадмона имеет большое значение. Само общество называлось «адамиты». И название картины «Сад наслаждений» само по себе — одна из тем, о которой говорили адамиты. У них и термин был такой — сад наслаждений, в том же апокалиптическом понимании. Итак, череп Адама Кадмона. Почему адамиты? Что это значит? Сотворение человека не получилось. Вот сотворение мира — получилось, а на день шестой Бог устал. А может быть, человек еще до сих пор сотворяется.
Разница между работами этого человека и других художников заключается в том, что другие стараются изобразить людей такими, как они выглядят снаружи, ему же хватает мужества изобразить их такими, как они есть изнутри.
Иероним Босх. Несение креста (1505). Королевский дворец, Мадрид
У Босха еще есть картины «Суд перед Пилатом», «Христос на суде перед Пилатом», «Несение креста» — то есть картины с изображением одного из главных героев эпохи Возрождения и Средних веков, сына Божьего. Удивительная вещь! Сын Божий у него не такой, как у итальянских художников эпохи Возрождения. Не такой, как у Микеланджело, и не такой, как у других. Он просто слабый человек. Но он — человек. Он отличается от этих масок. Он отличается от этих недолюдей. Это изображение печального и страдающего человека. Быть человеком — подвиг. Быть человеком очень трудно. Жить жизнью осознанной, целенаправленной, жить с болью человеческой — это очень-очень трудно. Это крестный пусть. У Иеронима Босха этот герой совсем не тот, который предъявлен нам эпохой Возрождения или другими художниками. Хотя нидерландская школа очень часто именно так изображает Христа.
Кто бы был в состоянии рассказать о всех тех бродивших в голове Иеронима Босха удивительных и странных мыслях, которые он передавал с помощью кисти, и о тех привидениях и адских чудовищах, которые часто более пугали, чем услаждали смотревшего!
И последнее, о чем следует сказать. Готовится справочник, посвященный работам Босха. К примеру, какое количество растений им написано на всех его картинах. Какое количество предметов изображено им, что входит в этот предметный мир. Вот, например, «Корабль дураков»: один и тот же кувшин — в каких разнообразных позициях этот кувшин нам предъявлен… И каждый раз он имеет свой смысл. Перевернутый кувшин — один смысл, лежащий кувшин — другой смысл. Пустой кувшин. А воронки на голове? Воронки, через которые цедили масло и вино, он надевает всем на головы. Это символ пустоты. Воронка — это пустота. Через воронку все проскакивает. Эти ложки, которыми они все загребают, туфли и язык обуви — все эти символы и аллегории. Количество кухонной утвари, бытовой утвари, технических приспособлений, одежды, знаков… Сколько сортов и пород деревьев он изобразил. Вот «Сад наслаждений», левая створка, где сотворение человека — там они стоят под каучуковым деревом. Но Босх изображает еще вьюнок, который на этом каучуковом дереве. А животные? Ведь в той же самой створке Адама и Евы наверху динозавры. Еще кабаны, белые медведи, верблюды… Сколько пород лошадей… Какое количество носорогов… Откуда этот невероятный набор знаний?
Это безумно интересно! Потому что в творчестве Босха заключен очень глубокий смысл, которому крайне трудно дать толкование. Не даром же Босха считают кем-то вроде сюрреалиста XV века, извлекавшего свои невиданные образы из глубин подсознания.
У Иеронима Босха есть несколько смысловых слоев в его картинах. У него есть и метафора, и притчево-нравоучительный смысл, и астрологический смысл, и вполне адамитский смысл, то есть у него каждую вещь можно прочитать по трем или по четырем слоям. Творчество Иеронима Босха всегда было загадочным. О нем написано невероятное количество книг, которые связаны только с одним — составлением алфавита. Ибо у него есть своя алфавитная система, которой он пользуется. Например, известно, что один из самых богатых алфавитных знаков — это туфли. Туфли — это алфавит. Каждый предмет, каждый знак есть алфавит. Задача заключается не в том, чтобы рассказать о том, что он делал, а в том, чтобы дать в руки людям алфавит. И как только в руках у читателя будет алфавит, читатель, он же зритель, будет занят увлекательнейшей работой — раскрытием смысла картин Иеронима Босха.
Иероним Босх — это человек, который сыграл в культурном сознании европейского мира невероятно большую роль, очень глубокую роль. Он создал свои образы, свой стиль. Создал свою живопись. И громко сказал очень важные слова — это называется послание.
Как уже было сказано, сюрреализм считает Иеронима Босха своим предтечей. Почему? А потому что его мир как бы выворачивает наизнанку подсознание. Точнее — выворачивает наизнанку сознание. Предъявляет нам абсолютно все формы наших инстинктов, только воплощенные в образах, в предмете, в аллегории. И он был великим пророком, который предупреждал об опасности. Но никто не слушал, никто никогда не слушает. И Иероним Босх предстает перед нами еще не полностью раскрытым. До сих пор…
И мир продолжает двигаться в сторону галлюцинаторного сознания. Никто не отдает себе отчет в реальности, все только выполняют приказы. Мы живем где? Наша страна лучшая в мире, наша нация лучшая в мире! Я очень хорошо знаю Босха и смотрю по сторонам: сидят босховские люди вокруг и зудят… А чего сказано? Ничего не сказано. А что читал? Ничего не читал.
Корабль никуда не плывет — он пророс насквозь.
Искусство Босха — целый мир, и мы должны будем к нему еще вернуться, когда будем изучать живопись «идейную», иначе говоря, — выражение художниками религиозных и философских идеалов своего времени.
Джорджоне
Есть художник, необычайно близкий Рафаэлю, который проецирует чистейшую гармонию высокого ренессансного неоплатонизма, называемого антропоморфическим, потому что человек является центром этой системы, человек находится в идеальном гармоническом единстве с миром. Этот художник в истории искусства определяется как один из основоположников венецианской школы живописи. Это Джорджо Барбарелли да Кастельфранко, более известный как Джорджоне ‹…›.
Рассмотрим его не как художника венецианской школы, а как художника, который на том же уровне, что и Рафаэль, проецировал чистейшую художественную неоплатонику античного высокого космоса.
Джорджоне (Giorgione). Настоящее имя — Джорджо Барбарелли да Кастельфранко.
Родился в 1477 году в небольшом городке Кастельфранко-Венето недалеко от Венеции. В 1493 году перебрался в Венецию и стал учеником Джованни Беллини. Был другом Тициана. Представитель венецианской школы живописи, один из величайших мастеров эпохи Возрождения. Разработал свой оригинальный стиль, который внес важный вклад в развитие последующей живописи. Он начал отказываться от использования контурных линий в пользу цветовых переходов. Умер в 1510 году.
Кстати
Джорджоне никогда не подписывал свои работы, и только шесть из них совершенно достоверно принадлежат ему, в том числе «Мадонна Кастельфранко». В числе его самых известных произведений обычно называют «Спящую Венеру», «Юдифь» и «Бурю».
Рафаэль умер в 1520 году, а Джорджоне — в 1510-м, так что почти в одно время Италия потеряла не только двух гениальных людей, но она потеряла систему, транслировавшуюся через этих двух людей.
В отличие от очень ясно проговоренной идеи Рафаэля, живопись Джорджоне живет в гораздо более глубоком и сложном психологическом и содержательном контексте. Контекст Джорджоне несравненно более сложен и гораздо труднее поддается точной дешифровке, чем мир Рафаэля. Мир Рафаэля практически идентифицирован философским представлением о мире. Мир Джорджоне можно назвать миром необычайно поэтическим и насыщенным, и спор относительно того, что является содержанием картин Джорджоне, продолжается до сих пор. Но спор этот представляется малосодержательным, потому что содержанием картины Джорджоне является эта самая гармония человека и мира, человека и природы. Это образ абсолютного слияния, абсолютной идентификации, чудеснейшего сплава, который есть абсолют. Однако у Джорджоне осуществляется это в другой форме, и поэтому речь может идти о том, как трактовать сюжет вещей Джорджоне, но не о том, что есть содержание его вещей.
Трактовка сюжета Джорджоне действительно сложна, потому что у него нет однозначного ответа на этот вопрос, он чрезвычайно глубоко и сложно поэтически ассоциативен.
Картина Джорджоне «Буря» была написана примерно в 1508 году. На первый взгляд, эта картина решена по композиции большого венецианского окна. Это мир, увиденный из окна, и по формату очень точно соответствует окну.
Интересно, что у Джорджоне в этой картине даются все четыре стихии. Здесь все: вода, земля, небо — да еще грозовое небо, и огонь — молния. Уже эти четыре стихии дают понятие о космическом объеме этих вещей. Кроме того, здесь дается еще больший объем — объем мира и человека, мужской и женской фигуры, Адама и Евы. Здесь дается объем слияния этих фигур с природой. И здесь все дается в сферическом состоянии объединения. Многие называют эту вещь «Цыганской мадонной»: над фигурами нет нимбов, здесь изображены цветы, а по многим атрибуциям здесь изображена цыганка.
По некоторым другим трактовкам (всего интерпретаций сюжета этой картины насчитывается более двадцати), эта вещь связана с одной из поэтических новелл Петрарки. Считают, что это живописная аналогия новеллы, которая рассказывает о победе над драконом, превратившимся в холм. И многие искусствоведы усматривают в очертании этого холма, на котором сидит цыганская мадонна, окаменевшего дракона. А существуют и другие версии. Существуют мистические версии, а также версии, осуществленные в чистом виде платоновского космоса. Но здесь не в этом дело. Ведь это дается еще под знаком очень глубокого ассоциативного восприятия, это та новая ступень художественного сознания, поэтическая ассоциация того же самого неоплатоновского космоса, которая ни флорентийской, ни римской системы не имела, она уже принадлежит новой школе — венецианской. Но в этой части он очень близок венецианской системе.
Джорджоне. Буря (1508). Галерея академии, Венеция
Кстати
В 1939 году была сделана рентгенограмма картины Джорджоне «Буря». Выяснилось, что на месте мужчины слева ранее была написана обнаженная женская фигура. После этого ряд исследователей решил, что у картины нет сюжета, и там изображен просто идиллический пейзаж.
Картина эта обладает еще одной очень интересной особенностью. Она дает содержание человека в живописи как, с одной стороны, очень глубокую эмоциональную систему, а с другой стороны, как систему, абсолютно саму на себе замкнутую. Человек может рассматриваться как совершенно самовыражающий себя до конца, своеобразная духовно-психологическая замкнутость. Когда связи между людьми устанавливаются не через причины следственного действия, то есть они взаимодействуют обязательно, как это было во Флоренции или в Риме, а когда между ними существует несказанная связь, осуществляющаяся через объем мира. Некая связь, ведомая им, а нами только предугадываемая, нами только предполагаемая. Главное, сокровенное спрятано во внутреннем объеме каждого человека. Все-таки венецианцы создают психологические портреты, новые поэтические формы художественного сознания в Ренессансе. Поэтому мы говорим о том, что Джорджоне, с одной стороны, осуществляет широту восприятия мира рафаэлевского, а с другой стороны, его картины, конечно, значительней, более эмоциональны в психологическом плане, богаче.
Любая персонификация была чужда Джорджоне, она была вульгарна для него. Уже в его ранних работах было видно, что он уделяет большое внимание пейзажу. Он для него не просто фон для фигур на переднем плане, он играл важную роль в передаче глубины пространства и создании впечатления от картины. Ну, а главная тема творчества художника — это гармоничное единство человека и природы. Образы женщин у Джорджоне подходят к идеальному образу ренессансной богини, к образу первоприроды, гармонически целостному образу Земли и Неба. Поэтому они напоминают собой какие-то прекрасные статуи, даже просто по пропорциям, по форме своего тела, по движениям, по абсолютному отсутствию чувственного начала, заземленной контактности. Они существуют сами по себе, как абсолютно идеальная система, замкнутая внутри себя.
В короткий период своей жизни, ибо Джорджоне умер в возрасте 33 лет от чумы (по другой версии, он стал «жертвой оскорбленной любви»), он успел наполнить Венецию своими гениальными произведениями, к сожалению, по большей части вывезенными из нее впоследствии в разные города Европы, но и по тому немногому, что осталось, можно вполне судить о силе колорита и неподражаемой светотени этого славного мастера.
Джорджоне. Мадонна Кастельфранко (1504). Собор Святого Либералия, Кастельфранко
В самом деле, Джорджоне первым из венецианцев сбросил с себя принужденность старинной школы Джованни Беллини, свободно владел искусством, цвета располагал смело и решительно. В его картинах встречается выражение суровой силы и внутреннего жара, которые представляют разительный контраст с наружным спокойствием. Это, как сказал один критик, «возвышенный род людей, обладающий способностью к самым благородным и великим выражениям внутренней жизни». Яснее всего это видно в его портретах и характерных лицах.
Это направление видно даже в его картинах духовного содержания.
А вот, например, картина Джорджоне «Мадонна Кастельфранко». Здесь мадонна изображена с младенцем, святыми Либералием и Франциском. Содержание очень интересное. Здесь интересно рассмотреть мадонну с младенцем, потому что у Джорджоне этот младенец и физически, и содержательно идентифицирован с определенным возрастом. Это реальное изображение определенного возраста. Оно не раскрыто, как у Леонардо, и это не драматургия, как у художников кватроченто. Им свойственна резкая драматургия, а здесь интересен момент приведения в согласие физического и содержательного, психически возрастного и физического. Сидит мать, она как бы погружена в свое, а младенец собой занят. Мать его держит на руке, а занятие у него самое пустячное — он рассматривает что-то, развлекается.
Вообще же картины Джорджоне довольно редки, тем более, что фрески, написанные им в Венеции, погибли. Реже всего встречаются его исторические картины.
Глава 3. Высокое возрождение
Леонардо да Винчи
Марина Ивановна Цветаева писала, что личность художника всегда больше тех произведений, которые он оставляет после себя. Это не буквальная цитата, но мысль ее именно такая: личность художника всегда больше. И дальше она пишет: «Как же велик был Леонардо, если „Джоконда“ — только одно из его произведений!» Эту мысль Марины Цветаевой можно продолжить не только относительно Леонардо, но относительно Леонардо в том числе.
Поделиться книгой: