Таежный моряк. Двенадцатая буровая

Дорога, пересекая вертолетный «песок», спускалась к Тром-Аганке — узкой, на редкость спокойной и рыбной протоке, отрывающейся километрах в десяти от реки Ялмы и километров через двадцать вновь соединяющейся с ней.

За поворотом Косых сбавил скорость. Мотор на низких оборотах завыл натужно, требуя свободы, быстроты.

— Но-но, зверюга, — успокаивающе предупредил Косых машину.

Дорога то скатывалась под радиатор, то лентой уходила вдаль, врезаясь в неподвижную стену кедровой тайги. Косых старательно объехал две заполненные мерзлой водой глубокие рытвины, подумал, что охота сегодня может выйти неудачной — ветер поднимается, а глухарь от ветра за поваленными корчами прячется, там его не углядишь, не выгонишь… Все к тому, что глухарь сегодня на дорогу не выйдет. Выбраться, что ли, из машины да побродить по тайге, вспугнуть птицу?.. Но кто же стреляет глухаря малокалиберной пулей, когда он, вспугнутый, взлетает из-под ноги? Ровно что в пустое небо палить. Нужны ружье, дробовые заряды.

За поворотом он заметил, как с дальнего облыселого кедра молнией сорвалась палюшка — черная тетерка — и низами ушла в сторону, виляя между стволами. Палюшка вселила в Косых уверенность: значит, есть птица!

На брошенной бурильной площадке он развернулся, объехал гору отработанного железного хлама, а вырулив на дорогу, увидел, что метрах в пятидесяти от него на свежую колею выскочила едва приметная серенькая копалуха и принялась решительно ковыряться клювом в песке.

— Сумасшедшая, что ли? — недоуменно пробормотал Косых.

Он сбросил скорость, машина теперь еле ползла, подкрадываясь к птице. Копалуха, спокойная, доверчивая, деловитая, и внимания не обращала на приближающуюся смерть. Когда до птицы осталось метров семь, Косых дернул рукоять тормоза. Копалуха удивленно повертела головой и, словно не было машины, вновь принялась выклевывать камешки из пробитой в снегу колеи.

— Счас я тебя и приголублю, — сказал Косых, вгоняя патрон в казенник. — Счас и откроем счет.

Он отворил дверцу кабины, пристроил ствол на ребровике полуопущенного стекла, как на упоре. Зная, что копалуха не улетит — не углядит она человека, сидящего в кабине, целился долго, основательно, нащупывая мушкой корень шеи. Потом плавно нажал пальцем собачку и, еще не услышав выстрела, увидел, как подпрыгнула копалуха и грузно шмякнулась оземь, заметелила крыльями по колее, взрыхляя и разбрасывая в стороны снег.

— Один — ноль, — сказал довольный Косых, выколачивая дымную и теплую гильзочку себе на ладонь — пустые стакашки патронов он обменяет в городском комитете ДОСААФ на полные пачки.

Он подошел к копалухе — та перестала уж биться, — поднял с земли, с несколько запоздалым удивлением заметил, что правое крыло птицы вроде бы меченое, будто помазано чем-то пегим с редким изумрудным оттенком — похоже, какой-то жидкостью, может, чернилами?.. Но нет, цвет был природным. Косых попытался припомнить что-либо, связанное с меченой копалухой, но на ум ничего не пришло, и он, подхватив птицу, зашагал к машине. Закинув копалуху в кузов, сел за руль, повернул ключ зажигания.

«Это тебе, Надежда, на рагу. Рагу из глухарки, а? Будет чем носы соседкам утереть».

Он потянулся, зевнул, потом скомандовал, включая скорость:

— Ну, зверюга, попылили дальше. Покамест один — ноль, а надо бы два…

Уже у самого «песка» у него неожиданно забарахлил и заглох мотор. Косых выругался, но делать было нечего, пришлось вылезать из теплой кабины. Он забрался на бампер, открыл капот и сразу понял, в чем дело, — с головок двух свечей сразу соскочили колпачки. Косых приладил их, проверил. Колпачки сидели слабо — на головки надо бы навернуть проволоку, но подходящей под рукой не было. Пришлось отложить операцию до деревни…

Хлопнув капотом, он спрыгнул на землю и только теперь поразился какой-то стылой покойничьей тишине, окружавшей его. Даже кедры, кланявшиеся ветру, гнулись бесшумно, без привычных стенаний и потрескивания. Он ступил на обочину дороги, поскользнулся на ягеле. Оленьего корма — ягеля в тайге полным-полно — бумажно-белый, пористый, похожий на синтетическую губку мох сверху был сух до ломкой жесткости, а снизу влажен — корнями он воду собирает, — поскользаешься на нем, как на затянутом тонкой коркой коровьем «блине».

На глаза попалась идеально круглая поляна, полная перезрелой, обкаленной снегом голубики; листья голубики, похожие на летящие капли, были красны — настолько красны на чистом снегу, что даже глаза резали. Косых нагнулся, взял несколько ягодин в щепоть, съел — голубика оказалась приторно-сладкой, слюна от нее сразу сделалась густой и тягучей, как от варенья, а когда сплюнул, увидел, что она дегтярного цвета. Неподалеку призывно синели горошины спелой шиксы — ягоды, которая, когда возьмешь ее в рот, кажется сладкой, а раздавишь языком — жгуче-горькой. Косых поддел кустик шиксы сапогом, синие горошины попадали в снег.

Вернувшись в деревню, загнал машину под навес и, прихватив с собой мелкашку, вошел в дом. Там уже плескался у рукомойника помбур Поликашин.

— Завтракать пойдем? — с порога весело закричал Косых.

«Не пьян, но в настроении», — определил Поликашин.

— М-м-угу, — промычал он.

— Намного ввинтились в землю за ночь? Не знаешь? — спросил Косых.

Поликашин, худенький пожилой человек, прополоскал рот и выпрямился. На мохнатых бровях его блестела вода, щеки голубели после бритья.

— Что-то голос у тебя звонкий. Как у пионера.

— Есть причина. Так намного?

— Ненамного. Если до Америки бурить, то еще далеко. Инструмент поднимать пришлось, сработанное долото меняли… Так, считай, вся смена на долото и ушла.

— Не горюй, Поликашин. Главное — не дрейфить, прорвемся. А я вот копалуху бабе на рагу подстрелил, — похвастал Косых небрежно, — пусть соседей поудивляет.

— Ишь ты, — вдруг ехидно произнес Поликашин, — на беззащитную птицу ходить до зубов вооруженным! Да еще на машине… Дать тебе лук в руки и стрелы, как в древние времена, вот и иди добывай копалух на рагу. Посмотрел бы я тогда.

— Ты что, не с той ноги встал? — удивился Косых. — Все стреляют, и я стараюсь.

— С той, — буркнул Поликашин. Он подошел к скамейке, на которой, свесив крыло, лежала убитая копалуха. Поликашин приподнял ее за крыло, подержал на весу, словно обдумывая что-то. — Знаешь хоть, кого ухлопал? — Он опустил копалуху на лавку, осторожно подложил под птичью тушку меченое крыло. — Ты же Катьку застрелил.

Тут у Косых словно ум прояснился — вот что он пытался вспомнить, стоя посреди дороги. Катька — ручная копалуха. Собственно, ручной копалуха была довольно условно…

Весной, когда буровая была еще на старой площадке, трое рабочих пошли с плетушками на берег Тром-Аганки, где, кроме пихт, кедрача и сосны, росли еще березы и осины, а смешанные сырые места очень любят первые весенние грибы — сморчки и строчки. На подходе к речушке наткнулись на глухариное гнездо, свитое на земле под кустом краснотала. На гнезде сидел бородатый красавец самец — видно, самку недавно сменил, еще не успел обровнять оперение после полета. Увидев подходивших людей, глухарь беспокойно завертел головой из стороны в сторону, но не поднялся — боялся гнездо застудить. Один из грибников изловчился и накрыл плетушкой глухаря вместе с гнездом. Глухарь даже не шевельнулся под корзиной. Когда ее подняли, увидели, что голова глухаря безжизненно склонена на пышную грудь — птица была мертва. Сняли с гнезда, смотрели, и в чью-то раскрытую ладонь упала с клюва капля крови — глухаря сразил удар, который случается и у людей — разрыв сердца. А гнездо было полно крупных серо-коричневых яиц.

Как оглушенные, стояли буровики у гнезда, пока не свалилась на них с ближайшей сосны отощавшая от сидения на яйцах копалуха; не пугаясь людей, она подковыляла к гнезду, привычно устроилась на нем. Увидев это, люди попятились прочь от глухариного гнезда — ни у одного из них не поднялась рука на птицу.

Потом специально приходили подкармливать копалуху, узнавали ее среди сотен других глухарок, наполнивших тайгу, узнавали по диковинному черно-изумрудному пятну на правом крыле. А кличку Катька ей дала повариха тетя Оля. Катьками она величала все ручные существа, будь то прихлебатель-кобель, ворюга-кот или ручная, добрая коза, — все для нее были Катьками. Кличка привилась. Потом переехали на новую площадку, копалуха с выводком глухарят осталась на старой. И вот теперь угодила под пулю…

Косых почувствовал себя виновным, хотя ни за что бы в этом не признался. Надо бы обрезать старого звонаря Поликашина, не то проходу не даст, скушает с костями и не поморщится.

— Не я, так другой ухлопал бы, — грубо сказал Косых, — все равно под заряд подвернулась бы, как пить дать. И потом я ее, дуреху, не видел, она же с-под ветра вышла, левым боком ко мне…

Поликашин махом нахлобучил на голову кепку и не говоря ни слова вышел. Косых — следом. На ходу посмотрел на часы — через час сорок вахта, времени остается в обрез, самый раз позавтракать да прикорнуть после завтрака. В сенцах остановился, подумал, что копалуха, выходит, общая, все кормили ее и все имеют право отведать коммунального мясца.

«Хитер бобер, но я не жадный. Нам общественная птица нужна не больше, чем в носу третья ноздря, — извините за выражение…»

В сенцах он набрал охапку дров, вернувшись, сложил их у печки, потом, отыскав под лавкой банку из-под сгущенки, зачерпнул ею соляра. Без бензина или соляра мороженые дрова не разгорятся, но бензин — опасно, печку разворотить может, да и человека опалить, а соляр — в самый раз.

На толстых чугунных колосниках скопилась зола, выгребать ее не хотелось, поэтому Косых сдвинул ее поленом в сторону, уложил на колосники мелко колотые березовые горбыли, сверху пристроил несколько располовиненных смолистых сосновых чурок и плеснул соляра. Печка затряслась от басовитого гула, когда он кинул в ее начиненное нутро зажженную спичку, и в доме сделалось уютно и покойно от этого домашнего звука. Пряно и легко запахло дымом.

— Я вам даже обработаю птичку, чтобы не лаяли. — Косых расстелил на полу газету, стал ощипывать копалуху. Ощипывалась она плохо, перед зимой оделась в перо длинное и пышное. Косых, у которого скоро устали пальцы, начал злиться.

— Сожрете, не подавитесь, — с прорезавшейся в голосе хрипотцой проговорил он, вырывая пригоршнями перья, пух и обнажая синеватую, покрытую рябью кожу копалухи. — И спасибо еще скажете…

Пулевые отверстия — входное над крылом, выходное большое, палец просунуть можно, на спине — еще не успели запечься коркой.

Не выщипывая пеньков — черных приметных остьев, из которых у копалухи должно было вырасти новое перо, Косых натянул перчатку на руку и, взяв глухарку за лапы, сунул ее в огонь. Запахло горелым волосом. Опалив птицу, он рывком, в несколько приемов сдернул шкурку и еще дымящуюся от жара тушку понес в столовую, пятная заснеженную дорожку сукровичным следом.

— На обед бригаде, — сказал он, войдя в предбанник столовой, бухнул копалуху на приступок.

Толстая добрячка тетя Оля вытерла пальцами пот с усатой верхней губы.

— Кулеш сваришь. — Косых уже не смотрел на повариху, а, повернувшись к залу, оглядывал сквозь марлевую занавеску сидящих за дощатым столом людей. — Кулеш с лесной индюшатиной, народ порадуешь…

В столовой сидела почти вся вахта — помрачневший и в несколько минут спавший с лица Поликашин, которого по осени одолевала язва и он не расставался с анальгином и питьевой содой, видимо, и сейчас его прихватили боли; еще были два К — Кеда и Колышев, неразлучные, как Пат и Паташон; и новенький, только что окончивший курсы верховой Витька Юрьев, всему удивляющийся, как десятиклассник. Все ему в новинку… На Косых застолье не обратило внимания, он хотел было бросить реплику насчет того, что вахта завтракает так звучно, что треск, стоящий за ушами едоков, слышен даже на буровой, но смолчал.

Козлами отпущения по обыкновению бывают новенькие, поэтому беседа нет-нет да и «прихватывала» Витьку Юрьева.

— Бывает, у нас молодых крестят, — сказал Кеда, длинный и тонкий, к таким, как Кеда, в детстве намертво прилипают клички «каланча», «телеграфный столб», «ходячая верста».

— Как это крестят? — спросил Витька. — В купель ногами, что ль?

— Да нет, проверяют на сообразительность.

У Витьки, все заметили, чуть что, так на щеках румянец проступает. Румянец проступил и сейчас, и Витька, круглоголовый и лопоухий, стриженный по моде двадцатилетней давности, с детской челкой, еле сдержал улыбку на припухлых губах и заморгал обиженно. С малых лет он больше всего на свете, даже больше грома и грозы, боялся насмешек, робел перед остряками, как октябренок перед председателем совета дружины.

Кеда заметил Витькину напряженность, махнул рукой.

— Ладно-ладно. Я, помню, пацаном пришел на шахту работать, старшим помощником младшего углекопа, так меня поставили посреди штрека и велели спиной потолок подпереть. Сказали — подержи, сейчас стойку поставим. Так и держал целый час… А потом вся шахта в коликах каталась. Некоторые от смеха даже челюсти вывернули, бюллетени им повыдавали, мне еле удалось от оплаты этих больничных отбояриться.

— Загибаете вы все, — сказал Витька.

— Конечно, загибаю, — подтвердил Кеда без смеха.

— Вот железный человек, все хохочут, а он хоть бы хны, даже не улыбается.

— Разве вы шахтером начинали работать? Не бурильщиком?

— Не-а, шахтером… В Донбассе. Бурильщиком стал позже. В Северной Осетии. Женился на горянке, у нее вся семья на нефти трубила. Вот они и приобщили, по-родственному.

— А как нефтяников крестят?

— Молодых?

— Молодых.

— Свежеиспеченных крестят очень просто. Начинал, к слову, у нас один… Костя Гаврилов. Парень хороший, но доверчив, как голубь. В первый же день к нему подкатывается дизелист, посылает трубы римскими цифрами маркировать. Да кувалду велит потяжелее взять, чтобы след глубже оставался.

— Ну и что?

— Как что? Трубы же все равно в землю загонять, и маркировка нужна им не больше, чем щуке зонтик, как говорит наш штатный остряк Жименко.

Помолчали. Только ложки стучали о донышки мисок.

— Где он сейчас, этот Гаврилов?

— Как где? Инженером работает…

Хлопнула дверь, из предбанника донесся хрипатый голос, в котором сквозь простудное сипение проскальзывала насмешливость.

— Вот вам и Жименко, — сказал Колышев. — Легок на помине.

Жименко откинул в сторону марлевую занавеску, вошел первым, за ним показался Косых с копалухой, крепко зажатой в руке.

— Видали казанскую сироту? Стоит у порога с видом частника, у которого реквизировали мимозу… Чего-то ждет.

— Да не ждет он, — вмешалась тетя Оля и осеклась, свернула усатую губу трубочкой, и на животе у нее заколыхался фартук от смеха. «Ду-ду-ду-ду», — поварихин смех был похож на стрельбу скорострельной полковой пушки. Тотчас же загрохотало и застолье, даже Поликашин, который, видно, уже превозмог боли, и к нему возвращался нормальный цвет лица, улыбнулся грустно.

Жименко поскоблил пальцем затылок, взъерошил на темени редкие волосы, затем театрально отставил в сторону ногу.

— Громадяне, над кем смеетесь?

Вид у него был действительно смешной: одна щека выбрита тщательнейше и гладкостью, ухоженностью своей напоминала хорошо отутюженную ткань, а вторая была шершаво-кустистой от щетины — ну прямо одну половину лица бурильщика мог иметь какой-нибудь рецидивист, вторую — ну… предводитель губернского дворянства.

Витька Юрьев выдавил сквозь смех:

— Клоунада, — и опять залился звонко и беспечно.

А Кеда даже глаза закатил.

Поликашин поинтересовался:

— Что это с тобой? На тетеревов готовишься? Считаешь, как тетерев увидит тебя полувыскобленного, так от хохота и околеет?

— Охотники на тетеревов и без меня найдутся. — Жименко кивнул в сторону Косых. — Профессионалы: с трех патронов пять птиц щелкают. И никакого тебе хохота.

Непонятно было по его тону, одобряет он охотничий талант дизелиста или порицает.

— Опять «лорд Ремингтон» отказал?

Жименко состроил горькую мину.

— Опять.

В прошлом году он ездил туристом в Англию и привез всемирно известный «ремингтон» — бритву добротную и вполне надежную. Живя в городе, о такой бритве можно только мечтать. Но в таежных командировках «ремингтон» часто отказывал, вот и сейчас сотворил очередную шутку над бурильщиком: заело где-нибудь щетки, и пока их не почистишь, ни за что не побреешься, а в избе никого, все, кроме свободной вахты, на буровой — пришлось Жименко в таком виде и появиться в столовой, чтобы выклянчить бритву взаймы.

— Возьми-таки, теть Оль. — Косых, отвлекая внимание от бурильщика, протянул копалуху поварихе, встряхнул нетерпеливо. — Я даже опалил ее. Специально… На дровах.

— Как же, на дровах… А соляркой почему припахивает?

— Так дрова же соляром разжигают.

— Знаю, что не соплями. Кулинар!

Тетя Оля по доброте своей готова была оплакать любого снятого на охоте зверя или птицу.

«Хорошо, что хоть сосед не настучал ей про Катьку, — подумал Косых и покосился на Поликашина, — не то б она устроила сейчас…»

— Вари сам! — отрубила тетя Оля.

— Ну и… — вскинулся было Косых, но договорить не договорил — смелости выругаться на людях не хватило, уцепил копалуху за скрюченные лапки.

— Тебе б пора «Записки охотника» сочинять, — съязвила тетя Оля.

— Сочиню. — Косых в ответ хлопнул дверью, вздыбив марлевую занавеску.

Завтракать он не вернулся.