Помоги проекту - поделись книгой:
Заявления от имени пока ещё несуществующих РСЦ были экстравагантными. У них в расписании было много великих дел. Среди прочего:
1) сэкономить время и деньги,
2) уменьшить нагрузку на суды,
3) способствовать развитию «сообщества» в окрестных районах,
4) улучшить отношение людей к системе правосудия.
Они не сделали ничего из этого.
1. Они не сэкономили ни времени, ни денег. Они не экономили время, потому что посредничество включало в себя множество встреч и это занимало больше времени, чем судебное разбирательство, тогда как большинство судебных дел всё равно разваливается прежде чем пройдёт много времени. Деньги они тоже не экономили. Там, где есть какие-либо доказательства, как в Дорчестере, штат Массачусетс, посредничество было в два или три раза дороже судебного разбирательства.112 Более позднее, многолетнее исследование стоимостью в несколько миллионов долларов показало, что не было никакой экономии средств или времени, когда посредничество, ранняя нейтральная оценка и другие средства использовались после начала судебного разбирательства.113 По состоянию на 2005 г. не было доказательств того, что посредничество было экономически эффективным.114
2. Они не сильно сократили объём судебных дел. Лишь небольшое число дел дошло до посредничества. И многие из них вернулись в суд, когда посредничество потерпело неудачу. Подавляющее большинство дел, гражданских и уголовных, решаются без суда
3. Посредничество не способствовало развитию сообщества. Районные судебные центры не выросли из сообществ. Они были встроены в них. Посредниками были в основном чужаки из другого района, более высокого социального статуса и часто другой расы (
В примерах Тонга, ифугао и кпелле спорщики происходили из деревень, в которых проживает несколько сотен в основном связанных между собой людей. Все знали друг друга лично или понаслышке. Сейчас редко можно встретить такое в городских или пригородных районах США, где проживает большинство американцев: «в современных центрах посредничества в США можно обнаружить лишь немногие из этих посреднических функций [характерных для „небольших обществ“]».116 Чтобы приблизиться к посредничеству в первобытных обществах, РСЦ «должны обслуживать очень небольшой круг людей, а не районы с несколькими тысячами жителей, которые не знают друг друга и не рассчитывают иметь дело друг с другом в будущем».117 В Канзас-Сити РСЦ не располагался в районе с чувством солидарности и добрососедства. «Целевой аудиторией» (показательная фраза) были жители участка полицейского патрулирования, примерно 53 000 человек.118
РСЦ обслуживали так называемые «районы» с населением в десятки тысяч человек. Большинство их жителей знали очень немногих своих соседей. И большинство посредников были не из того района, в котором они работали.119 Прокурор Канзас-Сити определил цели: «бедное белое отребье», а не достойные люди из бедняков.120 Стороны не выбирали посредника. Строго говоря, это не является обязательным требованием для посредничества, но обычно так делается в первобытных обществах, где посредничество более успешно. Спорящие стороны также не могли утверждать посредника, который просто был назначен для их дела. (На самом деле обычно это было несколько посредников.) А это
Где посредничество будет работать лучше всего в большом, сложном, социально дифференцированном обществе? Лучше всего это сработает в стабильных однородных сообществах граждански настроенных людей. Другими словами, в США – это богатые белые кварталы или пригороды. Закрытое сообщество было бы идеальным. В Бостоне РСЦ разместили в Дорчестере, где люди принадлежат к рабочему классу или бедны, или и то, и другое. Следовало поместить его, например, в Бруклин, богатый еврейский пригород: гораздо более однородное сообщество, чем Дорчестер. Но по нескольким причинам этого не произошло.
Одна из причин заключается в том, что негласной целью этой схемы было умиротворение бедных. Состоятельных успокаивать не нужно. Люди в Бруклине довольны обычной судебной системой. Закон функционирует для того, чтобы служить интересам таких людей как они. В основном это домовладельцы, бизнесмены, арендодатели и профессионалы. В Бруклине посредничество стало бы решением в отсутствии проблемы. В Дорчестере есть проблема, но посредничество – это не решение.
Это не просто мои домыслы. РСЦ был создан в округе Саффолк, пригороде Нью-Йорка, который, как и Бруклин, является богатым, белым и в основном еврейским. 40% дел не были разрешены, как правило, из-за того, что ответчик не принимал в них участия. Но это был более высокий показатель успеха, чем в других РСЦ.121
Четвёртый пункт – о том, насколько приятным был этот опыт – я отложу на более позднее время.
Как вы помните, Данциг хотел создать «дополнительную» систему. Обычно это происходило так: суды использовали посредничество, чтобы попытаться снизить свою нагрузку (она не обязательно должна быть высокой, чтобы судьи и прокуроры захотели её снизить и сократить объём работы). Прокуроры должны были соглашаться с каждой передачей дела. И они зачастую соглашались уменьшить
Как объяснил один прокурор: «Районное правосудие действительно удобно, потому что оно похоже на мусорную свалку: они возьмут и разберутся с делами, которые мы просто не готовы рассматривать. Они мне просто нравятся, потому что они удобны. Я хотел бы таким образом избавиться от бо́льшего количества мусора».123
Поэтому посредничество оказалось способом расширить сферу социального контроля, что противоречит ожиданиям части его сторонников.124 По мнению некоторых защитников РСЦ, посредничество каким-то образом должно способствовать дерегулированию. Однако этого, как правило, не происходит.125
Обычно эти программы предусматривали, что люди могут подавать свои споры для посредничества, минуя суд. Но люди этого не делали. В Дорчестере за два года было восемь таких случаев. В ходе посредничества, санкционированного судом и утверждённого прокурором, посредники сообщили сторонам, что в случае неудачи посредничества дело вернётся в суд и судья будет недоволен. Судья отправил их на посредничество, потому что больше никогда не хотел их видеть. Если бы они вернулись, ответчика сочли бы несговорчивым и неразумным. Посредники угрожали ответчику.126 Это не добровольный процесс.
РСЦ были в новинку, поэтому о них никто не слышал. У РСЦ в Лос-Анджелесе была агрессивная пропагандистская программа и рекламная кампания. В результате более 50% клиентов оказались случайными. Ещё треть дел была направлена судами или полицией. Посредники рассматривали по полсотни дел в месяц, что очень мало для многомиллионного города. Я считаю успехом, если стороны приходят к соглашению при посредничестве и соблюдают его. Я считаю неудачей, если дело не приводит к соглашению при посредничестве или если это соглашение не соблюдается. Если оценивать таким образом, то, возможно, было 1150 успешных дел и 2850 неудачных.127
Я говорю «возможно», потому что статистика представлена в неверном свете. Исследователи выступали в защиту РСЦ. Но даже они сообщают, что переданные судом дела имели показатель успеха 82%, тогда как действительно добровольные дела имели показатель успеха 14—36%. Государственное принуждение имеет большое значение.
Что, если бы РСЦ принимали
Дел было мало, а посредников много: в любой момент времени 350—400 энтузиастов-добровольцев – посредников больше, чем случаев! Это
Общественные советы также являются исключительными в другом, ироничном смысле. Они редко разбирают дела, связанные с предшествующими отношениями.133 Вероятно, именно поэтому они успешны лишь в относительно небольшой степени.
Основная причина, по которой утверждающие об успехе посредничества исследования не могут быть обоснованы, заключается в том, что контрольной группы не существует. Мы знаем, что судьи и прокуроры не случайно назначают одни дела для рассмотрения в судебном порядке, а другие – для посредничества. «Мусорные» дела передаются в посредничество. Мы хотели бы знать, что произойдёт, если все дела останутся в суде. Везде большинство дел прекращается до суда. Один из моих профессоров в Беркли изучал два суда низшей инстанции в Коннектикуте. Это суды, в юрисдикции которых находятся проступки, т.е. менее тяжкие преступления. За два месяца
Первые три РСЦ финансировались Министерством юстиции США. Малкольм Фили пишет: «Предложение рассматривать эти экспериментальные программы как настоящие эксперименты и случайным образом назначать потенциальных клиентов или оставлять их на произвол судьбы было явно и решительно отвергнуто Министерством юстиции».136 Я читал только одно исследование суда, который произвольно назначил некоторые дела в РСЦ. Это было в Бруклине, штат Нью-Йорк – исследование финансировалось частным образом Институтом юстиции Вера (люди с «продолжающимися отношениями») – и оно касалось дел о тяжких преступлениях, как и существенное исследование Института об «отрицательной динамике» арестов, под названием «Аресты за тяжкие преступления».
В контрольной группе 70% дел были прекращены или отложены в ожидании их прекращения. В последней ситуации дело откладывается на шесть месяцев, и если обвиняемого опять не арестовывают, дело прекращается.137 Я однажды прошёл через это.138 К тюремному заключению были приговорены 3% обвиняемых, что означает один год или меньше, хотя они были арестованы за тяжкие преступления, которые караются лишением свободы на срок более года. Их обвинения были смягчены. Только 1% были переданы коллегии присяжных, которые решают, следует ли возбуждать уголовное преследование. Поскольку присяжные не всегда выносят обвинительный приговор (хотя обычно выносят), это означает, что менее 1% арестов за тяжкие преступления привели к судебным разбирательствам по уголовным делам. Ещё меньшее количество случаев приводило к обвинительным приговорам, хотя я предполагаю, что большинство судебных процессов заканчивались обвинительными приговорами.
4. Я возвращаюсь к четвёртому пункту (удовлетворение). В исследовавшемся потоке РСЦ только 56% дел были рассмотрены с помощью посредничества. В других случаях на заседание не явились жертва, обвиняемый или оба. Когда посредничество приводило к соглашению, участники сообщали о более высокой удовлетворённости системой, чем в исследовавшемся судебном потоке, но разница была не слишком большой. Эти отчёты о высокой удовлетворённости бесполезны, потому что они основаны только на клиентах, которые завершили процесс посредничества. Они игнорируют участников спора, которые в какой-то момент решили не участвовать в процессе.139 В Бруклине, где проводилось случайное распределение и была контрольная группа, посредничество помогло некоторым людям почувствовать себя лучше. Но «было мало доказательств того, что посредничество эффективнее судебного решения в предотвращении рецидива в течение четырёхмесячного периода наблюдения».140
Я не возражаю против процесса, который заставляет людей чувствовать себя лучше, если только их не разыгрывают. Но было мало свидетельств того, что посредничество полностью или окончательно разрешило проблемы между сторонами. Это измерялось тем, как часто истец сообщал о новых проблемах, частотой повторных обращений в полицию и арестами любой из сторон за преступление, совершённое против другой стороны. Между исследовавшимися группами посреднических и судебных разбирательств не было существенной разницы.141 Хотя существуют исследования того, что чувствовали участники, я знаю только об одном исследовании того, считали ли они процесс справедливым или честным. В Бруклине 88% считали, что посредничество в их отношении было справедливым, по сравнению с 76%, которые так же оценивали судебное решение: не такая уж большая разница. И это после того, как более 70% дел были прекращены.142 Жалобщиков никогда не спрашивают, считают ли они прекращение их дел справедливым. Ответ очевиден.
Последняя ирония с провалом РСЦ заключается в следующем. Предполагалось, что посредничество будет особенно эффективным в делах, связанных с предшествующими отношениями. Это было их главным аргументом. Но посредничество
В. Предыстория неформального правосудия в Америке
«Движение» РСЦ – если явление, инициированное элитой и контролируемое государством, можно назвать движением, – не было первым в своём роде. Движение искало альтернативу обычной судебной системе. Оно стремилось к процессуальной неформальности. Оно стремилось индивидуализировать правосудие. Он стремилось к некарательным решениям, которые носили бы примирительный, реабилитационный или даже терапевтический характер. Оно стремилось добраться до социальных «корней» межличностных конфликтов.
Большинство из этих целей и методов также входили в число целей и методов движения за суды по делам несовершеннолетних в эру прогрессивизма, которое должно было гуманизировать официальное обращение с детьми, доставляющими неприятности и совершающими преступления. Эти проблемные или беспокойные дети получили новую социальную идентичность: они стали «малолетними преступниками».144 Таких подростков должны были умиротворить и помочь им отцовский судья по делам несовершеннолетних, социальные работники, а также «перевод» из обычной системы уголовного правосудия и тюрем в специальные учреждения, отвечающие их потребностям. Система ювенальной юстиции в настоящее время почти повсеместно рассматривается как полный провал.145 И теперь есть даже предложения объединить эти неудачи! Посредничество для несовершеннолетних правонарушителей!146 Провал в квадрате! На деле это было бы что-то вроде абсурдного примера Ричарда Данцига с праздношатающимся подростком.
Тем не менее, реформаторы в области неформального правосудия продолжали бороться. Их следующей реформой были суды по мелким тяжбам:
Движение судов мелких тяжб исходило из того, что мелкие дела – это простые дела, и поэтому требуется упрощённая судебная процедура. После суда по делам несовершеннолетних, вероятно, не было ни одного правового института, о котором бы больше шумели как о великом правовом новшестве. Тем не менее, в настоящее время имеются неопровержимые доказательства того, что суд мелких тяжб не выполнил своей первоначальной цели; что лица, для которых он был создан, оказались его жертвами.147
Одно из предположений состояло в том, что «мелкие» дела – это простые дела, которые не требуют большого судебного времени или опыта. Простые люди, простые проблемы. Это предположение часто неверно.148 На первый взгляд простой случай, такой как иск домовладельца о выселении арендатора за неуплату арендной платы, может включать в себя сложный свод законов – если к этому закону относиться серьёзно. Суды мелких тяжб часто обладают юрисдикцией в отношении этих дел о выселении в упрощённом порядке. И это действует повсеместно. Как только это происходит, уже не имеет значения, служит ли суд своей первоначальной или какой-либо другой цели. Он всегда служит власти и её слугам. И он всегда корыстен.
За десять лет до движения РСЦ другая схема судебной реформы, предварительное рассмотрение дела, преследовала те же цели, что и РСЦ, с похожей риторикой и обоснованием. Но такие программы редко приводили к успеху.149 Они были необязательными для судов, и прокуроры должны были давать на них согласие, так же как и на посредничество РСЦ. Как позже в случае с РСЦ, «многие прокуроры стали рассматривать предварительное рассмотрение дела как альтернативное наказание для маргинальных правонарушителей».150 Написанное Малкольмом Фили в 1982 г. оказалось пророческим: «То, чем было предварительное рассмотрение для судебной реформы в 1970-е гг., районное правосудие или центры урегулирования споров становятся в 1980-е. Это новая волшебная палочка».151 В целом, пишет он, «политика уголовного правосудия часто характеризуется озабоченностью краткосрочными результатами и – слишком часто – ухищрениями».152
Насколько я могу судить, движение РСЦ как таковое исчезло. Его «возможная кончина» – и причины этого – ожидались ещё в 1982 г.153 Нечто подобное происходит сейчас то тут, то там под названиями вроде «общественные центры посредничества». Но в 546-страничном «Справочнике по урегулированию споров», опубликованном в 2005 г., есть только одно предложение об урегулировании споров по месту жительства – в статье «Источники вдохновения».154 РСЦ сегодня уже история.
Мне попадались самодовольные отчёты о двух центрах посредничества, которые по состоянию на 2013 г. всё ещё работали.155 Один (единственный) в Филадельфии, находится в ведении монахинь-католичек и описывается как «районный судебный центр». Другой находится в районе Куинс, штат Нью-Йорк (он также единственный там). Несмотря на то, что в их названиях есть «сообщество», каждый из этих центров обслуживает территорию с населением более трёх миллионов человек. Оба получают большую часть своих дел от судебных или других правительственных инстанций. Центр в Куинсе ежегодно получает 1500 дел из судов и 500 случайных посетителей, что является самой высокой долей обращений, которая мне где-либо попадалась, но 75% из них – это по-прежнему недобровольные направления.
Несомненно, некоторые люди приходят, чтобы предотвратить судебное преследование или судебный процесс. Можно облегчить суды Куинса на 2000 дел, но это окажет очень незначительное влияние на объём судебных разбирательств, даже если бы мы не знали того, о чём нам не говорит автор: многие дела не дошли бы до суда, и многие дела, рассмотренные посредниками, вернулись бы в суд позже. В Филадельфии только 30% обращений были переданы на посредничество и, конечно, это всё не истории успеха. Но автор статьи о Филадельфийском центре прав в одном: «Урегулирование конфликтов – это развивающаяся отрасль».156
Теперь есть новая волшебная палочка – «восстановительное правосудие» (ВП). Чтобы не держать читателя в напряжении, сразу изложу вывод: то, чем являлось предварительное рассмотрение дел для судебной реформы в 1970-е, а районное правосудие и центры урегулирования споров были в 1980-е, тем же является восстановительное правосудие с 1990-х гг. Если новая шарлатанская панацея и появилась совсем недавно, я о ней ещё не слышал.
VI. ВЫВОД ДЛЯ РЕФОРМИСТОВ
Я прихожу к выводу, что в краткосрочной перспективе посредничество, назначенное судом, ненамного лучше, а возможно, и не лучше, чем судебное разбирательство в делах с предшествующими отношениями. Ещё более очевидно, что в долгосрочной перспективе это совсем не лучше. Посредничество, вероятно, удерживает некоторые дела от передачи в суд, где ответчик мог бы добиться большего успеха в разбирательстве. В судах у вас есть некоторые права (хотя права потерпевших как таковые отсутствуют или минимальны и редко реализуются157). При посредничестве у вас нет ни прав, ни адвоката. Но вас крепко обнимают. И делает это посредник.
Самый обычный способ разрешения хронического конфликта в отношениях в городском обществе – это прекратить отношения, несмотря на издержки и трудности, которые могут возникнуть.158 Любопытно, что это также наиболее распространённое решение в сообществах охотников-собирателей. Охотники-собиратели в любом случае не остаются надолго на одном месте. Отдельные люди удаляются. Или группа распадается, и часть её уходит. Но это не всегда легко сделать в современном городском обществе, где люди обременены работой, арендой, иждивенцами, ипотекой и т. д.
Я обещал преподать два урока. Мой урок правовым реформаторам таков: процессы урегулирования споров, которые работают в первобытных обществах, обычно не работают в современных обществах: «может быть трудно или невозможно перемещать способ урегулирования конфликтов между различными социальными условиями».159 Форма – например, посредничество – выглядит примерно так же. Но социальное содержание и социальный контекст совершенно разные. Это в равной степени относится и к следующей реформе – восстановительному правосудию.
Между первобытным и современным обществами есть существенные различия. В первобытном индивиды объединены в группы. Конфликты между отдельными людьми почти всегда напрямую затрагивают группы, к которым они принадлежат.160 Обычно есть люди, у которых на кону стоят их собственные интересы, которые активно участвуют в решении проблемы. Спор действительно идёт между группами, как и посредничество. В РСЦ каждый спор рассматривался как конфликт между двумя лицами. Эти центры обычно отказывались привлекать третьи стороны. Вероятно, это не было оправданно.161 Но это означает лишь то, что посредничество РСЦ не было оправданным.
Ещё одно существенное различие между первобытными и современными обществами состоит в том, что все первобытные анархистские общества более эгалитарны, чем все современные государственные общества. Само существование государства создаёт огромное неравенство. Уголовное законодательство (свойственное именно для государства) рассматривает определённые споры как между государством и лицом, обвиняемым в преступлении. Независимо от того, сколько прав вы даёте подсудимому, у государства всегда больше власти. И вот уже много лет американские суды ограничивают права тех, кто подозревается или обвиняется в совершении преступления.162 Государство решает, следует ли уважать эти права, причём полиция, прокурор и судья – все они являются частью государства. Я упомянул, что прокурор имеет право вето на передачу дел на посредничество. Прокурор никогда не участвует в посредничестве.
Эти государственные общества также являются классовыми обществами. Государство всегда поддерживает социальную иерархию. Государство
Справедливость для меня не является высшей социальной ценностью. Для меня такая ценность – свобода. Я полностью за справедливость, но приоритетное значение имеют условия, необходимые для свободы. Никакое альтернативное урегулирование споров даже не претендует на расширение свободы. И я сомневаюсь, что АУС обеспечивает правосудие лучше, чем традиционное судебное разбирательство, которое само по себе далеко не соответствует обещанию – эти слова начертаны на здании Верховного суда США – равного правосудия перед законом.
VII. НЕПОЛНОЦЕННЫЙ АНАРХИСТСКИЙ АНАЛИЗ УГОЛОВНОГО ПРАВА
У анархистов есть много оправданий своей непопулярности. Они подвергались военным и полицейским репрессиям. В газетах, как и в книгах по истории, о них либо лгут, либо их игнорируют. Они очень негодуют по поводу стереотипа анархиста, бросающего бомбы. Некоторые люди грубы с ними. Другие насмехаются над ними. Большинство их игнорирует. Это так несправедливо. Бросать бомбы? Мы перестали делать это несколько недель назад! (За исключением Афин. Я смотрел видео-ролики.)
Однако, даже если анархисты не бросают бомбы, некоторые люди это делают. Даже здравомыслящие люди резонно спрашивают: если не будет государства, кто защитит нас от агрессоров и грабителей?164 Статья о плато Тонга, о которой я говорил вначале, была написана Элизабет Колсон с явной целью ответить на этот вопрос.
Традиционный анархистский ответ явно неадекватен. Анархисты говорят, что, отменив частную собственность, мы устраняем почти все причины для ссор между людьми. Мои примеры – плато Тонга, ифугао и кпелле – опровергают этот аргумент. В частности, подавляющее большинство дел в собраниях кпелле касалось супружеских споров и прав на женщин.165 (Не прав женщин, а прав
Кропоткин также описывал папуасов как «первобытных коммунистов».170 Конечно, они также являлись анархистами. Но по крайней мере в одном папуасском обществе спор из-за свиньи может перерасти в войну.171 Коммунизм + анархия ≠ вечный мир.
В таких обществах как плато Тонга и ифугао возможность вражды – бесконечной взаимной мести – признавалась и вызывала опасения, но не всегда избегалась. Некоторые первобытные общества не прилагали особых усилий, чтобы избежать этого. Однако Кропоткин, как и Энгельс, был прав, говоря, что угроза вечной вражды была преувеличена. В конце концов распри прекращаются,172 или же просто утихают. Но Кропоткин был не прав, обвиняя в междоусобицах «суеверия», в частности, колдовство.173 Это странное предубеждение вольнодумцев XIX века. Колдовство – это предполагаемое средство для нанесения вреда, а не мотив. Обвинять колдовство в междоусобицах – всё равно что обвинять в междоусобицах копья. У ирокезов родственники убитого или жертвы колдовства обычно должны были принимать компенсацию.174
«Мы уже можем предвидеть такое общество – писал Пётр Кропоткин в 1887 г., – в котором личность, не связанная законами, будет руководиться исключительно привычками общественности, которая сама есть следствие испытываемой каждым из нас потребности искать поддержки, сотрудничества и сочувствия у других людей».175 Но привычки общественности и испытываемые потребности не устранили споров в анархистских первобытных обществах.176 Анархист Михаил Бакунин выразил линию анархистской партии, во всей её невинной чистоте: «Так как организация общества всегда и всюду является единственной причиной преступлений, совершаемых людьми, наказывать преступников является лицемерием или явным абсурдом со стороны общества, ибо всякое наказание предполагает виновность, а преступники никогда не бывают виноваты».177 Никогда не бывают виноваты?
Большинство людей согласилось бы с историком Ипполитом Тэном, писавшим в 1877 г.: «Как бы ни было дурно правительство, есть нечто худшее, это – уничтожение правительства».178 Большинство людей никогда не слышали аргументов в пользу разумной альтернативы. Человека с обоснованными опасениями по поводу личной безопасности и защиты того небольшого имущества, которым он владеет, не успокоят воздушные пустословия, как, например, это высказывание анархиста Николаса Уолтера: «Самые большие преступники – не грабители, а боссы, не гангстеры, а правители, не убийцы, а массовые убийцы».179 Или вот такое от анархиста Стюарта Кристи: «Государственная криминология рассматривает незаконное преступление как наибольшую из серьёзных общественных проблем, хотя оно – наименьшая проблема».180 Помимо того, что она ошибочна по определению, – поскольку закон определяет преступления, а государство устанавливает закон,181 – эта надменная чепуха упрощает общественные опасения перед преступностью. Люди боятся и мелких преступников, которые могут их ограбить, изнасиловать или убить. Картельный сговор и мошенничество с ценными бумагами наносят значительный вред, но они не внушают страха. Некоторые анархисты склонны идеализировать преступников.182
В статье криминолога-анархиста Ларри Ф. Тиффта, основанной на выступлении 1983 г., с симпатией рассказывается о вкладе Кропоткина в то, что Тиффт тогда назвал «гуманистической криминологией». Кропоткин считал, что всеобщая гармония, солидарность и экономическое равенство – Тиффт называет это (не словами Кропоткина) «криминологией, основанной на чувствах» или «криминологией, основанной на потребностях» – являются полным решением проблемы преступности.183 Тиффт приводит больше цитат из Кропоткина, чем я, но они ничего не добавляют к моим. Я уверен, что мы с Тиффтом определили весь вклад Кропоткина в криминологию. Тиффт молчанием подтверждает, что я был прав, придя к выводу, что Кропоткин ничего серьёзного не сказал об обычных повседневных межличностных конфликтах, и что ему нечего сказать о процессах урегулирования споров. То же самое верно и в отношении самого Тиффта. Насколько я знаю, всё, что Кропоткин когда-либо писал на эту тему, заключалось в том, что «случаи <…> столкновений неизбежно уменьшатся, а те, которые будут возникать, могут разрешаться третейским судом».184 Весьма вероятно, Кропоткин не знал, что такое третейский суд. Тиффт, возможно, тоже не знает.
Джеймс Гильом, который разделил с Михаилом Бакуниным честь быть исключённым марксистами из Первого интернационала, в 1876 г. написал проект анархистского общества. Он писал, что «воровство и бандитизм» вряд ли сохранятся, если будет обеспечен свободный доступ к плодам изобилия. Как и Кропоткин, который знал его, он считал, что «материальное благополучие, а также интеллектуальный и нравственный подъём, который произойдёт в результате истинно гуманного воспитания [!], предоставляемого всем, в любом случае сделают гораздо более редкими те преступления, которые являются продуктами разврата, гнева, жестокости или других пороков». Значит, ни один товарищ никогда не будет напиваться и хулиганить? «Тем не менее, будут приняты меры предосторожности» – в виде «службы безопасности», в которой все работники будут служить поочерёдно. Но что, если работники не захотят играть в полицейского?185 Стоит беспокоиться о тех, кто захочет. Будут и тюрьмы: убийцу «придётся лишить свободы и содержать в специальном учреждении до тех пор, пока он не сможет вернуться в общество».186 Кто будет решать, что наступила пора? И кто будет держать там заключённого (или это «пациент»)?
Но важно то, что «даже сейчас мы знаем, что благодаря трансформации, которую образование окажет на характер, преступления станут очень редкими: преступников, которые сейчас являются всего лишь отклонениями, следует рассматривать как больных или сумасшедших: проблема преступности, которая сегодня занимает так много судей, адвокатов и тюремщиков, уменьшится в социальной значимости и станет простой записью в философии медицины».187 Позже я скажу, что думаю о медицинской модели преступности. Пока я лишь укажу на то, что Гильом тоже не обращает внимания на урегулирование споров. Гильом, благослови бог его безбожное сердце, предвосхитил каждое клише анархистской криминологии. Классические анархисты мало задумывались о социальном порядке.188 Их враги мало думают о чём-то другом.
Современный американский анархист «Скотт» (из «Коллектива повстанческой культуры») написал «Анархистский ответ преступности».189
В 2010 г. профессор Джефф Феррелл, после 12-летнего академического отпуска от анархизма, написал краткую статью о Кропоткине для «Пятидесяти ключевых мыслителей в криминологии». В основном это просто краткая биография с очень кратким изложением критики Кропоткиным закона и тюрем.190 В ней также ничего не сообщается о мнении Кропоткина об анархистском урегулировании споров.
Это правда, что страх перед преступностью несоизмерим с частотой тех видов преступлений, которых люди боятся, благодаря политикам и СМИ. Вероятно, мало кто знает, что преступность в США снижается уже несколько десятилетий.191 Но по-прежнему совершается много преступлений непосредственно против людей и личной собственности. Большинство людей, за исключением 1%, были жертвами таких преступлений, или они знают кого-то, кто был. Преступность и страх перед преступностью, как и всё остальное в этом обществе, распределены неравномерно. Страх женщин перед насилием оправданно высок, потому что высок уровень насилия в отношении женщин, особенно в интимных отношениях.192 Анархистская риторика должна выглядеть ещё более бессодержательной чем обычно для жертв изнасилования и избитых жён. Расскажите
Князь Кропоткин выделил три категории законов: охрана собственности, охрана правительства и охрана личности.194 Очевидно, что если государство упразднено, то и преступления против государства тоже. «Добрая треть наших законов – утверждает Кропоткин: налоги, организация вооружённых сил и полиции и т. д. – служат только для того, чтобы содержать, чинить и развивать государственную машину».195 Оценка совершенно произвольна. Я знаю одну правовую систему – американскую – гораздо лучше, чем Кропоткин знал любую правовую систему, но я бы даже не пытался сделать такую оценку. Я думаю, что его оценка слишком высока. Но это также не имеет значения, если речь идёт об урегулировании споров в современном анархистском обществе. Когда в государственном аппарате возникают споры, это часто споры внутри государственного аппарата. Люди не думают, что такие законы предназначены для их защиты. Разумеется, не предназначены.
Главный аргумент классических анархистов состоит в том, что охрана собственности есть главная цель правительства (снова Кропоткин):
Но половина теперешних законов – все гражданские законы всех стран – имеют целью поддержать именно такое присвоение [плодов труда], такую монополию в пользу немногих против остальных. Три четверти дел, разбираемых в судах, – не что иное, как споры между монополистами: два грабителя спорят из-за дележа добычи.196
Опять же, оценки произвольны. В отношении уголовного права описание до смешного неверно. Подсудимые и их жертвы, которые оказываются в суде, редко подходят под описание монополистов, борющихся за добычу, полученную в результате эксплуатации. Вероятно ни одно дело, гражданское или уголовное, когда-либо рассматривавшееся районным судебным центром, не подходит под это описание. Некоторые истцы по гражданским делам (таким как выселение и взыскание потребительских долгов) могут квалифицироваться как грабители и монополисты в каком-то весьма преувеличенном смысле, но не ответчики по этим делам. Разводы? Преследования по закону о наркотиках? Нарушения правил дорожного движения? Антимонопольное преследование? Смена имени? Исполнение контрактов, завещаний, доверенностей и трастовых соглашений? Суды делают много вещей.197 Как показывают некоторые из этих примеров, некоторые нормы закона носят содействующий, а не прямо ограничительный или репрессивный характер.198
Уже давно известно, что существует определённая взаимосвязь между бедностью и преступностью. Существует связь между уровнем преступности и безработицей, и ещё более сильная связь между уровнем преступности и экономическим неравенством.199 В самых бедных районах самый высокий уровень преступности.200 Существует «поразительно линейная взаимосвязь» между бедностью и молодёжной преступностью: «чем хуже лишение, тем хуже преступление».201 Хотя общий уровень преступности в США снижался на протяжении десятилетий, преступность сконцентрирована в бедных районах. США «позволяют до 25% своей молодёжи расти в условиях крайней нищеты, что просто недопустимо в других развитых странах. Именно из этой среды происходит большинство серьёзных преступлений».202
Однако бедность, например, не объясняет большинство должностных и экономических преступлений. Эти преступники обычно не бедны и, как правило, не выросли в бедности.203 Мотивом часто является просто жадность (и богатые тоже жадны), но некоторые такие преступники совершают хищения в отместку за нанесённую им обиду.204 Здесь анархисты сказали бы, что, отменив классовую систему и частную собственность на средства производства – более смелые добавят: упразднив деньги, – они устранят мотив и возможности для таких ненасильственных преступлений. Даже это может быть не совсем правдой. Для некоторых людей преступление – это работа. И для некоторых из них, как и для некоторых других работников, их хорошо выполненная работа приносит внутреннее удовлетворение: «например, некоторые награды за преступления связаны с удовлетворением, присущим мастерству».205 Стремление грабить банки и взламывать сейфы – это тоже творческий порыв.
Тем не менее, в обществе без частной (или государственной) собственности на средства производства возможны споры о личной собственности и споры, которые, будучи в основном личными по содержанию, принимают форму кражи или уничтожения собственности. В анархистском обществе, безусловно, будут преступления, связанные с собственностью, если в нём сохранятся «центральные финансовые институты», за которые выступает мнимый анархист Ноам Хомский.206 Всё, что делают финансовые учреждения, – это перемещают деньги.207 Нет ничего более подходящего для воровства, чем деньги. Где есть банки, там есть хищения и грабители банков.
Криминологи-анархисты (их единицы) действительно много жалуются на белых воротничков, корпоративную преступность и преступления государства.208 Эти редко преследуемые по закону преступления наносят гораздо больший вред, чем уличные преступления, которые так волнуют политиков, журналистов и почти всех академических криминологов.209 Но человек
Современные криминологи-анархисты ничего не добавили к классическим аргументам, кроме небольшого постмодернистского панковского позёрства. В 1998 г. Джефф Фаррелл, к тому времени занимавший должность профессора социологии в Техасском христианском университете, написал, что «поощряя изменчивые и неопределённые социальные отношения и нападая на основы законной власти, которые их подавляют, анархистская криминология направляет свой
Итак – я приведу лишь один пример для моих терпеливых читателей, – вот что анархисты-криминологи Ларри Тиффт и Деннис Салливан говорили в 1980 г.: «в условиях такой свободы и социальной организации [
Анархисты продолжают: если некоторые люди всё ещё настроены антисоциально после революции, то они должно быть сумасшедшие. Мы вылечим их мягким обращением.214 Большинство психически больных безобидны – Эллиот Хьюз здесь исключение,215 – даже если они действительно вызывают у нас беспокойство. Но буйных, склонных к насилию сумасшедших не успокоит ни революция, ни объятия сентиментальных придурков. Жестокие люди обычно
По словам Николаса Уолтера, «надлежащее лечение правонарушений было бы частью системы здравоохранения и образования и не превратилось бы в институционализированную систему наказания».217 Но это было бы частью институционализированной системы здравоохранения и образования. Здесь та же уловка, что и у Кропоткина: смените тему с социального порядка на злодейство наказания.218 То же самое у Алекса Комфорта, который был анархистом-фрейдистом (надеюсь, единственным).219
Как показывают мои примеры первобытных обществ, их процессы урегулирования споров направлены на примирение, а не на наказание. По крайней мере, у них
Для доктора Комфорта нет ничего среднего между неясным обычаем и «общественным мнением», с одной стороны, и «конечными санкциями», с другой. Он не имеет никакого представления о
Что ж – продолжают анархисты, – тогда мы вырастим новое поколение, не развращённое капитализмом и государством. Один из них говорит, что это может занять «несколько поколений».228 Очевидно, что мы, живущие сейчас, не получим пользы от рая, которым будут наслаждаться наши отдалённые потомки, если они у нас когда-либо будут. Наши дети (как нас уверяют) после анархистской опеки никогда не проявят агрессии или враждебности. С такими родителями, я думаю, проявят ещё как. У родителей-хиппи могут быть дети-панки, у которых есть дети-хипстеры.229 Я сомневаюсь, что фрейдистский эдипов комплекс действительно существует, за исключением редких случаев. Но кто-то может захотеть убить своего отца, даже если он не хочет жениться на своей матери. Мать и сын могут просто остаться хорошими друзьями.
Некоторые анархисты и утописты – благородные, нежные души, хотя я редко встречал таких людей. Но Роберт Оуэн был именно таким. Это был, писал Энгельс, «человек с детски чистым благородным характером и в то же время прирождённый руководитель, каких немного».230 Промышленник – как и Энгельс! – Оуэн значительно улучшил условия труда и жизни своих текстильщиков, что (по его словам) значительно улучшило их характер, несмотря на униженное состояние, в котором они находились ранее. Всё, что необходимо, заключил он, – это чтобы «подрастающее поколение» повсеместно социализировалось с помощью Новой системы и ради неё:
Короче говоря, друзья мои, Новая Система основана на принципах, которые позволят человечеству
Хотя Энгельс намекает, что Оуэн был наивен, он не был слишком строг к нему. Должны были существовать социалисты-утописты, прежде чем могли появиться социалисты-учёные,
Сама идея о том, что межличностные споры по своей природе антисоциальны или патологичны, в буквальном смысле реакционна. Она предполагает органическое, целостное, тотализующее сообщество, которое предположительно существовало в далёком прошлом. Такого рода сообщество – это миф.232 Нет никаких оснований думать, что оно когда-либо и где-либо существовало. Ещё в 1901 г. социолог Э. Э. Росс элегически разглагольствовал:
Свободные непринуждённые связи вытесняют те близкие и прочные привязанности, которые формируются между соседями, которые жили, трудились и развлекались вместе. Власть денег делит общество на классы, неспособные чутко общаться друг с другом… Повсюду мы видим движение дифференциации. Повсюду мы видим, как местная группа – приход, коммуна, район или деревня – приходит в упадок или же развивается за пределами реальной общности.233
В 1912 г. социолог Чарльз Хортон Кули сетовал на упадок американского сообщества: «В нашей собственной жизни близость соседства была нарушена ростом сложной сети частных контактов, которая делает нас чужими для людей, живущих в одном доме… уменьшая нашу экономическую и духовную общность с нашими соседями».234 С тех пор последовали и другие жалобы.235
Согласно кропотливому накоплению социальных показателей, начиная с 1960 г.,
Первобытные общества, подобные тем, которые я описал ранее, настолько близки к понятиям органических и целостных, насколько это возможно, но и в них возникают споры. Даже среди других социальных приматов (а это все они) сотрудничеству может не препятствовать, а способствовать умеренный уровень агрессии. Это относится даже к крысам!237 Социальный конфликт – это
Я думаю, что в традиционных аргументах есть определённый смысл. Экономическое неравенство, безусловно, является важной причиной преступности. А государство само по себе является источником социального беспорядка, который может принимать форму преступности.239 Но анархисты не должны мыслить категориями преступления. Они должны объяснять, что анархия, альтернатива закону и государству, является добровольной формой общества, основанной на равенстве и взаимопомощи. Закон – это грубый и неэффективный способ урегулирования конфликтов между людьми.
Более продуманной у анархистов – чем их экономизм и моральное негодование, – является критика
Анархисты правильно верят – но это лишь символ веры, – что закон не обеспечивает особого порядка, а тот порядок, который он обеспечивает, часто является неправильным порядком. Они не знают, что даже многие социологи признают, что большая часть социального порядка, как такового, даже сегодня поддерживается негосударственными –
Анархисты должны перестать притворяться, что их утопия будет воплощением всеобщей гармонии. Этого не будет.244 Когда они так говорят, люди считают их наивными дураками и правильно делают. Анархисты должны признать, что споры могут быть всегда. Но существуют непринудительные, примирительные способы урегулирования большинства споров в децентрализованных, эгалитарных, анархистских обществах. Единственный учёный, почти анархист, признающий это – Джеймс Скотт: «одно дело в корне не соглашаться с Гоббсом в том, что жизнь людей и общества до появления государства была отвратительной, жестокой и короткой, и совсем другое – верить в то, что „природным состоянием“ общества был нетронутый ландшафт общинной собственности, сотрудничества и мира».245 Анархисты не смогут объяснить ничего из этого другим людям, пока они сами не поймут это. «В конце концов, патологически побуждаемые действия – это знакомая проблема; и любое общество должно вооружиться, чтобы справиться с теми, кто (как выразился Джон Локк) действует наподобие „
Споры носят универсальный характер. Процессы с участием третьей стороны не являются универсальными, но они очень распространены в первобытных обществах. Чем сложнее общество, тем более вероятно, что в нём будут механизмы посредничества, арбитража или судебного разбирательства, по отдельности или в сочетании. Основным фактором, определяющим их присутствие и то, какие из них присутствуют, является социальный масштаб и сложность общества. У анархистов нет единого мнения о том, насколько сложным должно быть их анархистское общество. Как и большинство классических анархистов, я убеждён, что современная анархия должна быть мелкомасштабной и радикально децентрализованной, какой всегда была первобытная анархия. Это подразумевает ограничение на то, какую часть существующего общества можно или желательно поддерживать. Для меня очевидно, что анархистское общество не может (и не должно) сохранять и усиливать, как утверждает Ноам Хомский,247 большую часть современного индустриального общества, финансовые институты, демократию и верховенство закона. Скорее, он должен приближаться к
То, что общество в своей основе должно состоять из сообществ, построенных по принципу «лицом к лицу», понимали Фурье, Оуэн, Кропоткин, Малатеста, Бубер, Гудман, Перлман, Зерзан и многие другие. В таких сообществах переговоры и посредничество, согласно моим аргументам, были бы жизнеспособными, эффективными и анархистскими. Мне наплевать, насколько первобытны или современны эти общества, если они действительно анархистские.
Немного сложнее представить, какую форму примет урегулирование споров при анархо-синдикализме. Там формации в основе состоят из самоуправляемых рабочих советов на местах, определённых функционально, наряду с коммунами, определёнными географически. Конечно, межличностные споры наверняка возникнут на рабочем месте, как это часто происходит сейчас, хотя ни один синдикалист не признает этого. Я не знаю, будут ли избранные товарищи-менеджеры/боевики сами регулировать эти споры: это было бы не очень-то по-анархистски. Вместо этого они могли бы добавить эти споры в повестку (возможно, уже перегруженную) собраний на рабочем месте, или спорщик мог бы сделать это сам.
Эти собрания будут назначаться после работы, если при синдикализме
А как насчёт посредничества? Идеальное посредничество предполагает наличие посредника, принятого обеими сторонами, но при этом ни одна из сторон не обязана соглашаться на урегулирование, предложенное посредником. Кто может быть посредником? У нас есть два прецедента. В первобытных обществах посредником является тот, кто знает спорящих лично или по репутации, или, по крайней мере, имеет личные связи с родственниками обоих спорящих. Обычно это человек бо́льшего достатка или более высокой репутации, который может, при необходимости, привлечь своих родственников и клиентов на сторону сговорчивого спорщика – против несговорчивого.
При синдикализме может не оказаться никого, кто лично знал бы обе стороны, или того, у кого есть сквозные связи с ними, или с их друзьями или семьёй. Если такой человек есть, он может не захотеть быть посредником, или он может быть не очень хорош в посредничестве. Конечно, при анархо-синдикализме не может быть различий в достатке. Могут ли быть различия в репутации? У испанского анархизма были свои звёзды. Я полагаю, что возникло бы анархистское эгалитарное отвращение к различиям в репутации, так что более уважаемого, более авторитетного человека отговорили бы от посредничества, из которого он мог бы выйти с возросшим авторитетом (это основная мотивация для посредников ифугао). Совершенство и превосходство не являются синдикалистскими ценностями. Как и честь.
Другим прецедентом является современное альтернативное урегулирование споров (АУС), проводимое обученными, специализированными посредниками и арбитрами – профессионалами, за которыми стоит сила государства. Я представил доказательства того, что с этим не так. Я надеюсь, что синдикалисты отвергнут это, но я совсем не уверен, что они это сделают. В принципе, они не против максимального разделения труда в сложном индустриальном обществе, но они не знают или равнодушны к некоторым его последствиям. Если, как утверждают Корнелиус Касториадис и Ноам Хомский, разработка национальных экономических планов – это всего лишь ещё одна отрасль («фабрика планов») со своими собственными рабочими коллективами и советом,249 то не может быть никаких синдикалистских возражений против самоорганизованных кадров (я имею в виду «отрасли») профессиональных посредников. Уже существует Американская арбитражная ассоциация профессиональных арбитров. Но отцам анархо-синдикализма, как и всем другим анархистам, нечего сказать об урегулировании межличностных споров.250
Первая книга признанных криминологов-анархистов, Ларри Тиффта и Марка Салливана (опубликована в 1980 г.), лишь ненадолго останавливается на том, чтобы одобрить «прямое правосудие», которое «не означает институционализации урегулирования конфликтов». Это может быть убийство, дуэль, вражда, самосуд и толпы линчевателей. Несмотря на то, что у Тиффта и Салливана есть докторские степени по общественным наукам, они не понимают, что такое институция. Если институция означает постоянную
Возможно! Никогда не знаешь наверняка. Эти двое не знают. Увы, но мы с ними ещё не закончили. Читайте дальше.
Поделиться книгой: