Помоги проекту - поделись книгой:
Когда Библия рассказывает о сорокалетних скитаниях по пустыне между Египтом и Ханааном и последующем вступлении на Землю обетованную во главе с Иисусом Навином, рассказ ведется уже не о семейных группах, как в период патриархов, а о целом кочевом народе, разделенном на двенадцать колен, названных по именам сыновей (а в случае Ефрема и Манассии — внуков) Иакова, которого народ считал своим предком. Мы не можем знать, в какой степени деление на колена в пустыне ретроспективно встроено в повествование для объяснения позднейшей истории этих племен, уже поселившихся в Ханаане и Заиорданье. Рассказ о самом покорении Ханаана тоже невозможно проверить. С археологическими данными лучше согласуется постепенная ассимиляция с оседлыми обитателями земли приблизительно после 1200 года до н. э., однако нет оснований сомневаться в общей канве повествования книг Судей и Самуила с их историями о небольших племенных группах, слабо связанных друг с другом и часто воюющих с агрессивными соседями — мадианитянами, аммонитянами и филистимлянами.
Единство наступило, когда в последней четверти XI века до н. э. Саул стал царем всего Израиля, чтобы вести решительную войну с этими врагами. После рассказа об установлении царской власти в книгах Царств и Паралипоменон появляется большое количество хронологических данных, некоторые из них можно сопоставить с внешними источниками, и библейская история становится гораздо определеннее. Объединенное царство Саула, Давида и Соломона существовало приблизительно с 1025 по 928 год до н. э. После разделения Северным Израильским царством правили двадцать царей (некоторые в ранге соправителей) — вплоть до ассирийского вторжения и окончательной гибели царства после взятия Самарии в 722 году до н. э. Дальнейшая судьба десяти колен, насильно переселенных в Северное Междуречье и далее на восток (в соответствии со стандартной практикой ассирийских царей переселять завоеванные народы подальше от их родных краев), истории не известна.
Южное Иудейское царство просуществовало в тени Ассирии весь VII век до н. э., и к концу века царь Иосия (Йошияѓу), правивший с 639 года, воспользовался ослаблением Ассирийской державы под ударами мидийцев и вавилонян и расширил свою территорию на север, присоединив регионы, составлявшие когда-то часть Израильского царства. Смерть Иосии в битве при Мегиддо в 609 году до н. э. ознаменовала конец последнего периода процветания Иудеи. Зажатое между Вавилоном и Египтом с их жаждой завоеваний, разрываемое внутренними раздорами, Иудейское царство вместе с Иерусалимом и Храмом было уничтожено вавилонянами в 586 году до н. э..
В отличие от колен северного царства, порабощенных почти полутора веками ранее, изгнанники из Иудеи не утратили национальной идентичности. И те, кто бежал в Египет, и множество насильно угнанных в Вавилонию сохранили духовную связь с родной землей. Им помогло то, что ни вавилоняне, ни египтяне не вмешивались в религиозную и социальную жизнь еврейских общин в своих странах. В результате, когда персидский царь Кир в 539 году до н. э. покорил Вавилон и позволил евреям-изгнанникам вернуться из Вавилона в Иудею, многие отказались сниматься с насиженных мест.
Поэтому тех, кто вернулся в Иерусалим, поначалу было немного, и Храм был достроен только около 515 года до н. э., но и тогда восстановленная община уже не стала таким же национальным центром, каким была за семьдесят лет до этого. Лишь в середине V века до н. э. еврейское общество вновь стало отдельным политическим субъектом. Согласно библейским книгам Ездры и Неемии, в 458 году Ездра (Эзра) был послан из Вавилона вместе с отрядом товарищей-иудеев с указом персидского царя Артаксеркса I подчинить иерусалимскую общину закону Торы. Неемия (Нехемья), виночерпий Артаксеркса, занимал пост правителя Иудеи с 444 по 432 год до н. э. и стоял во главе движения, направленного на восстановление еврейского населения Иерусалима. Персидское государство не противилось тому, что евреи провинции Ехуд пользовались в значительной мере самоуправлением.
Неожиданный разгром Персидского царства в 331 году до н. э. Александром Македонским не слишком изменил положение евреев Ехуда, который греки назвали «Иудея». В результате борьбы за территории между полководцами, ставшими преемниками Александра после его смерти в 323 году до н. э., Иудея в 301 году до н. э. оказалась частью египетского царства Птолемеев. Спустя еще век противостояния, после шести «сирийских войн», которые вели в Иудее Птолемеи и их соперники Селевкиды, правившие обширными территориями в Сирии и Междуречье, к 198 году до н. э. Иудея попала под власть Селевкидов.
Смена власти практически не влияла на жизнь иудеев до вторжения селевкидского царя Антиоха IV Эпифана (правил в 175–164 годах до н. э.), которое так ярко описал Иосиф Флавий. Точная последовательность событий и их причины не вполне ясны (см. главу 5), но к 167 году до н. э. Антиох не только разрешил неевреям селиться в Иерусалиме, но и установил языческий культ в Храме. Успешное сопротивление под руководством Иуды Маккавея позволило в 164 году до н. э. восстановить в Храме иудейское богослужение и в конечном итоге привело к тому, что семья Иуды стала новой правящей династией в Иудее. К 129 году до н. э. правительство Иудеи окончательно стало независимым от Селевкидов.
В начале I века до н. э. династия Хасмонеев (названная так по одному из предков Иуды Маккавея) расширила территорию Иудеи, сделав ее сравнимой по размерам с царством Давида. Но независимость оказалась временной. После взятия Иерусалима Помпеем в 63 году до н. э. Иудея попала под власть римлян, которые сперва действовали путем поддержки тех или иных членов дома Хасмонеев как правителей-клиентов[10], а в 37 году до н. э. назначили царем Ирода. Власть Ирода полностью зависела от римской поддержки, и после его смерти в 4 году до н. э. римляне разделили царство между тремя его сыновьями. Архелай, назначенный этнархом Иудеи, был смещен в 6 году н. э. после жалобы его подданных императору Августу, и в течение следующих шестидесяти лет Иудеей управлял римский наместник — так же как и другими провинциями империи, за исключением краткого периода (с 41 по 44 год н. э.), когда внук Ирода Агриппа правил царством в тех же границах, что и его дед. Прямое римское управление Иудеей обернулось катастрофой. В 66 году н. э. евреи провинции подняли восстание, и в 70 году н. э. после жестокой осады Храм и весь Иерусалим были уничтожены.
«Иудейские древности» Иосифа Флавия заканчиваются намеком на это разрушение, описанное подробнее в созданной им ранее истории войны, которая к нему и привела. Хотя структура и явно выраженная цель исторического труда Иосифа подразумевают единство еврейского народа от Авраама до дней самого Иосифа, очень вероятно, что особая национальная идентичность, которую он принимал за данность, сформировалась лишь постепенно, в течение веков и под влиянием многих различных культур. Мы уже видели, что ко временам Иосифа у евреев уже были самые разные самоназвания. Сам Флавий называл себя и Ἑβραῖος (еврей), и Ἰουδαῖος (иудей), а на монетах восставших евреев в Иерусалиме в 66–70 годах н. э. провозглашалась свобода Израиля и Сиона (это название первоначально относилось к одному из холмов Иерусалима, но в библейском и позднейшем еврейском узусе оно синонимично Иерусалиму или еврейскому народу в целом). Прошлое, о котором помнили евреи, было непростым, нередко не таким уж славным, да и современность в описании Иосифа иногда представляет собой мрачный перечень страданий: «Никакое несчастье от начала мира‚ кажется мне‚ не может быть сравнимо с тем‚ которое постигло иудеев».
Но каковы бы ни были действительные истоки еврейского народа, иудаизм как религия был укоренен в исторической памяти, подлинной или воображаемой, как нам предстоит увидеть. А исторические книги еврейской Библии — краеугольный камень иудаизма — легли в основу и форм поклонения (многие из которых специально были разработаны так, чтобы напоминать о многочисленных случаях спасения Богом еврейского народа), и еврейского понимания отношений между человеком и Богом [32].
2. Формирование Библии
Бо́льшая часть истории евреев, обсуждавшейся в предыдущих главах, известна нам из Библии, которую евреи считали написанной по божественному вдохновению. А бо́льшая часть Библии — Пятикнижие (пять книг Моисеевых), книги Иисуса Навина, Судей, Царств, Ездры, Неемии и Паралипоменон — представляет собой непрерывное историческое повествование о происхождении Израиля, начиная с приключений Авраама и его потомков до возвращения в Сион части вавилонских изгнанников и их попыток восстановить Иерусалим как культовый и политический центр нации. Книги Руфи, Есфири и пророка Даниила содержат отдельные рассказы о значимых событиях, имевших место в различные моменты этой национальной истории. В книгах пророков Исаии, Иеремии, Иезекииля, Осии, Иоиля, Амоса и ряда менее значимых проповедников от Авдия до Малахии сохранились пророческие учения, приписываемые пророкам, о чьей жизни и карьере в некоторых случаях упоминают и исторические книги. Мудрые поучения и богословские размышления можно найти в отточенных изречениях Книги притчей Соломоновых и Екклезиаста, а также в нравоучительной истории Иова. Псалтирь содержит богатое собрание псалмов — религиозной лирической поэзии; от нее резко отличается пылкая любовная поэзия Песни песней. Книги Библии начинаются с описания сотворения вселенной и человека, обращаются к самым разным темам от национальных и даже наднациональных проблем до самых личных и частных вопросов и используют богатый ассортимент литературных жанров и стилей. Существенное место в Пятикнижии (особенно в книгах Левит, Чисел и Второзаконии) занимают инструкции по проведению богослужения, а также законодательные предписания и запреты. Им предстояло сыграть важную роль в позднейшем развитии иудаизма, но они составляют лишь малую часть всей Библии [1].
Как же это собрание книг было создано? В древности считалось, что у каждой библейской книги был свой создатель, но, вероятно, многие из этих книг были плодом труда нескольких поколений авторов, которые перерабатывали и дополняли тексты, унаследованные от предыдущих поколений, иногда добавляя материал из устной традиции, после чего последний редактор приводил тексты в тот вид, в котором они сохранились до наших дней. Критики приложили немало усилий, пытаясь определить характер, дату создания и назначение этих более ранних компонентов библейских текстов. То, что часть материала Библии была составлена, в той или иной форме, в период до вавилонского изгнания, начавшегося в 586 году до н. э., не оспаривается, но по вопросу о том, какая именно эта часть, согласия куда меньше. Еще менее ясен вопрос о том, какие его части восходят к оригинальным документам, местным рассказам о героях, циклам историй, сельским притчам или традициям, унаследованным учениками отдельных пророков от их учителей. Лишь время от времени то или иное прямое указание дается в самих текстах. В Пятикнижии, которое в древности приписывали авторству Моисея, речь фактически идет от лица анонимного повествователя в третьем лице, а Моисей — лишь один из персонажей. Некоторые из псалмов в Псалтири предваряются фразами «Псалом Асафа» или «Сынов Кореевых»; это позволяет предположить, что книга в дошедшем до нас виде содержит фрагменты более ранних собраний текстов. И напротив, испанский комментатор Библии Авраам ибн Эзра еще в XII веке пришел к выводу, что нынешняя Книга пророка Исаии содержит высказывания пророка, жившего намного позже самого Исаии: ведь отсылки в главах 40–66 к персидскому царю Киру II, правившему в VI веке до н. э., никак не могут принадлежать авторству иерусалимского пророка VIII века до н. э. Исаии, сына Амосова, чей жизненный путь описывается в четвертой книге Царств [2].
Для Иосифа и других иудеев в I веке н. э. было неважно, из каких материалов вырастали библейские тексты: они воспринимали окончательную форму каждого текста как данность — как если бы он был написан таким изначально. Различные книги Библии окончательно оформились в разные периоды времени, но большинство из них подверглись редакции самое позднее к IV веку до н. э. Библейские критики все чаще признают, что этот процесс редактирования часто требовал немалых литературных способностей и предоставлял возможность вставить в тексты богословские высказывания, которые оправдали бы включение этих работ в канон иудейских священных книг. Пусть Книга пророка Исаии содержит резко отличающиеся друг от друга пророчества — прекрасный свиток с полным текстом Книги Исаии среди найденных у Мертвого моря кумранских рукописей (см. вклейку) показывает, что в конце II века до н. э., когда свиток был переписан, эта книга уже считалась единым религиозным текстом и почиталась очень высоко. В самом деле, особая святость Библии как сборника книг видна не столько из самих книг (чье содержание, особенно когда излагаются долгие родословия, может иногда показаться до удивления приземленным), сколько из отношения к этим книгам, засвидетельствованного в позднейшие века. Филону Александрийскому, Иосифу Флавию и создателям свитков Мертвого моря четкие формулировки библейских текстов служили источником духовного просвещения, как и ранним раввинам —
Сами эти тексты были плодом многочисленных внешних влияний, которые просматриваются и в литературных жанрах, и в религиозных мотивах, и в правовых формулировках почти всех библейских книг. В Междуречье, откуда, как считалось, явился Авраам и куда некоторые из его предполагаемых потомков вернулись изгнанниками после 586 года до н. э., когда Иерусалим был взят вавилонянами, к 3-му тысячелетию до н. э. была высокоразвитая цивилизация с эффективной бюрократией, чья деятельность засвидетельствована на сотнях клинописных табличек. У вавилонян была развитая система мифов, которые в ряде случаев (например, шумерский вариант истории о потопе) поразительно схожи с библейскими. Между детальными законодательными кодексами вавилонского государства и законами, изложенными в Пятикнижии, давно подмечены параллели (например, обязанность платить за лечение покалеченного в драке соперника зафиксирована и в законах Хаммурапи, и в Библии) [4].
Египет, где Израиль, по преданию, страдал в рабстве до Исхода под водительством Моисея, также в течение тысячелетий был развитым обществом. Как и в Междуречье, здесь была создана ирригационная экономика под управлением централизованного государства. Египетские культурные и религиозные влияния в большинстве библейских текстов распознать не так легко, за некоторыми примечательными исключениями, среди которых библейская Книга притчей Соломоновых; возможно, дело во враждебности к Египту, которая находит частое проявление в библейских книгах, например в пророчествах Иеремии. Причины такой враждебности лежат не только в преданиях об Исходе, но и в близости Египта как великой державы к границам Израиля и Иудеи: «Господь Саваоф, Бог Израилев, говорит: вот, Я посещу… Египет, и богов его и царей его, фараона и надеющихся на него…» Выдвинуто предположение, что на непримиримый монотеизм, приписываемый Моисею, с его четким разделением между истинной и ложной религиями, повлияла потерпевшая поражение религиозная революция фараона Ахетатона, который в XIV веке до н. э. отрекся от традиционного для Египта политеизма и стал поклоняться единому солнечному богу, но легче проследить «обратное» влияние египетской культуры, выразившееся в том, что самые характерные религиозные практики языческого Египта стали восприниматься как величайший грех.
Что касается религиозного влияния персидского государства, чье благожелательное отношение позволило иудейским изгнанникам возвратиться в VI веке до н. э. из Вавилонии и со временем отстроить Иерусалимский храм, вероятно, самым удивительным его примером можно считать распространение представления об ангелах как обитателях царства Божьего. Влияние на иудаизм греческих идей после разгрома Персидского царства Александром Македонским в 332–323 годах до н. э. и включения Иерусалима в орбиту эллинистических государств, управляемых царями македонского происхождения (см. главу 5), приобрело заметные масштабы слишком поздно, чтобы сколько-нибудь значительно отразиться на самой Библии, хотя цинизм Екклезиаста можно приписать влиянию греческой философии. Эти отголоски большого мира, в котором создавалась Библия, разбросаны по тексту неравномерно и наряду с лингвистическими свидетельствами служат критериями для датировки тех или иных книг. Так, наряду с особенностями древнееврейского языка Книги Екклезиаста встречающиеся там идеи греческого происхождения указывают на то, что книга была создана в III веке до н. э., хотя традиция приписывает ее авторство правившему лет на 800 раньше царю Соломону [5].
В Библии описан целый ряд различных ландшафтов — от болот, лагун, солончаков, тростниковых зарослей Междуречья и египетских деревенек, тянувшихся вдоль Нила вперемежку с пирамидами, до скал и песка Синайского полуострова, где между редкими колодцами бродили кочевники, и оседлой земледельческой территории Израиля железного века с регулярными урожаями зерна, винограда и оливок. В этих ландшафтах воображаемого не меньше, чем реального: Иордан никогда не был такой уж значительной рекой, а Иудея может показаться «землей, текущей молоком и медом», только по контрасту с сухими полупустынями, расположенными к югу и востоку от нее, — но все эти ландшафты оставили глубокий след в религии, которой в следующие два тысячелетия предстояло развиваться в совершенно других природных условиях.
К тому моменту, когда корпус библейских текстов сложился примерно в нынешнем виде (в III веке до н. э.), самыми важными почти для всех иудеев были пять книг Моисеевых — Пятикнижие. Для Иосифа Флавия самыми авторитетными книгами иудаизма были «закон и пророки»; ту же позицию занимали и его современники, писавшие Новый Завет. Подавляющее большинство библейских рукописей, найденных среди свитков Мертвого моря, представляют собой фрагменты Пятикнижия, в первую очередь Второзакония. Фигура Моисея как автора Пятикнижия была уникальной в глазах иудеев уже тем, как он обрисован в самом Пятикнижии, где Бог особо выделяет его среди других пророков, которым является в видениях и снах: «Но не так с рабом Моим Моисеем… устами к устам говорю Я с ним, и явно, а не в гаданиях, и образ Господа он видит», так что «не было более у Израиля пророка такого, как Моисей, которого Господь знал лицем к лицу». Такие похвалы тем более удивительны, что в самом Пятикнижии Моисей как вождь не лишен недостатков; Бог даже не позволил ему войти в Землю обетованную за недостаток веры, проявленный, когда народ роптал в Мериве. В библейских книгах Пророков и Псалтири Моисей упоминается удивительно редко, хотя бо́льшая часть Пятикнижия представляет собой, согласно тексту, божественные повеления, переданные народу через Моисея: «И сказал Господь Моисею, говоря…» [6].
Ни в одной другой книге Библии божественное откровение не представлено так непосредственно и так последовательно, но и другие книги во времена Иосифа Флавия считались причастными той же ауре боговдохновения, что и Пятикнижие. Иосиф дает нам самое раннее свидетельство существования чего-то вроде канона Писания, замечая, что у иудеев, в отличие от прочих народов:
…раз никто не имеет права вносить в списки что-либо от себя… но только у пророков с достоверностью переданы самые отдаленные события глубокой древности, как они были, частью записанные по Божественному вдохновению, частью — ими самими, то у нас… только двадцать две [книги], содержащие летопись всех событий нашей истории, и они по справедливости почитаются боговдохновенными. Пять из них — книги Моисея, которые содержат законы и историческое предание от сотворения человека до смерти Моисея… От смерти Моисея до царствования персидского царя Артаксеркса, преемника Ксеркса, жившие после Моисея пророки составили еще тринадцать книг с изложением событий. Остальные четыре книги содержат песнопения Богу и наставления людям в их повседневной жизни [7].
Кажется очевидным, что в этом отрывке Иосиф имеет в виду нечто довольно близкое именно к тому канону Библии, который позднее считали истинным раввины и христиане. Хотя здесь он ссылается на эти книги, чтобы подчеркнуть достоверность еврейских преданий об истории, исключить из списка «остальные четыре книги» он не мог (по-видимому, в этом списке точно были Псалтирь, Книга притчей Соломоновых и Екклезиаст, но какая еще книга входила в эту категорию, установить труднее), хотя они вовсе не содержат исторических сведений [8].
Вера в божественное происхождение слов, записанных в Пятикнижии, сделала священными и пергаменты, на которых эти слова были записаны. Иосиф Флавий писал о волнениях, вспыхнувших после того, как в середине I века н. э. в Иудее римский солдат бросил в огонь свиток Торы. Когда в 66 году, перед самым началом войны против Рима, на синагогу в Кесарии напали местные язычники, евреи покинули здание, но сохранили священные свитки. Сам Иосиф вспоминал, что после разрушения Храма в 70 году выпросил в дар у римского императора Тита священные книги.
В ранней раввинистической терминологии, примеры которой мы находим в Мишне, священные книги — это книги, «оскверняющие руки». Это понятие необходимо сопоставить с более общими понятиями о чистоте и нечистоте в библейских текстах (см. главу 4), но в данном случае, очевидно, имеется в виду некий духовный «заряд», подобный силе, по преданию, убившей во времена Давида Озу за то, что тот дотронулся до ковчега Завета (но не столь смертельный). У этого понятия нет аналогов в других дохристианских религиях; во многих отношениях еврейское преклонение перед текстами Писания как объектами было по своему характеру сходно с языческим отношением к статуям богов. Уже в раввинских текстах начала III века н. э. можно найти правила переписывания священных текстов; в следующие века эти правила всё усложнялись, вплоть до появления подробных инструкций даже по выписыванию декоративных коронок — наверший для определенных букв в свитках Торы. Появление тщательно разработанных правил можно проследить по библейским рукописям из Кумрана — самым ранним из дошедших до нас (в некоторых случаях созданным во II веке до н. э.) — в таких приемах, как использование палеоеврейского письма или точек вместо божественного имени, вероятно, во избежание случайного произнесения этого имени вслух, что, как мы увидим (см. главу 4), воспринималось как святотатство [9].
Такое внимание к организации и ценности письменных библейских текстов подразумевает огромную веру в надежность писцов, которые копировали книги в учебных и литургических целях. Возможно, оригиналы по крайней мере некоторых библейских текстов хранились в Иерусалимском храме, но неизвестно, проводились ли сверки переписанных свитков с оригиналами, и если да, то как часто. В библейских рукописях из Кумрана наблюдается широкая текстуальная вариативность — от многочисленных орфографических вариантов в рукописях Пятикнижия, где древнееврейские слова иногда пишутся с согласными, обозначающими гласные[11], а иногда нет, до куда более значимых вариаций в тексте: содержание найденной в Кумране фрагментарной рукописи первых двух книг Царств куда ближе к рассказу об этом периоде в Первой книге Паралипоменон, чем к версии Первой и Второй книг Царств в позднейшем раввинистическом варианте Библии.
В бюрократических государствах Ближнего Востока и Египта институт писцов как вспомогательных административных работников существовал издавна, и, возможно, некоторые из тех, кто переписывал еврейские религиозные тексты в персидский период (как, например, Ездра, названный в Библии писцом[12]), в ранние эпохи официально занимали подобные должности в еврейском обществе. Из библейских текстов мы знаем, что переписчиков обучали внутри семьи-гильдии и выдающееся семейство писцов могло играть важную роль в политической жизни в период монархии, когда высочайшим постом для представителя этой профессии был пост «писца царского», но о наличии класса или гильдии еврейских писцов в конце эпохи Второго храма никаких свидетельств нет. В свитках Мертвого моря можно различить работу многочисленных отдельных писцов на протяжении эпохи от II века до н. э. до I века н. э., но сами тексты умалчивают о том, кем они были, и ни Флавий, ни раввины-танаи первых двух веков н. э. ничего не говорят ни об уровне профессионализма писцовой гильдии, ни о ее социальной роли.
Писцов часто нанимали для рутинных целей, например для копирования юридических документов, в чем можно убедиться по брачным документам и актам купли-продажи I–II веков н. э., найденным в пещерах близ Мертвого моря. Легко представить, что любой такой писец, решивший взяться за копирование религиозного текста, должен был пользоваться доверием своих клиентов, которые, как правило, не имели возможности проверить соответствие его текста оригиналу. Можно предположить, что такие переписчики относились к своей задаче с благоговением, зная, что создаваемый ими объект приобретал святость в результате их действий. В раввинистическом иудаизме считается, что прикоснуться к любому библейскому тексту — даже к отрывку длиной всего в 85 букв — означает «сделать руки нечистыми», что придает процессу письма еще большую святость, чем лепке идола с точки зрения ваятеля-язычника, для которого (об этом сообщает Цицерон) идол становился священным только после окончания работы и посвящения. Такие переписчики неизбежно воспринимались как люди одновременно ученые и благочестивые, и, возможно, именно поэтому авторы Евангелий, описывая общение многочисленных жителей Галилеи с Иисусом, выделяют «книжников» в особую категорию [10].
Учитывая то, насколько священными считались еврейские тексты и их материальные копии, идея их перевода на другие языки может показаться странной, однако, очевидно, евреи делали подобные переводы еще до середины II века до н. э., когда были написаны последние фрагменты книг, сейчас составляющих еврейскую Библию, а именно последние пророчества в Книге Даниила, сочиненные, судя по всему, в 167 году до н. э. Пятикнижие было переведено на греческий язык, вероятно, в Александрии, уже в III веке до н. э.; в течение следующего века или около того были переведены и остальные библейские книги. Различия в стиле перевода заставляют предположить, что над текстами работали несколько переводчиков, возможно находившихся в разных местах. Приблизительно в середине II века до н. э. еврейский автор сочинил полный романтики рассказ, написанный в форме письма к нееврею по имени Филократ от его брата Аристея, о том, как веком ранее по воле греко-македонского правителя Египта Птолемея Филадельфа появился перевод Торы на греческий. Согласно этому «письму», Птолемей повелел семидесяти двум мудрецам из Иерусалима перевести законы иудеев на греческий язык для царской библиотеки. В тексте письма царь-язычник восхищается мудростью этих законов. Достоверность этого рассказа давно ставится под сомнение, но о чем он действительно свидетельствует — это о гордости еврея-автора за получившийся в результате перевода греческий текст. К середине I века н. э. годовщина этого перевода отмечалась ежегодным празднеством на острове Фарос в александрийской гавани, «куда приплывают не только иудеи, но и очень многие другие, чтобы почтить то место, где впервые воссиял перевод». Философ Филон Александрийский (см. главу 7), подробно рассказывая о празднестве, добавил к версии, изложенной в письме Аристея, несколько красноречивых деталей. Согласно письму Аристея, в конце каждого дня семьдесят два переводчика сверяли свои версии, чтобы перевод как можно лучше соответствовал еврейскому тексту. В версии Филона все происходит иначе: переводчики, выбрав остров Фарос, «где они могли найти мир и спокойствие, а душа их могла бы без помех сообщаться с законами», сидели в отдельных кельях и, став «словно одержимые», записывали каждый один и тот же текст, «как если бы каждому диктовал невидимый подсказчик» [11].
Этот греческий перевод Библии, известный как Септуагинта (по-гречески «семьдесят» — в память о числе, пусть и округленном, переводчиков Пятикнижия из легенды), дошел до наших дней почти целиком благодаря спискам, сделанным христианами, для которых он с I века н. э. был канонической версией библейского текста, но празднество, описанное Филоном, показывает, что к тому времени по крайней мере некоторые александрийские евреи почитали Септуагинту не меньше. В земле Израиля греческий перевод также пользовался известностью: свиток с полным греческим текстом книг Малых пророков (от Книги пророка Осии до Книги пророка Малахии) в версии Септуагинты был обнаружен в пещере № 8 Кумрана наряду с остальными свитками Мертвого моря. Отдельные упоминания в Вавилонском Талмуде «перевода Птолемея» показывают, что даже в самом конце античной эпохи, в VI веке н. э., о Септуагинте знали евреи, выражавшие свои религиозные идеи на арамейском языке, хотя для них греческий перевод не имел канонического статуса, каким он обладал в глазах Филона, как не имели его и позднеантичные арамейские переводы библейских книг —
Библейские книги были составлены рядом различных авторов на протяжении длительного периода, и было бы наивно ожидать от всего корпуса текстов последовательной богословской концепции или единого мировоззрения, однако ясно, что все эти тексты объединены некоторыми важными характеристиками. Мы знаем, что особая святость стала приписываться именно этим текстам в результате отбора из более обширного списка еврейской литературы; при этом были исключены, например, такие тексты, как откровения, приписываемые жившему до потопа и мимоходом упоминаемому в Книге Бытия мудрому Еноху (Ханоху); многочисленные фрагментарные списки этих откровений найдены среди свитков Мертвого моря наряду с текстами книг, включенных в библейский канон. Енохианские книги были, очевидно, весьма популярны в то время, когда определялись основные контуры библейского корпуса, то есть в IV–III веках до н. э., но сами они никогда не считались Священным Писанием. Важнейший мотив, объединяющий все книги Библии, — это центральная роль Завета с Богом, открывшимся Моисею, и, возможно, енохианские книги были исключены именно потому, что в них источником божественного откровения был не сам Моисей, а персонаж, живший, по преданию, задолго до него [13].
Что отличает Священное Писание от других письменных текстов, кроме предполагаемой боговдохновенности? Авторы изначальных текстов имели самое различное происхождение и писали с самыми разными целями. По всей вероятности, многие законодательные и исторические тексты Библии, включая частично Пятикнижие, были составлены священниками из Иерусалимского храма, стремившимися подкрепить статус Храма как культового центра. Книги Пророков содержат сборники изречений, подсказанных авторам божественным вдохновением, автобиографические повествования пророка о своей духовной миссии и рассказы о нем других людей. Литература премудрости, например Книга притчей Соломоновых, восхваляет благочестие в целом, без привязки к специфическим особенностям иудаизма; судя по параллелям с египетскими поучениями мудрецов, весьма вероятно, что такие сборники афористичных рекомендаций составлялись в писцовых школах. Псалтирь, скорее всего, была составлена как книга гимнов для использования в Храме в персидский период, и в нее вошел ряд гораздо более ранних сборников песнопений, в которых, в свою очередь, воспевание царских побед перемежалось с гимнами во славу Бога и песнями коллективной и личной скорби, веры и благодарения.
Таким образом, Библия представляет собой смесь стилей и жанров. Речи, проповеди, молитвы и изречения перемежаются с договорами, письмами, списками, законами и повествованиями — от мифов, таких как история о потопе и Ноевом ковчеге, до саг, подобных истории Самсона из Книги Судей. Есть официальные записи, такие как отчеты о постройке Соломоном здания Храма и реформах Иосии (по всей вероятности, они восходят к храмовым летописям), и более литературные придворные истории, например рассказ о наследниках царя Давида во Второй и Третьей книгах Царств и история восхождения самого Давида, простого пастуха, к вершинам власти. Немало в Библии и поэтических текстов, часто вплетенных в ткань повествования, — это, например, победные песни (такие как песнь Деворы в Книге Судей), а также песни-насмешки и погребальные плачи (как тот, в котором пророк Амос предрекает надвигающуюся катастрофу: «Упала, не встает более дева Израилева! повержена на земле своей, и некому поднять ее». Песнь песней содержит антологию восхваляющей любовь и брак лирики, вероятно отредактированной ради общей композиции — сквозной истории любви. Немало поэзии и в Книге Иова, но общая окраска повествования здесь не имеет ничего общего с Песнью песней: картина долготерпения Иова перед лицом страшных бедствий призвана показать, что истинный праведник продолжит поклоняться Богу, даже если это поклонение не несет никакого материального вознаграждения. Неменьший контраст с Песнью песней демонстрирует и Книга Екклезиаста с ее духом скептического рационализма и апатии, где раз двадцать повторяется: «Всё суета!» В буквальном переводе слово
Столь разнородное собрание письменных текстов — то обнадеживающих, то поэтичных, то поучительных, то забавных, то скучных — не слишком похоже на единый корпус, и действительно, считать его единым корпусом стали далеко не сразу. В предисловии к греческому переводу Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова, написанной позже Екклезиаста и более оптимистичной, внук автора в конце II века до н. э. писал о «многом и великом», что «дано нам через закон, пророков и прочих писателей, следовавших за ними». Однако не вполне ясно, имел ли он четкое понятие о том, какие именно творения «прочих писателей, следовавших за ними», пользовались тем же статусом, что и Закон и Пророки, а так как сама книга была включена грекоговорящими евреями в Септуагинту, очевидно, что в то время у евреев не было общепризнанного списка канонических книг, на который можно было бы сослаться. Еврейский оригинал Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова, в конечном итоге не был включен в еврейскую Библию, хотя раввины-танаи этот текст (древние фрагменты которого найдены в Масаде и Кумране) знали и ставили очень высоко. Причины, по которым раввины исключили Книгу Премудрости Иисуса, сына Сирахова, и другие писания, воспринятые греческой традицией, такие как Книга Товита и Книга Иудифи (Юдит), неясны. Еще во II веке н. э. танаи обсуждали, считать ли Песнь песней и Екклезиаст «оскверняющими руки», а согласно Вавилонскому Талмуду, даже в III веке раввины спорили о статусе книг Руфи (Рут) и Есфири (Эстер) [15].
К IV веку н. э. в раввинистическом иудаизме уже существовал консенсус по вопросу особого статуса двадцати четырех книг, составляющих еврейскую Библию в сегодняшнем виде. Книги, названные именами пророков и содержащие их речения, а также исторические книги (от Иисуса Навина до Царств), служащие фоном для их пророческой деятельности, были объединены под названием
О расхождении между двадцатью четырьмя книгами, вошедшими в еврейскую Библию, и более обширным корпусом греческой Библии в конце IV века знал христианский ученый Иероним, который счел древнееврейский вариант более аутентичным, несмотря на то что христиане опирались на греческую версию с I века н. э. Иероним выделил стоящие особняком книги, вошедшие в греческую, но не еврейскую версию (книги Товита, Иудифи, Премудрости Соломона, Екклезиаста, книги Маккавейские и несколько других), в отдельную категорию — «апокрифических», или «второканонических», которые заслуживают почтения, но не должны считаться боговдохновенными. Стремление Иеронима отделить истинно библейские книги от других отражает специфическое для христианства стремление определить канон Писания как жестко ограниченный перечень авторитетных книг Ветхого и Нового Заветов. Это было связано с тем, что, в отличие от евреев, у христианских общин первых веков христианской церкви была потребность в самоопределении, хотя окончательный выбор раввинами двадцати четырех книг, возможно, отчасти представлял собой реакцию на перечни, уже принятые христианами [16].
Таким образом, границы Библии долго оставались для иудеев размытыми, даже когда сам принцип, согласно которому одни книги обладают большим авторитетом, чем другие, уже давно стал общепринятым. Вероятно также, что к концу II века до н. э. как Тора, так и Пророки представляли собой замкнутые корпуса, изменение которых считалось святотатством, так что неопределенным оставался только вопрос, какие книги включить в третью часть Библии — Писания. Целесообразно задаться вопросом: почему в III–II веках до н. э. евреи чувствовали необходимость придать такой авторитет определенным письменным текстам?
Представляется маловероятным стремление отдельных индивидов или групп насадить в еврейском сообществе определенную идеологию, — не в последнюю очередь из-за отсутствия свидетельств каких-либо попыток обеспечить последовательность и непротиворечивость во всем корпусе текстов. Мы уже видели, насколько различаются тон и назначение различных книг Библии, но здесь сосуществуют и различные богословские взгляды: например, в большей части Торы этические принципы основываются на договоре Израиля с Богом, а в литературе премудрости — на универсальных понятиях о справедливости. Мы можем наблюдать различные попытки понять, в чем состоит божественная справедливость в свете страданий человечества, в горестных стенаниях по разрушенному Первому храму в Плаче Иеремии и в противоречащих друг другу взглядах книг Царств и Паралипоменон о том, воздает ли Бог за грех немедленно (Паралипоменон) или только через много поколений (книги Царств). Контраст между книгами Паралипоменон и материалом — от Бытия до Царств, — взятым автором за основу своей хроники, хорошо показывает, насколько допустимыми считались дублирование и разночтения внутри библейского корпуса. В основном истории излагаются одни и те же, но хронист, перерабатывая источники, внес столько мелких изменений, что книги Паралипоменон представляют собой библейскую экзегезу внутри самой Библии.
В конечном итоге в поисках наилучшего объяснения того, почему евреи приняли понятие корпуса текстов, обладающих особым авторитетом и способных служить источником исторических и правовых сведений, мы возвращаемся к утверждению Иосифа, с которого начали. Заявляя, что «никто не имеет права вносить в списки что-либо от себя» и что «только у пророков с достоверностью переданы самые отдаленные события глубокой древности… по Божественному вдохновению», Иосиф явным образом противопоставил еврейскую литературную традицию мириадам противоречивых мифов, обычаев и правовых систем греческого мира. Именно познакомившись с греческим миром, евреи обнаружили, что их традиции несовместимы с новыми культурными горизонтами, которые распахнула перед ними эллинизация. Реакцией на это стало признание абсолютного авторитета за основными религиозными текстами, унаследованными от предшествующих поколений (см. главу 5).
Вопреки всему разнообразию библейских книг, через них красной нитью проходят одни и те же темы. Они представляют еврейского Бога как Создателя мира и единственное божество, с которым должен иметь отношения Израиль. Бог руководил историей Израиля, особенно во время Исхода из Египта и овладения Землей обетованной — Ханааном, и продолжает руководить ею, но иногда истолковывает Завет очень строго и карает свой народ за непослушание. Вопрос о пределах безусловной любви Бога к своему народу возникает в текстах постоянно. Как может справедливый и милосердный Бог допускать в мире страдание? Каков бы ни был ответ, Библия возлагает на каждого еврея обязанность хранить всенародный Завет путем неукоснительного соблюдения заповедей, переданных через Моисея. Это привело к ритуальному и этическому педантизму и разработке нравственных норм, в отношении которых все книги библейского корпуса на удивление согласованы. В этих нормах особо подчеркиваются необходимость справедливости и заботы о бедных и беззащитных (особенно вдовах и сиротах), запрещаются убийство, кража, взяточничество, коррупция и широкий спектр вариантов девиантного полового поведения.
Как будет показано в следующих двух главах, библейские тексты содержат более чем достаточные указания по формированию общественных и частных форм культа и структурированию общественных отношений в соответствии с божественными требованиями. Но в части II этой книги мы увидим и то, что ко временам Иосифа обилие библейских интерпретаций привело к развитию различных форм иудаизма, приверженцы которых понимали эти тексты очень по-разному.
3. Культ
К I веку н. э. истолкование библейских заповедей породило две различные взаимодополняющие формы культа; для древнего мира обе эти формы были уникальны. Обряд жертвоприношения в Иерусалимском храме был одним из чудес Римской империи: он привлекал массы и еврейских богомольцев, и нееврейских «туристов»; из последних одни воспринимали его с восхищением, другие — с брезгливостью. Учреждение синагоги как места для молитвы, обучения закону и чтения общине библейских текстов было для древнего мира одним из самых необыкновенных новшеств в области религии. Принципиально храмовая служба могла бы существовать без синагог, а синагоги — без Храма, но на практике две эти формы поклонения мирно сосуществовали не меньше трех веков — до разрушения Второго храма в 70 году н. э..
Храм
В Торе совершенно ясно сказано, что Господу следует поклоняться путем жертвоприношений животных, напитков и пищи, а также воскурения благовоний. Процедура, которой надлежит придерживаться, описана довольно подробно: «Если жертва его есть всесожжение из крупного скота, пусть принесет ее мужеского пола, без порока… и сыны Аароновы, священники… рассекут ее на части, отделив голову ее и тук ее, и разложит их священник на дровах, которые на огне, на жертвеннике, а внутренности и ноги вымоет водою, и принесет священник все и сожжет на жертвеннике…» Такие жертвы могли приносить либо отдельные члены общества — обычно в благодарность за удачу или в качестве искупления за грех, — либо священники от имени всего общества. В большинстве библейских книг эти материальные действия, наряду с сопутствующими эмоциями и молитвами, представляют собой основной «канал связи» между Израилем и Богом [1].
В Пятикнижии этот жертвенный культ описан как локализованный в переносной скинии, которую сыны Израиля перемещали вместе с собственными шатрами во время странствий по Синайской пустыне. Процесс строительства и внешний вид скинии подробно описаны в Книге Исхода — обложенный чистым золотом ковчег из дерева ситтим[13] для хранения «Завета» Господня (по всей вероятности, представлявшего собой письменный текст), золотая крышка ковчега, херувимы с золотыми крыльями, золотые блюда и кадильницы для фимиама, золотые чашки и кружки для возлияний, обложенный «золотом чистым» стол для «хлебов предложения», светильник с семью лампадами «из золота чистого» и «десять покрывал крученого виссона и… голубой, пурпуровой и червленой шерсти» с изображениями херувимов искусной работы. Причина такой роскоши в библейском тексте сообщается прямо: сам Господь повелел Моисею сказать сынам Израилевым, чтобы они сделали приношение «от всякого человека, у которого будет усердие» для сооружения скинии: «И устроят они Мне святилище, и буду обитать посреди их» [2].
Концепция, согласно которой божество может потребовать от верующих обеспечить место для его проживания, где был бы сосредоточен его культ, была общей для всех сколько-нибудь сложно организованных обществ, имевших контакты с Ханааном в 1-м тысячелетии до н. э. Принесение в жертву животных и другой собственности было стандартной формой поклонения во всем регионе. В Египте богам начали посвящать каменные храмы не позднее чем в начале 3-го тысячелетия до н. э., а храмы из кирпича-сырца в Месопотамии строились еще раньше. В Палестине и окружающих регионах раскопан целый ряд храмов бронзового века, датируемых 2-м тысячелетием до н. э. Это и храмы при крепостях в Хацоре и Мегиддо, и круглый алтарь под открытым небом в Нагарии, и «высокое место» в Гезере, образованное рядом из десяти огромных монолитов, к каждому из которых прилегает большая каменная чаша, и храмы Лахиша и Тель-Мевораха с богатыми коллекциями вотивных сосудов, ювелирных изделий и других приношений. Стили этих храмов, иногда имитирующих египетские строения, оставались столь же разнообразными и в железном веке — в период, когда, согласно Библии, жертвенный культ по воле царя Соломона переместился из походного шатра-скинии в постоянное здание в Иерусалиме [3].
Постепенный переход к постоянным храмам для размещения и почитания божества имел место во многих районах Ближнего Востока и Восточного Средиземноморья. В Греции в микенский период поклонение богам было организовано при царских дворцах, но к 1-му тысячелетию до н. э., когда греческое общество разделилось на отдельные племена, не объединенные в централизованное государство, каждая община ограждала стеной или отмечала межевым камнем священную землю для жертвоприношений и посвящений; особого здания на этой территории не было. Лишь в VIII веке до н. э. греки начали строить храмы, что, возможно, стало следствием торговых контактов с Египтом. В Палестине этот процесс начался гораздо раньше, и, таким образом, рассказ в Третьей книге Царств о решении Соломона построить Иерусалимский храм вовсе не является невероятным, хотя великолепие этого храма, возможно, преувеличено: «И обложил Соломон храм внутри чистым золотом… Весь храм он обложил золотом, весь храм до конца, и весь жертвенник, который пред давиром[14], обложил золотом». Также вполне убедительно и обоснование столь значительных расходов, приводимое в Третьей книге Царств: «И было слово Господа к Соломону, и сказано ему: вот, ты строишь храм; если ты будешь ходить по уставам Моим, и поступать по определениям Моим и соблюдать все заповеди Мои, поступая по ним, то Я исполню на тебе слово Мое, которое Я сказал Давиду, отцу твоему, и буду жить среди сынов Израилевых, и не оставлю народа Моего Израиля». Задачей Храма и храмового ритуала было обеспечение божественного благоволения [4].
Если библейская хронология корректна, Иерусалимский храм оставался основным центром иудейского культа в течение тысячи лет — приблизительно от 1000 года до н. э. до разрушения Храма римлянами в 70 году н. э., со сравнительно кратким перерывом от разрушения Храма Соломона в 586 году до н. э. до возведения Второго храма вернувшимися изгнанниками в конце VI — начале V века до н. э. Центральная роль Храма для многих евреев ясно видна по пророчествам Аггея и Захарии, которые призывали Зоровавеля — правителя Иудеи и первосвященника Иисуса — «великого иерея» восстановить Храм и порицали тех, кто говорил: «Не пришло еще время, не время строить дом Господень». Послание Аггея было недвусмысленным: по воле Господа Саваофа «небо заключилось и не дает вам росы, и земля не дает своих произведений» в наказание «за Мой дом, который в запустении, тогда как вы бежите, каждый к своему дому». Даже в период между Храмами пророк Иезекииль, мечтавший в вавилонском изгнании о безупречном поклонении Богу, узрел яркое видение, в котором воспоминания о разрушенном Храме перемешивались с явной игрой воображения: «из-под порога храма течет вода на восток», образуя глубокий поток, текущий к Мертвому морю, чьи воды сделаются пресными и будут кишеть рыбой [5].
Имевшая место практика жертвенного культа в Храме не во всех библейских текстах однозначно одобряется. Критические замечания чаще всего встречаются в писаниях ранних пророков: Амоса, Осии, Михея (Михи), Иеремии и Исаии. В ряде этих замечаний поднимается вопрос о моральных приоритетах. Так, Михей упрекает соплеменников: зачем всесожжения, если не исполнять то, чего требует Господь, — «действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом»? Другие пророки горько сетуют на несоблюдение правил жертвоприношения: «И когда приносите в жертву слепое, не худо ли это? или когда приносите хромое и больное, не худо ли это?» — или на жертвоприношения иным богам: «Не радуйся, Израиль… ибо ты блудодействуешь, удалившись от Бога твоего». Иеремия говорит о гневе Божием на людей, которые «делают пирожки для богини неба и совершают возлияния иным богам», и записывает божественную отповедь: жертвы всесожжения не нужны, «ибо отцам вашим Я не говорил и не давал им заповеди в тот день, в который Я вывел их из земли Египетской, о всесожжении и жертве; но такую заповедь дал им: „слушайтесь гласа Моего, и Я буду вашим Богом, а вы будете Моим народом“».
Некоторые из подобных упреков, возможно, принадлежат пророкам, жившим при самом Храме; тем не менее все эти порицания дошли до нас в библейском корпусе, где в самых разных книгах многократно подчеркивается статус Храма и его важность. Даже, казалось бы, явное отвержение жертвоприношений в Псалме 49[15]: «Не приму тельца из дома твоего, ни козлов из дворов твоих… Если бы Я взалкал, то не сказал бы тебе, ибо Моя вселенная и все, что наполняет ее. Ем ли Я мясо волов и пью ли кровь козлов?» — предварено призывом: «Соберите ко Мне святых Моих, вступивших в завет со Мною при жертве», так что и эти полемические стрелы, вероятнее всего, направлены в тех, кто не приносит «в жертву Богу хвалу» (как предписывает книга Левит) и не «воздает Всевышнему обеты свои», опять-таки путем принесения жертвы [6].
Согласно библейскому повествованию, Храм Соломона был воздвигнут на платформе и имел в плане прямоугольную форму; длина его составляла 100 локтей (около 50 метров), а ширина — 50 локтей (25 метров). Внутреннее пространство было разделено на три секции. Открытый проход из двора, окружающего Храм, вел в притвор с двумя большими бронзовыми колоннами по обеим сторонам от входа; столбы носили имена Яхин и Вооз (Боаз). Из этого притвора двойные двери вели в большое помещение, где совершалось большинство обрядов. Еще одни двери из оливкового дерева вели во внутреннее святилище, имевшее форму куба с ребром в 20 локтей. Полы центрального и внутреннего помещений были выстелены кипарисовыми досками, а стены из кедра украшала резьба с растительными и другими мотивами. Среди ритуальных предметов в центральном помещении были светильники и золотой стол для «хлебов предложения». Во внешнем дворе находились алтарь и огромная бронзовая чаша, которая в текстах книг Царств названа «морем», а также умывальницы и другие бронзовые предметы. Во внутреннем святилище должен был располагаться «ковчег, в котором завет Господа», принесенный в Иерусалим Давидом. Этот ковчег осеняли простертые крыла двух огромных позолоченных херувимов из оливкового дерева [7].
Как план, так и декоративные элементы описанного строения напоминают другие ближневосточные храмы той эпохи, в особенности сиро-хеттский храм Айн-Дара, раскопанный к северо-западу от Алеппо в современной Сирии, но не идентичны ни одному из них, что неудивительно, учитывая, какое разнообразие форм встречается в храмовой архитектуре региона. В Библии централизация культа в Иерусалиме изображена как постепенный процесс, в ходе которого народ нередко возвращался к поклонению в других местах, но о взаимоотношениях Иерусалимского храма и других израильских святилищ железного века ничего не известно. В Мегиддо в небольшом храме с внутренним двором, датируемом примерно X веком до н. э., есть жертвенные чаши и известняковый жертвенник. В Таанахе, близ Мегиддо, размеры храма куда значительнее; в нем найдены две терракотовые подставки, украшенные солнечными дисками, священными деревьями, херувимами, львами и другими изображениями. Возможно, веком моложе массивный, выполненный из тесаного камня пьедестал монументального жертвенника в Дане на севере Израиля. Одним из похожих в плане на Храм Соломона был храм в Араде, перестроенный в последний раз уже в VII веке до н. э. В Кунтиллет-Аджруде, в Синайской пустыне, у входа на постоялый двор VIII века до н. э. располагалось здание с оштукатуренными скамьями по каждой из сторон и оштукатуренными стенами, покрытыми надписями, где упоминались Эль, Яхве и Баал. Иудеи называли своего Бога именами Эль и Яхве, но не именем Баал — отсюда ясно, что среди живших в Кунтиллет-Аджруде еще был принят политеизм. Амфоры в крепости украшены рисунками, среди которых есть священные деревья и полуобнаженная женщина на троне, а также надписью, где упоминается благословение со стороны «Яхве Самарийского и его Ашеры». Это позволяет лучше понять обстановку, в которой библейские пророки призывали народ отречься от поклонения другим богам. Ашера — имя ханаанской богини, известной в первую очередь по угаритским текстам, открытым в Рас-Шамре на побережье Сирии; в этих текстах она часто описывается как супруга бога Эла [8].
Облик Второго храма, построенного Зоровавелем в конце VI века до н. э., в Библии описан удивительно скупо. Считается, что Храм Соломона претерпел за годы ряд перипетий, среди прочих и разграбление его сокровищ позднейшими царями, но он все же оставался величественным зданием, и пророк Иеремия с горечью вспоминал точный день его разрушения — «в пятый месяц, в десятый день месяца, — это был девятнадцатый год царя Навуходоносора, царя Вавилонского». Бронзовые столбы были выломаны, а ковчег Завета исчез (если его не унесли из Храма ранее, как повествуют некоторые предания). Поэтому в Храме Зоровавеля не было ряда атрибутов, которые считались столь важными в предыдущей постройке; однако, возможно, там оставались 5400 золотых и серебряных сосудов, которые, согласно книге Ездры, персидский царь Кир позволил возвращающимся изгнанникам забрать из Вавилона в Иудею (хотя это предание несколько противоречит утверждению Четвертой книги Царств о том, что в 597 году до н. э. Навуходоносор вывез из Храма и изломал все золотые сосуды). Другие описания здания в библейском тексте слишком полны аллюзий и символов, чтобы дать сколько-нибудь ясное понятие о том, в какой степени Храм Соломона удалось воспроизвести. В видении пророка Захарии, где упоминается «гора святыни», Иерусалим идеализирован, равно как и в напыщенном и совершенно недостоверном описании II века до н. э. в «Письме Аристея», где говорится о необычайном плодородии местности, окружающей блистательную святыню; но оба этих источника свидетельствуют о важности Храма как здания, которое надлежит почитать [9].
За пять веков своего существования здание претерпело немало перемен. Подробнее всего засвидетельствовано его осквернение в 168 году до н. э. Антиохом Эпифаном, который едва не положил внезапный конец иудаизму вообще, введя в Храме вместо культа еврейского Бога культ нового божества (вероятно, Зевса), воплощенного в статуе, которая в книгах Маккавейских названа «мерзостью запустения». (Более подробный разбор этих событий, ставших для народа шоком, см. главу 5.) Евреев заставляли приносить в жертву свиней и других нечистых животных на новых алтарях и священных участках, посвященных языческим богам. Книги Маккавейские, несомненно, преувеличивают роль Маттафии и его сыновей в спасении иудаизма — не в последнюю очередь потому, что были написаны, когда потомки Маттафии правили Иудеей, и мифы о героических деяниях их предков в войне против Антиоха помогали им держать в своих руках первосвященство. Но угроза иудаизму была отнюдь не мнимой: весь регион завален ритуальными предметами, оставшимися от местных религий, не переживших эпохи античности, и если бы поклонение еврейскому Богу в Иерусалимском храме прервалось в 60-х годах II века до н. э., а не почти двумя с половиной веками позже, в 70 году н. э., то на этом история иудаизма, скорее всего, и завершилась бы; не возникло бы и христианство.
В результате удара Антиоха по еврейскому культу само здание, судя по всему, не слишком пострадало. Согласно Первой книге Маккавейской (составленной, вероятно, лет через 40 после описываемых событий), когда Иуда Маккавей вошел в святилище и обнаружил, что «святилище опустошено, жертвенник осквернен, ворота сожжены», он смог достаточно быстро организовать повторное освящение:
И избрал священников беспорочных, ревнителей закона. Они очистили святилище и оскверненные камни вынесли в нечистое место. Потом они рассуждали об оскверненном жертвеннике всесожжения, как поступить с ним. И пришла им добрая мысль разрушить его, чтобы он когда-нибудь не послужил им в поношение, так как язычники осквернили его; и разрушили они жертвенник, и камни сложили на горе храма в приличном месте, пока придет пророк и даст ответ о них. Взяли камни целые, по закону, и построили новый жертвенник по-прежнему; потом устроили святыни и внутренние части храма и освятили притворы; устроили новую священную утварь и внесли в храм свещник, и алтарь всесожжений, и фимиамов, и трапезу; и воскурили на алтаре фимиам и зажгли светильники на свещнике, и осветили храм; и положили на трапезу хлебы, и развесили завесы, и окончили все дела, которые предприняли. В двадцать пятый день девятого месяца — это месяц Хаслев — сто сорок восьмого года встали весьма рано и принесли жертву по закону на новоустроенном жертвеннике всесожжений [10].
Полтора века спустя тот же Храм уже не показался таким великолепным Ироду, который, вопреки сравнительно скромному происхождению, был назначен римлянами царем Иудеи и поспешил воздвигнуть памятник своей впечатляющей политической карьере. Перестройка должна была вестись с величайшей осторожностью, чтобы случайно не прервать жертвоприношения и не осквернить священное место. Для работ в самом Храме тысячу священников обучили ремеслу каменщиков. Гораздо больше рабочей силы потребовалось для расширения платформы Храма: был возведен арочный фундамент и огромные подпорные стены, частично сохранившиеся до наших дней. Сам Храм и его обстановку оставили в прежнем виде, но наружные стены покрыли таким количеством золота, что его блеск слепил глаза. Строительство началось в 20 году до н. э.; работа над внутренним святилищем, портиками и внешними дворами была завершена к 12 году до н. э. Однако, если верить Иосифу Флавию, свидетелю-современнику, Храм продолжали достраивать и ремонтировать еще в 66 году н. э., за четыре года до разрушения здания римскими войсками [11].
Как проходила служба в Храме? На этот вопрос легче ответить, если говорить о последнем веке его долгого существования; о более ранних периодах известно меньше. Но даже с учетом того, что дошедшие до нас свидетельства почти наверняка дают идеализированную картину, мы можем реконструировать ежедневный ход храмовой жизни с точностью, невозможной ни для какого другого храма античного мира. Причина этого проста: Иосиф Флавий, сам иерусалимский священник, подробно написал о Храме в рассказе о жизни Ирода и в повествовании о войне против Рима, приведшей к разрушению Храма; а через сто лет после Иосифа авторы самого раннего из раввинистических текстов — Мишны — в попытке уточнить правильный порядок служения в Храме обсудили целый ряд спорных вопросов, связанных с проведением храмовыми властями жертвоприношений. Как бы ни обстояли дела в более ранние эпохи, к концу периода Второго храма последний был необычен для античного мира уже тем, что был открыт для поклонения ежедневно: огромные ворота торжественно открывались на рассвете и закрывались на закате. Большое количество служителей обеспечивало организованный прием жертв от частных лиц, приобретавших у торговцев в портиках на краю храмовой территории животных и птиц для жертвоприношения. Несколько раз в день проходили общественные жертвоприношения, в ходе которых священники возносили молитвы и закалывали животных от имени всего народа. В будние дни эти общественные жертвоприношения совершались утром, днем и вечером, а в субботу и первый день нового месяца проводились специальные обряды жертвоприношения: «И в новомесячия ваши приносите всесожжение Господу: из крупного скота двух тельцов, одного овна и семь однолетних агнцев без порока…» [12]
В обычный день посетителя храма прежде всего должно было поражать его огромное пространство. Ежедневный общественный ритуал совершался на ограниченной территории вокруг внутреннего священнического двора; здесь забивались, сжигались и (время от времени) поедались животные, а также совершались возлияния. Остальная, бо́льшая часть громадного здания чаще всего была почти пустой. Еще до великой перестройки, затеянной Иродом, неевреи отмечали размер площадки, на которой могли собираться верующие. В этом большом дворе, предназначенном для обычной публики, не было ни деревьев, ни вотивных предметов и статуй, обычных для языческих храмов. В I веке н. э. философ Филон Александрийский отмечал не только отсутствие деревьев, но и чистоту всей храмовой территории. То, что во дворе не было деревьев, он объяснял необходимостью поддерживать в Храме атмосферу религиозного аскетизма (для которого было бы пагубно «легкое наслаждение» видом рощицы), а также тем, что необходимый в качестве удобрения навоз не подобало вносить внутрь храмовых стен. Во времена Филона внимание привлекали прежде всего драгоценные предметы обстановки, пожертвованные храму частными лицами и вывешенные на стенах и дверях вокруг двора; это, например, золотая цепь, отданная внуком Ирода Агриппой I в память об освобождении из римского плена, или позолоченные ворота, пожертвованные (согласно Мишне) неким Никанором из Александрии. На огромных завесах пурпурными, голубыми и алыми нитками изображался небесный свод. Золотая лоза поразительно искусной работы, описанная довольно подробно Иосифом, была столь знаменита, что о ней упомянул и языческий историк Тацит. Драгоценные металлы и камни сверкали на солнце, и в различных описаниях здания то и дело повторяются образы, связанные с ярким светом [13].
В «Письме Аристея» отмечается исключительная тишина в Храме: ни одному служащему не требовалось давать указания, так хорошо каждый знал свою задачу. Однако эту тишину то и дело нарушали стада скота, приводимого для жертв, а иногда и хоровое пение псалмов. Включение тех или иных псалмов в храмовую литургию, проводимую по определенному поводу, вероятно, восходит к древним временам, так как уже в ранних греческих переводах псалмов с иврита встречаются соответствующие заголовки (например, «Песнь на день субботний»); семь текстов в большом Свитке псалмов, найденном в Кумране, не сохранились в позднейших еврейской и греческой традициях, что говорит о сохранении некоторой вариативности литургического служения. Труднее представить себе, как воздействовали на посетителя различные ароматы Храма — от воскуряемых на алтаре благовоний до запаха жареного жертвенного мяса. Эти жертвы приносились под открытым небом, и, вероятно, поднимающийся дым растворялся в воздухе: огонь алтаря, как и огонь светильников, располагался на территории, доступной лишь священникам и запретной для простых верующих. Вероятно, некоторые из последних посещали Храм, когда могли, просто чтобы оказаться в божественном присутствии и обратиться с молитвой к Богу, как во времена судей молилась в святилище в Силоме (Шило) бесплодная Анна, согласно библейской истории о рождении судьи и пророка Самуила. Общественных жертвоприношений, совершаемых священниками от имени народа на алтаре перед святая святых — «агнец однолетний, без порока… хлебное приношение… и возлияние к нему» или «два хлеба возношения… пшеничной муки… кислые», — большинство верующих, остававшихся в храмовом дворе, не видели, но частные лица и помимо приносимых за себя жертв исполняли достаточно религиозных обязанностей, чтобы чувствовать приподнятую атмосферу истового благочестия [14].
Трижды в год, на великие праздники Песах (Пасха), Шавуот (Пятидесятница) и Суккот (Кущи), храм преображался от прибывающих толп паломников. Обязанность каждого взрослого еврея «являться пред лице Господа» трижды в год предписывается Торой, и, весьма вероятно, те, кто прибывал в Иерусалим издалека, предпочитали заодно совершить и индивидуальные приношения: добровольные дары, жертвы за грех, жертвы благодарности и так далее. Весенний праздник Песах начинался вечером с того, что присутствующие жарили мясо барашков. Каждый барашек съедался небольшой компанией из мужчин, женщин и детей; пиршество сопровождалось повествованием об исходе из Египта. Следующие семь дней почитались особо — воздержанием от квасной пищи, а первый и последний дни — еще и отдохновением от работы. Через семь недель заканчивался сбор урожая и наступал праздник Шавуот: паломники со всей страны отмечали его принесением священникам первых плодов — обряд, яркие детали которого описаны в Мишне:
Как приносят бикурим [первые плоды]…? Живущие близко приносят инжир и виноград, живущие далеко приносят сушеный инжир и изюм. А впереди них идет бык, рога его позолочены и оливковый венок на его голове, халиль [флейта] звучит впереди них — пока не достигают Иерусалима. Подошли близко к Иерусалиму — посылают вперед вестников и приукрашивают свои бикурим. Старшие коѓены и левиты с казначеями Храма выходят им навстречу — в зависимости от достоинства приходящих выходили они. И все ремесленники Иерусалима встают перед ними и приветствуют их: «Братья наши, жители такого-то места, благословен ваш приход!»… Богатые приносят свои бикурим в серебряных и золотых корзинах, а бедняки приносят их в корзинах из ивовых прутьев, очищенных от коры. И корзины, и бикурим отдаются коѓенам [15].
Праздник Суккот в начале осени знаменовал завершение сельскохозяйственного года: «когда уберешь с гумна твоего и из точила твоего». Тора объявляет этот семидневный период праздником веселья: «И веселись в праздник твой ты и сын твой, и дочь твоя, и раб твой, и раба твоя, и левит, и пришелец, и сирота, и вдова, которые в жилищах твоих», — то есть праздновать должна была вся община. Так как основные праздничные действа включали вознесение в Храме четырех видов растений (связанных вместе пальмовой ветви —
Храм Ирода с огромным двором был достаточно вместителен, чтобы принять паломников не только из земли Израиля, но и из диаспоры; судя по всему, многие прибывали по суше из Вавилонии и (благодаря тому, что под римским владычеством путешествия были сравнительно безопасны) из средиземноморских общин. Отсюда и картина многоязычия в Иерусалиме на праздник Пятидесятницы, запечатленная в Деяниях апостолов: «В Иерусалиме же находились Иудеи, люди набожные, из всякого народа под небом… Парфяне, и Мидяне, и Еламиты, и жители Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта и Асии, Фригии и Памфилии, Египта и частей Ливии, прилежащих к Киринее, и пришедшие из Рима, Иудеи и прозелиты, критяне и аравитяне». Как в том же I веке н. э. писал Филон Александрийский, Моисей «рассудил, что поскольку Бог один, то и храм должен быть только один», не соглашаясь на уступки «тем, кто желает совершать обряды в своих домах», но повелевая им «подниматься от концов земли и приходить в этот храм»:
На каждый праздник прибывают бесчисленные множества из бесчисленных городов: кто сушей, кто морем, с востока и запада, севера и юга. Храм служит для них всеобщей гаванью и безопасным пристанищем от суеты и великой суматохи жизни, и там они находят хорошую погоду и освобождаются от забот, чье ярмо тяжко давило на них с малых лет, и вкушают краткую передышку среди дружелюбного веселья. Так, наполненные приятными надеждами, они посвящают свой досуг, как велит им долг, святости и прославлению Бога. Становятся друзьями люди прежде незнакомые, а жертвоприношения и возлияния порождают общность чувств и составляют вернейший залог общности в мыслях [17].
Несомненно, паломники приходили в возбуждение, среди прочего, оттого, что ощущали себя частью единой массы. «Гвоздем» праздника Суккот был обряд возлияния вод: воду из Силоамского источника в торжественной процессии приносили в Храм и выливали на алтарь из золотого кувшина одновременно с обычным возлиянием вина. Процессия сопровождалась плясками, музыкой и общим воодушевлением. Судя по всему, этот ритуал появился как моление о ниспослании дождя наступавшей зимой: «Благочестивые и знаменитые люди плясали перед народом с горящими факелами в руках, распевая перед ним песни и ликуя. А левиты [были] с лирами и арфами, и с кимвалами, и с трубами, и с [другими] музыкальными инструментами без числа…» Согласно Мишне, «говорили: каждый, кто не видел симхат бейт-ѓа-шоэва [веселья при возлиянии вод], ни разу в жизни не видел веселья» [18].
Но и помимо столпотворения и впечатлений от Храма у гостей Иерусалима было немало причин почувствовать, что паломничество — событие особенное. Дело в том, что первые плоды и так называемая вторая десятина[16] из продуктов сельского хозяйства, произведенных на земле Израиля, должны были съедаться в стенах Иерусалима (допускалась замена продуктов денежным эквивалентом). Неудивительно, что экономика города держалась на массовом религиозном туризме: для частных жертвоприношений торговцы при Храме продавали многочисленных животных и птиц, а менялы были готовы отвесить клиенту тирские сикли (шекели), в которых принимали пожертвования храмовые власти. Не вызывает удивления ни то, что людей, оказывавших за деньги эти столь необходимые услуги, обвиняли в том, что они сделали дом молитвы «вертепом разбойников», как говорит в Евангелиях Иисус, ни то, что, хотя одним лишь мужчинам религия предписывала обязательное посещение праздника, он явно привлекал и огромное количество женщин и детей [19].
Такое массовое паломничество было уникальным для античного мира, да и для самого иудейского Храма оно было характерно на протяжении лишь части его истории; более того, паломничество из других стран, возможно, началось только после перестройки Храма Иродом. Согласно Иосифу Флавию, римский губернатор Сирии в 65 году н. э. оценил общее количество взрослых иудеев мужского пола в 2,7 миллиона; к этой цифре следует добавить женщин и детей. Эта оценка недостоверна, но впечатление огромной толпы, подобной той, что ныне можно видеть в Мекке, подтверждается многочисленными рассказами о политических волнениях, то и дело происходивших в дни праздников. Основная структура празднеств определялась явными указаниями в тексте Торы, но по крайней мере часть церемониала, несомненно, введена в позднейшие периоды: так, бык с позолоченными рогами и флейтисты в процессии принесения первых плодов, судя по всему, заимствованы у греков. Нигде в библейском тексте не говорится и об обряде возлияния вод, и, вероятно, смутные намеки Мишны на оппозицию этому обряду отражают озабоченность им как неуместным новшеством: «А совершающему возлияние — говорят: держи выше руку! Потому что однажды некто вылил воду для возлияния себе на ноги, и закидал его весь народ своими этрогами». Один из поразительных элементов церемонии — ритуальный танец — особенно трудно проследить в храмовой литургии более ранних периодов, невзирая на предание, согласно которому царь Давид в экстазе плясал перед ковчегом Завета во время его прибытия в Иерусалим.
Впечатление, что праздничные церемонии со временем видоизменялись, подкрепляется любопытным письмом, найденным в архиве старинной еврейской общины Элефантины на нильском острове Абу вблизи Асуана. Это письмо, датируемое концом V века до н. э., было, по всей вероятности, послано властями Иерусалима в Египет, чтобы наставить евреев Элефантины в том, как соблюдать Песах в соответствии с Торой. Текст письма в значительной мере приходится реконструировать на основании лучше известных нам библейских текстов, но суть остается ясной:
[Братьям моим, Й]едании и его товарищам по еврейскому в[ойску], брат ваш, Ханан[ь]я. Благоденствие братьям моим боги [да приносят во всякое время]. А ныне, в 5-й год царя Дария, послал царь Арша[ме…]… Ныне, таким образом отсчитайте четыр[надцать дней месяца Нисан и на 14-й день в сумерках Пасху сов]ершите, а с 15-го дня по 21-й день [Нисана справляйте праздник опресноков. Семь дней ешьте опресноки. Итак], будьте чисты и остерегайтесь. Работы н[е делайте] [в 15-й день и в 21-й день Нисана. Никакого сброженного напитка] не пейте. И ничего квасного не [ешьте, и да не будет закваски в домах ваших с 14-го дня Нисана на] закате до 21-го дня Ниса[на на закате. А все квасное, что есть у вас в домах, в]несите в комнаты и запечатайте [их] между [этими] днями.
Учитывая, что у элефантинских евреев был свой местный храм, как минимум в этом отношении их празднование Песаха значительно отличалось от того, что описывал Филон Александрийский в Египте около 500 лет спустя [20].
Жертвоприношения в Иерусалимском храме совершались наследственной кастой священников. Все священники (на иврите
Храмовая служба была чрезвычайно сложна, и для точного соблюдения предписанного ритуала по забою жертвенных животных, по всей вероятности, требовалось долгое обучение. Необходимо было убедиться, что у животного нет изъяна, который сделал бы жертвоприношение недействительным. В Библии жертвы иногда уподобляются пище для Бога, но хлебы предложения просто выставлялись напоказ, а туши волов, быков, телят, овец и коз, приносимых в жертву «из скота крупного и мелкого», наряду с горлицами и голубями, сжигались на жертвеннике: «это всесожжение, жертва, благоухание, приятное Господу», — как и мирное приношение хлебом и елеем, возлияние вина и воскурение фимиама. Библейские книги Исход, Левит и Числа, а также (и даже в большей степени) раввинистические тексты, написанные танаями — Мишна и Тосефта, — подробнейшим образом описывают порядок, которому надлежит следовать при каждом из этих жертвоприношений. Строгие правила определяли, что и когда необходимо окроплять кровью жертвенного животного, что помазывать, а на что выливать кровь; регулировалось и то, какая часть туши будет сожжена на жертвеннике (сжигались только определенные ее части), какая достанется священникам, а какая — простым верующим, которые в случае «мирной» жертвы становились, по сути, участниками священной трапезы вместе с коѓенами [22].
Ко временам Иосифа священническая каста Ааронидов, потомков Аарона, обладала неоспоримым первенством в Храме, однако представляется невероятным, чтобы это первенство в течение веков было достигнуто без борьбы. Согласно преданию, сохраненному в Пятикнижии, в пустыне жертвоприношения могло совершать все колено Левия (Леви), частью которого являлись аарониды: «В то время отделил Господь колено Левиино, чтобы носить ковчег Завета Господня, предстоять пред Господом, служить Ему и благословлять именем Его, как это продолжается до сего дня». Но к концу периода Второго храма левиты были отстранены от жертвоприношений и выполняли в Храме лишь мелкие обязанности привратников и музыкантов, отвечавших за пение псалмов и инструментальное сопровождение; левиты, в свою очередь, вытеснили других храмовых служителей, например нефинеев (на иврите
Опыт и знания священников, а также привилегия храмового служения Богу давали им особое положение в иудейском обществе (хотя по мере роста их численности все меньшая и меньшая часть священников могла служить в Храме в каждый отдельный год). Так, десятая часть всех продуктов сельского хозяйства, произведенных в Израиле, передавалась священникам, и даже если коѓен сам не служил в храме, ему полагался этот религиозный дар от соседа, не являвшегося священником. В последние годы существования Храма серьезной проблемой было несправедливое распределение хлебной десятины: на общественных гумнах слуги богатых коѓенов силой отбирали десятину у бедных, а левиты, которым в книге Неемии было предоставлено право брать десятину, судя по всему, уже не получали ее вовсе.
В своем апологетическом описании иудаизма — труде «Против Апиона» Иосиф Флавий утверждает, что священникам «доверено сообща заниматься», среди прочего, общим присмотром за собратьями-иудеями. Однако Иосиф, по всей вероятности, идеализирует ситуацию: ведь в том же абзаце он пишет, что священники были избраны за особое послушание и благоразумие, беззастенчиво закрывая глаза на то, что статус священника наследовался. Тем не менее представляется правдоподобным, что многие из тех священников, кто все же служил в Храме, становились специалистами по вопросам, выходившим за рамки процесса жертвоприношения. Например, согласно Библии, только священник способен определить, считать ли обесцвечивание поверхности тканей, человеческой кожи или стен
И сказал Господь Моисею, говоря: скажи Аарону и сынам его: так благословляйте сынов Израилевых, говоря им: да благословит тебя Господь и сохранит тебя! да призрит на тебя Господь светлым лицем Своим и помилует тебя! да обратит Господь лице Свое на тебя и даст тебе мир! Так пусть призывают имя Мое на сынов Израилевых, и Я благословлю их.
В 1979 году в скальной погребальной камере на раскопках Катеф-Хинном в Иерусалиме это благословение было обнаружено на двух крохотных серебряных амулетах, датируемых первой половиной VII века до н. э. [24].
Внутри самого священства к концу периода Второго храма сформировалась четкая иерархия. Из всех священников в любой момент времени только один носил сан первосвященника. Ему доверялась важнейшая обязанность — в Йом Кипур (Судный день, день ритуального раскаяния, наступающий ранней осенью) просить прощения у Бога за весь народ. Этот ритуал, описанный по существу в Книге Левит и значительно более подробно разработанный в Мишне, включал всестороннее очищение первосвященника и покаяние его в грехах, совершенных им лично, священниками и всем народом Израиля в предыдущем году. Одетый в белое первосвященник вступал в святая святых, окроплял помещение кровью жертвенного тельца и козла и воскурял фимиам. Затем он исповедовался в грехах всего общества над головой еще одного козла, выбранного по жребию; этого козла изгоняли из Храма и из города в пустыню, где первоначально он предоставлялся собственной судьбе, хотя со временем появился обычай гарантированно умерщвлять козла путем сбрасывания его со скалы. Неизвестно, какие детали ритуала возникли уже после разрушения Храма Соломона в 586 году до н. э., но к концу эпохи Второго храма выбор первосвященника стал вопросом чрезвычайной важности. В эпоху Второго храма этому способствовало и то, что первосвященники стали нередко играть более заметную роль в светской политике Иудеи.
Тем удивительнее, что за много веков сформировалась традиция, согласно которой первосвященниками могли стать только те из коѓенов, которые происходили от Садока (Цадока), потомка Аарона, служившего, как считалось, первосвященником во времена Давида и Соломона. Только после восстания Маккавеев в 60-х годах II века до н. э. этот сан стали получать и священники из других семей — вначале из семьи Маккавеев, а позже, с начала правления Ирода в 37 году до н. э., из семей коѓенов, когда-то переехавших в Вавилонию или Александрию и поэтому не представлявших политической угрозы для власти Ирода. Не случайно, когда пророк Иезекииль в VI веке до н. э. в Вавилонии представлял себе идеальный Храм, он принимал как должное, что все священники будут потомками Садока; не случайно и то, что в некоторых вариантах Устава общины, найденных среди свитков Мертвого моря (см. главу 6), «сынам Садока» отводится особая роль. Хотя в течение двух веков до 70 года н. э. первосвященники в Храме происходили из разных коѓенских семей, ясно, что многие евреи продолжали считать сан первосвященника более подобающим потомкам Садока [25].
Какое значение имела эта публичная служба в Храме от имени народа для евреев, не входивших в число священников? Жители Иерусалима, возможно, заходили в Храм в обычные будние дни — помолиться, принести жертву благодарности или жертву за грех. Двор Храма в любом случае должен был быть достаточно оживленным, ведь это было единственное в городе публичное место встреч. Так, например, согласно Деяниям апостолов, евреи, уверовавшие в Христа, в дни после его распятия «каждый день единодушно пребывали в храме… Господь же ежедневно прилагал спасаемых к Церкви». Но евреи, жившие дальше от города, естественно, бывали в Храме куда реже. Многие посещали Храм только во время паломнических праздников, а те, кто жил за границей, даже на эти праздники могли приехать всего несколько раз за всю жизнь. Так, Филон Александрийский, судя по всему, был в Иерусалиме лишь раз.
Таким образом, Храм имел скорее символическое, чем практическое значение — что не умаляло его влияния. Отдельному человеку, который надеялся, что придут дожди и помогут расти урожаю, было спокойнее знать, что от имени Израиля ежедневно приносятся жертвы, подкрепляющие Завет с Богом. Когда тот же индивидуум каялся в своих грехах, проводя Судный день в посте и молитве, ему было легче оттого, что он знал: в это время первосвященник тоже молится от имени всего Израиля, возлагая грехи народа на козла отпущения. Многие подкрепляли чувство личной связи с Храмом еще и двумя пожертвованиями. Обитателей земли Израиля десятина от плодов, отдаваемая ими священникам, утверждала в мысли, что храмовая служба и в самом деле ведется от их имени. И для всех евреев, в том числе жителей диаспоры, ежегодная плата в полсикля, взимаемая со всех взрослых евреев мужского пола на регулярные жертвоприношения в Храме, символически означала, что каждый из них является участником этих совместных жертвоприношений. Правило, приведенное в Мишне, гласит, что никто не мог заплатить за себя больше или меньше чем полсикля, чтобы ни у кого не возникало чувство, что общенародные жертвоприношения каким-то образом приносят ему больше пользы, чем остальным. Принцип совместной собственности был выведен из указания Моисея сынам Израиля в пустыне, как записано в Книге Исхода: «богатый не больше и бедный не меньше полсикля должны давать в приношение Господу, для выкупа душ ваших». Этот однократный платеж, зафиксированный в библейском тексте, судя по всему, превратился в ежегодный только в эпоху Второго храма. В одном из кумранских текстов есть указание на то, что этому нововведению предшествовало некоторое противодействие, но к середине I века до н. э., еще до перестройки Храма Иродом, такая практика уже была широко распространена: римский оратор Цицерон в 60-х годах до н. э. упоминал о немалом количестве золота, собранном иудеями римской провинции Азия (ныне западная часть Турции) для передачи в Иерусалимский храм (и о конфискации этого золота римским губернатором) [26].
Своим великолепием Иерусалимский храм был во многом обязан, конечно, этому притоку богатств со всего еврейского мира. В отличие от адептов других религий, к I веку н. э. большинство евреев считали неправильным приносить жертвы в местных храмах или на местных алтарях. Они верили, что культ следует отправлять только там, где предписано свыше: говоря словами Иосифа Флавия, «Един храм единого Бога (ведь подобное всегда стремится к подобному)». Такое объединение под эгидой Храма далось нелегко и оставалось под угрозой до самого 70 года н. э. Евреи египетской Элефантины, которые в V веке до н. э. приносили жертвы в собственном храме, писали властям Иерусалима, испрашивая дозволения восстановить свой храм после его уничтожения в результате интриг египтян. Важно, что они признавали необходимость получить разрешение, но при этом явно не ощущали необходимости оправдываться в наличии собственного местного святилища. В библейских книгах Царств записано, какую стратегию в эпоху Храма Соломона избрал первый царь Северного Израильского царства Иеровоам (Йоровам) для усиления своего царства: чтобы избавиться от необходимости приходить для служения Богу в Иерусалим, он убедил подданных поклоняться двум золотым тельцам, один из которых был установлен в Вефиле, а другой — в Дане. Раскопки подтверждают, что в Дане в эпоху железного века действительно имелся храм. Найденные во многих поселениях первой половины 1-го тысячелетия до н. э. высеченные из камня жертвенники с прямоугольной плоской верхней частью и заостренными «рогами» в четырех углах показывают, что централизация жертвоприношений далась не так уж легко — что и неудивительно, если учесть, какое количество местных жертвенных культов было в других религиях, с которыми так или иначе соприкасались верующие в Бога Израиля [27].
Противодействие, встреченное на раннем этапе, только усилило пропаганду Иерусалимского храма как единственного места в мире, где можно приносить жертвы Богу. Апогея настойчивости эта пропаганда достигает в религиозных книгах, описывающих очищение Храма в 160-х годах до н. э. Иудой Маккавеем после осквернения святилища Антиохом Эпифаном. Победу отпраздновали 25 хаслева (кислева) — «И провели они в весельи восемь дней по подобию праздника кущей» (то есть Суккота), а именно: «с жезлами, обвитыми плющом, и с цветущими ветвями и пальмами возносили хвалебные песни Тому, Который благопоспешил очистить место Свое». Так описывает происхождение праздника Хануки Вторая книга Маккавейская, составленная не позже чем через век после описанных в ней событий. Книге предпослано письмо от иудеев Иерусалима и всей Иудеи братьям иудеям в Египте, где последних призывают «и ныне совершать праздник кущей в месяце Хаслеве».
Тем удивительнее, что сразу после восстания Маккавеев в Египте был построен еще один храм, где поклонялись еврейскому Богу. Построила его в Леонтополе группа священников, изгнанных из Иерусалимского храма. Иосиф Флавий сообщает, что около 140 года до н. э. некий Ония, сын бывшего иерусалимского первосвященника, получил у египетского царя Птолемея и его супруги Клеопатры в награду за «ряд важных услуг», оказанных им в качестве вождя наемников, разрешение «воздвигнуть в Египте храм, подобный Иерусалимскому, и назначить к нему левитов и священнослужителей из своего собственного рода». Построенный (на месте бывшего языческого святилища) храм, по словам Иосифа, действительно был подобен Иерусалимскому, «хотя и поменьше и победнее», но в другой своей книге Иосиф недвусмысленно сообщает, что храм «из огромных камней» был построен не по образцу Иерусалимского, а походил «более на цитадель, вышиной в 60 локтей». Мотивы Онии сегодня трудно определить точно, но Иосиф в одном месте пишет, что Ония желал главным образом исполнить древнее пророчество Исаии: «В тот день жертвенник Господу будет посреди земли Египетской», в другом утверждает, что тот хотел собрать под сень единой святыни живших в Египте иудеев, многие из которых «против всякого закона» имели свои разрозненные святилища, а в третьем намекает, что им двигало недоброе чувство соперничества по отношению к иерусалимским евреям и он «думал, что постройкой храма ему удастся отвлечь значительную массу иудеев».
В истории храма в Леонтополе, и в частности в том, как она закончилась, заметно неоднозначное отношение иудеев к подобному предприятию. С одной стороны, храм непрерывно действовал значительно дольше двух столетий, пока его не закрыли и в конечном итоге не разграбили римляне около 73 года н. э., после разрушения Иерусалима. Раввины, как описано в Мишне, предусмотрели возможность благочестивых индивидуальных обетов о принесении личной жертвы в «доме Хонио (Онии)» и обязанности блюсти эти обеты: «[Если сказал]: „я принесу приношение волос [как назорей] в Доме Хонио“, он обязан осуществить это приношение в [Иерусалимском] Храме. Но если принес в Доме Хонио, считается, что он выполнил обещание». Судя по всему, тот, кто, дав обет «посвятить себя в назореи Господу», не ел винограда, не пил вина и не стриг волос, в конце процедуры посвящения мог совершить обряд острижения волос «у входа скинии собрания» (как предписано в Числах 6:18) как в Леонтополе, так и в Иерусалиме. Правда, ни в трудах Филона, ни в других текстах египетских евреев храм в Леонтополе ни разу явно не упоминается, а попытки найти косвенные упоминания пока неубедительны [28].
Хотел ли Ония, чтобы Леонтополь соперничал с Иерусалимом или нет, он явно не считал противоречащим Закону сам культ в Иерусалиме. Иного мнения придерживались самаритяне, и именно из-за этого жизненно важного различия они и в собственных глазах, и в глазах иудеев приближались к грани, за которой их религия переставала быть иудаизмом, а то и пересекали эту грань. По преданию, которого самаритяне придерживаются и ныне, они являются прямыми потомками колен Израилевых, переживших ассирийское разрушение Северного Израильского царства в VIII веке до н. э., избежавших переселения и сохранивших закон Моисея не в последнюю очередь благодаря поклонению в назначенном Богом святилище в Сихеме, у горы Гаризим (Гризим). Напротив, в библейском повествовании, авторы которого не были дружелюбно настроены по отношению к самаритянам, утверждается, что население Самарии происходит от перемещенных в Самарию ассирийцами нееврейских колонистов, среди которых были и жители вавилонского города Куты (отсюда «кутийцы»[17]), и что, когда царь Ассирии отправил священника-израильтянина с приказом: «Пусть… он научит их закону Бога той земли», — они стали поклоняться Богу только из страха, ибо «Господь посылал на них львов» [29].
Так или иначе, в библейской книге Ездры сообщается, что к моменту работ по восстановлению Иерусалимского храма в конце VI века до н. э. население страны было настроено против этого проекта. В двух надписях середины II века до н. э., найденных на острове Делос, местное самаритянское население упоминается как «израильтяне, посылающие храмовый налог на гору Гаризим». Именно эта приверженность альтернативному храму непреодолимой стеной отделяла их от иудеев ко времени правления в Иерусалиме хасмонейского первосвященника Иоанна (Йоханана) Гиркана. Судя по всему, Гиркан в конце II века до н. э. разрушил храм самаритян, когда, как пишет Иосиф Флавий, «покорил хутеян‚ живших вокруг храма‚ выстроенного по образцу иерусалимского». Иосиф утверждал, что самаритяне в его время (то есть в I веке н. э.) изменяли свое отношение к иудеям в зависимости от обстоятельств: «Когда они видят, что дела иудеев идут хорошо, они называют себя их ближайшими соплеменниками… если же видят, что дела иудеев пошатнулись, то уверяют, будто у них нет решительно никаких отношений к иудеям, ничего с ними [общего] ни по характеру, ни по происхождению». Поэтому, например, во время восстания Маккавеев, когда иудеи подвергались преследованиям, самаритяне утверждали, что происходят из Сидона в Финикии и одновременно — что являются потомками мидян и персов: «перестали выдавать себя за их [иудеев] сородичей и стали уверять, что их храм на горе Гаризейн [Гаризим] вовсе не воздвигнут в честь Всевышнего Бога»; при этом они не отрицали, что следуют древнему обычаю «почитать тот день, который у иудеев носит название субботнего» и «воздвигли на горе Гаризейн святилище без определенного назначения». В свою очередь, в восприятии самаритян ранними раввинами видна такая же амбивалентность. Например, если трое едят вместе, Мишна предписывает произносить совместное благословение после трапезы, даже «[если один из евших] кутиец». В то же время толерантность раввинов не простирается настолько далеко, чтобы «легализовать» культ на горе Гаризим; последний, в отличие от культа в Леонтополе, другие евреи считали ложным или вовсе игнорировали. На практике евреи относились к самаритянам как к отдельной и нередко враждебной этнической группе. Евреи не становились самаритянами, а самаритяне не переходили в иудаизм [30].
Синагога
В книге «Против Апиона» Иосиф подчеркивал, что Моисей, как наилучший из законодателей, принял меры к тому, чтобы все иудеи знали требования Закона:
Поделиться книгой: