Помоги проекту - поделись книгой:
И, между прочим, не могу не сказать об одной приятной черте: покупаете ли вы самый дорогой ремень с настоящей головой маленького крокодильчика или ту самую копеечную геральдику — это никак не отразится на внимательности и предупредительности продавца. В любом случае вы — клиент, и когда вы сделаете свою покупку, вам скажут «спасибо». Если вдуматься, ничего удивительного в этом нет: конечно, капитализм — это общество, где все определяется деньгами, но это отнюдь не значит, что в отношениях продающего и покупающего присутствуют только примитивный сегодняшний, сиюминутный расчет. Все гораздо сложнее, многослойное.
Лежат на прилавке шариковые авторучки по сорок иен.
А напротив — стоит оглянуться! — распластался по стене небольшой двухместный самолет. Шесть миллионов. Завернуть?
Кожаные куртки в стиле хиппи, кимоно, чайные сервизы, ленты, кружева, ботинки, что угодно для души…
— Скажите, существуют какие-нибудь товары, в которых вы хоть когда-нибудь ощущали нехватку, дефицит? — спросил я своего японского спутника.
— Нет, — сказал японец. — Ни в чем.
Помолчал и добавил, застенчиво улыбнувшись:
— Кроме денег.
Чтобы иметь больше денег, люди регулярно перерабатывают. Первые два месяца я жил в гостинице, и прямо против моего окна возвышался узкий шестиэтажный билдинг, занятый каким-то оффисом или, может быть, группой оффисов. Во всех этажах его свет горел часов до девяти-десяти вечера, и клерки в белых рубашках не разгибали спин. Я слышал, что явление это обычное, и восьмичасовой рабочий день практически является лишь условностью для многих «белорубашечников».
Чтобы сократить расходы на квартиру, многие семьи снимают жилье не в самом Токио, а в каком-нибудь прилегающем городке. Я был в одном из таких жилищ. На каком-то пустыре предприимчивый хозяин поставил серию одинаковых типовых коробочек, напоминающих индивидуальные гаражи во дворах некоторых наших домов, только побольше размером и с окошками. Внутри каждой коробки двухкомнатная квартирка, ничуть не хуже той, которую мы снимали в своем четырехэтажном доме, но стоимостью уже в шестнадцать тысяч — вдвое дешевле. Правда, на работу главе семьи надо добираться больше полутора часов, но это в порядке вещей, так в его оффисе живут не менее трех четвертей всех сотрудников.
Следует еще иметь в виду, что начальная зарплата — это только начальная зарплата. С годами вступает в силу система «нэнкодзерицу», устанавливающая строгую зависимость заработка от выслуги лет. Существование такой системы — одна из причин того, что промышленность Японии мало страдает от текучести кадров, иногда, если заводишь об этом разговор, человек не сразу понимает, о чем идет речь. Зачем работнику покидать прежнее место? Ведь на новом согласно железным правилам «нэнкодзерицу» он должен будет начинать сначала, с исходного уровня заработной платы! По приходилось слышать и противоположные суждения: система стесняет, сковывает, затрудняет выдвижение способных молодых работников, вообще в ней присутствует нечто от феодальной регламентации общества.
Так вот и живет он, выпускник университета, выбранный нами в качестве модели.
Конечно, все сказанное касалось в основном лишь одной категории людей — служащей интеллигенции.
Разумеется, я не учел еще ряда специфических факторов, определяющих материальное благосостояние: таких, как имущественное положение родителей, наследство, возможность выгодной женитьбы. И также — вовсе экзотическое: возможность попытать счастья в биржевой игре.
Мы стоим с переводчиком на высокой, опоясывающей зал галерее, а внизу, как будто на дне гигантского овального бассейна, идет безостановочный клубеж, беспрерывное роение тысяч молодых людей в белых рубашках, с высоко засученными, по летнему времени, рукавами. Токийская биржа.
Каждый день все газеты печатают ее бюллетень: почем нынче акции различных компаний и насколько повысилась или понизилась их цена по сравнению со вчерашним днем.
Возле цифр, указывающих на повышение цены, — маленький белый треугольник острием вверх. Невольно сравниваешь его с поднятым вверх большим пальцем — дела «на большой»!
Возле падающих акций — черный треугольничек носом вниз. Так, с помощью того же большого пальца, жестокие «болельщики» на трибунах! римского Колизея определяли судьбу поверженных гладиаторов.
Впрочем, эти эффектные сравнения правильны только в общем. Научившись читать биржевые бюллетени, я скоро убедился, что далеко не всегда каждое конкретное падение цен на акции означает, что дела компании идут плохо. Может быть, просто по каким-то своим соображениям компания решила быстро распродать некоторое количество своих акций. Стоимость акций знаменитой радиотехнической компании «Сони» — я заприметил их, может быть, потому, что еще раньше знал название этой компании, — вычертила за полгода моего пребывания в Японии сложнейшую кривую. Начав с весьма высокого уровня, она круто пошла вниз, — а затем неожиданно еще круче взмыла вверх, достигнув высот, значительно превышающих прежние. Все эти фигуры высшего биржевого пилотажа проделывались, впрочем, на уровнях никому, кроме «Сони», недоступных, в некоей стратосфере: даже в дни глубочайшего падения акции компании оказывались самыми дорогими в бюллетене. Но если бы, допустим, я, улучив нужную минуту, купил тогда через своего маклера некую толику акций «Сони», то, пожалуй, мог бы перепродать их месяц-два спустя с большой для себя выгодой.
И тем не менее: по тому, куда — вверх или вниз — смотрит большинство стрелок-треугольничков, можно судить о состоянии дел в экономике страны в целом.
Большинство стрелок смотрело в те дни вверх: компании были довольны. Как показало будущее, благополучие было весьма непрочным…
Здание биржи находится в самом центре Токио, в деловом районе Нихонбаси, что в переводе означает «Японский мост». Здесь и в старину был центр города. Отсюда путешественники отправлялись в далекий путь — в императорскую столицу Киото, в торговый город Осака. В Токио, называвшемся тогда Эдо, сидело военное феодальное правительство, глава которого — сёгун — был фактическим хозяином страны. Императоры, находившиеся в древнем Киото, были на протяжении столетий лишены власти.
Сёгуны были, разумеется, отъявленными реакционерами, но при этом вовсе не дураками. Они смотрели в корень, когда запретили — под страхом сурового наказания — использование колес для передвижения. Не имея понятия об историческом материализме, они тем не менее каким-то образом чуяли, что всякие там технические новшества со временем неизбежно скажутся на общественных отношениях. Более того, догадывались, что перемены эти вряд ли будут благоприятными для них.
Собственно, колесо вряд ли было и в ту пору такой уж новинкой. Но, по-видимому, само созерцание вращающихся колес могло ввести человека, по мнению властей, в ужасные технические соблазны. Да и чрезмерная скорость передвижения казалась чреватой далеко идущими последствиями.
Так или иначе, путники отправлялись от Нихонбаси в Киото и Осаку либо пешком, либо верхом, либо в паланкине, который тащили носильщики. В пути их ждало пятьдесят три остановки — станции, вдохновившие замечательного художника прошлого Хиросигэ на создание его известной серии акварелей.
Теперь самый скорый в мире суперэкспресс «Хикари», что значит «Молния», пролетает это расстояние за три часа.
Прямо из поезда бизнесмены звонят по телефону и в Токио, и в Осаку, и в другие города, потому что в современных коммерческих операциях иногда и минута решает многое.
А в районе Нихонбаси, там, где, подбирая полы длинных кимоно, усаживались в паланкин знатные путешественники, пульсирует сердце капиталистической экономики — биржа.
Ее вестибюль, украшенный колоннами, торжествен и прохладен, как храм. Дежурный клерк — тихий, вежливый и значительный — записывает ваше имя в специальную книгу и преподносит на память проспект путеводитель и последний номер газеты, издаваемой при бирже.
Тихи, пустынны коридоры и лестницы.
И лишь постепенно начинаешь улавливать неясный, плотный гул, как бы сочащийся сквозь стены. Какой-то очень знакомый гул. На что похож он? На гул моря? Да, пожалуй, отчасти! Но вообще-то… О господи, конечно, это же гул базара! И, выйдя наконец на галерею, приглядевшись к открывшейся глазам картине, подтверждаешь сам себе: конечно, базар! Рафинированный, очищенный, без бочек с капустой, без яблочных гор, без розовых окороков и сушеных грибов на ниточках — а все-таки базар. Свой язык жестов: подгребающее движение руками к себе — «покупаю», движение от себя — натурально, «продаю». И без объяснений понятно. А вот большой и указательный пальцы, сложенные «колечком» — никакой не ноль, оказывается, а тройка. Вот только что было столпотворение у одного из овальных прилавков в середине зала: какая-то химическая компания выбросила на прилавок малую толику дефицитного товара. Мгновенно образовалась очередь, кто-то, конечно, пытался пробраться вперед, вежливо оттерев плечом соперника. Мне показалось даже, что я расслышал в шуме, голосов знакомые интонации: «Он не стоял! В порядке очереди! Ишь, какой прыткий нашелся!..» Но это была, безусловно, слуховая галлюцинация.
Столики вдоль стен зала принадлежат маклерским компаниям. На каждом столике — телефон. Сидящий у телефона служащий принимает информацию от своего «центра»: клиент хочет купить столько-то акций такой-то компании. А такая-то компания распорядилась продать столько-то своих акций по такой-то цене…
Сама по себе купля-продажа — весьма условный процесс. Только запись, только подпись в какой-то невзрачной бумажке. Ни деньги, как таковые, ни сами акции здесь непосредственно на сцену не являются.
«Примерно около века, как мы живем в обществе, которое уже не является обществом денег», — говорил Альбер Камю в своей речи, произнесенной при вручении ому Нобелевской премии, и это сначала кажется вызывающим парадоксом. Но дальше писатель поясняет: современное буржуазное общество является обществом «абстрактных символов денег». «Общество торговцев, — говорит он, — можно определить как общество, где вещи исчезают в пользу знаков».
И вот шумный базар, именуемый биржей. Базар, где торгуют невидимым.
Базар, который, худо ли, хорошо ли, с помощью своих древних рычагов осуществляет распределение капиталов по отраслям промышленности, решает судьбы предприятий и целых экономических районов, управляет жизнью миллионов людей. Здесь гомонят и машут руками в большинстве своем молодые люди, вроде героя фильма Антониони «Одиночество», лишь изредка мелькнет среди них лицо пожилого биржевого волка — базар требует молодой энергии и выносливости, каждый устает здесь к вечеру, как дирижер, продирижировавший в бешеном темпе какой-то невероятной симфонией длиной в целый день. Но сам базар стар, как человечество. У него огромный опыт.
Революция, совершившаяся в моей стране, думал я, стоя на галерее, впервые попыталась дать экономике повое сердце, поставить на место базара научную лабораторию. Дерзкий опыт, в какой-то мере противополагающий нас не только предшествующей экономической формации, но и всей прежней истории человечества.
Мы доказали, что организм с новым сердцем может не только жить, но и переносить тягчайшие испытания, удивляя человечество жизнестойкостью и творческой энергией.
А если иногда лаборатория в чем-то ошибается, просчитывается в каких-то конкретных вещах, — надо, конечно, спрашивать с того, кто непосредственно отвечает за просчет, но вместе с тем и понимать, что таких лабораторий нигде и никогда в прошлом не было, что и оборудование, и рабочую методику — все приходилось и приходится изготавливать и изобретать самим, на ходу, что, наконец, пятьдесят-шестьдесят лет — это и много и совсем мало в сравнении с предшествующими тысячелетиями…
Будущее принадлежит не базару.
Будущее принадлежит лаборатории.
А пока еще велика власть базара над людьми — над сознанием человеческим, а не только в сфере материальных условий существования.
Старинная столица Японии — Киото, город храмов, парков, кустарных мастерских и многочисленных ресторанов традиционного стиля, и второй по величине город современной Японии — Осака лежат неподалеку друг от друга. Существует четыре железнодорожных пути из одного города в другой: скоростная Ново-Токайдосская линия, где ходят суперэкспрессы «Хикари» («Молния») и «Кодама» («Эхо»), старая Токайдосская линия и, сверх того, две частные железные дороги, каждая из которых имеет свое хозяйство.
— Зачем так много? — спрашивал я.
— Как?! — удивлялись мои японские собеседники. — Это же очень хорошо, очень удобно! Частные компании конкурируют с государственными дорогами, а заодно и между собой, каждая из них старается сделать все, чтобы заманить пассажиров — в том числе и нас с вами — именно на свой поезд. Конкуренция гарантирует нам высокое качество обслуживания. Как же без нее?
Частные компании и впрямь стараются превзойти одна другую.
Одна из них (правда, не в районе Киото — Осака, а в другой части страны) снабдила каждое кресло в своих вагонах радионаушниками. Другая завела проездные билеты, напоминающие маленький иллюстрированный журнал. Третья вручает пассажирам памятные блокнотики, на каждой странице которых специальный гриф напоминает путешественникам, что данная компания считает за честь заботиться о них, «как мама-кошка о своих котятах».
А если откинуть все эти зачастую, в общем-то, лишние ухищрения, остается просто обслуживание: действительно, надо сказать, хорошее — быстрое, четкое, вежливое. И всегда с улыбкой.
По градам и весям области Тохоку (северная часть острова Хонсю) мне довелось путешествовать автобусом в составе туристской группы. Обычной рядовой туристской группы, каких много ездит по стране в летнее время. Были разные люди: молодые и старые, учителя и торговцы, студенты и матери семейств, окруженные чадами среднего школьного возраста. Как и во всем мире, девушка-гид в синей пилотке запевала песни, и весь автобус с энтузиазмом подхватывал припев. На ночлег останавливались обычно не в городах, а в гостиницах при горячих источниках, которыми богата местность Тохоку.
Случилось так, что в одной из гостиниц нас обслуживали, по мнению моих спутников, не так хорошо, как в остальных. То ли ужин долго не несли, то ли рис был с варен не так, как надо бы, — я-то лично ничего особенного не заметил.
— Не иначе, все гостиницы в этом поселке принадлежат одному хозяину, — толковали туристы.
— Ну и что? — не понял я.
— Как что? Нет конкуренции, вот и обслуживают как попало.
— Или, может быть, у них тут сильный профсоюз, — высказал встречное предположение седовласый господин.
— А профсоюз-то здесь причем? — снова проявил я непонятливость.
— Не боятся увольнения, знают, что их всегда защитят…
И много раз еще, и раньше, и потом, встречал я людей, абсолютно убежденных, что конкуренция при всей ее жестокости и бесчеловечности — непременное условие прогресса, что страх потерять место — необходим для того, чтобы человек хорошо работал. По крайней мере в области сервиса.
Разубеждать моих собеседников было бесполезно.
А вот о сервисе, коли уже зашла о нем речь, стоит поразмыслить подробнее.
Мы немало говорим и пишем о нем, но подходим к нему как-то, я бы сказал, односторонне. Знаем, что сервис — это, в первую очередь, нечто приятное. И те, кто ого осуществляет, делают чуть ли не благодеяние людям.
В Японии я задумывался над экономической стороной сервиса. Ибо сервис — это такая отрасль индустрии, которая позволяет получить с человека деньги (причем человек охотно отдает их!), не давая взамен существенных материальных ценностей. Сервис в капиталистической стране — это еще и средство ускорить валютное «кровообращение», задержать или хотя бы замедлить наступление инфляции…
Я не искал сервиса. Наоборот, он искал меня, предугадывал мои желания, изобретал соблазны, подстерегая на каждом углу.
Вот я иду по неширокой улочке и слышу из-за двери знакомое цоканье целлулоидного шарика. Пинг-понг! В просторном непритязательно обставленном помещении — несколько столов для игры. Придя сюда с приятелем, можно получить за небольшую плату шарик и пару ракеток. У себя на родине я, конечно, могу поехать в спортивный клуб, там все бесплатно, но за весь вечер сыграть удастся раза два, не более, а все остальное время придется благоговейно наблюдать за виртуозными прыжками «асов». А почему бы не быть и на моей родной улице такому вот платному «игралищу»? Допустим, под эгидой того же спортивного общества. Думаю, оно нашло бы, как распорядиться выручкой.
Иду по Токио дальше. Под широким навесом — площадка игровых автоматов. Автоматика этого рода чрезвычайно распространена здесь. Есть, положим, машины совершенно дурацкие. К их числу я отнес бы наиболее распространенный автомат «пачинко». «Пачинко» занимает целые специальные залы, над ними зазывно светится неон, они всегда полны. Автоматы стоят шеренгами. Каждый из них — нечто вроде поставленного «на попа» цифрового биллиарда, — в годы моего детства такой биллиард назывался китайским. Покупаешь определенное количество блестящих металлических шариков — и гоняй себе на здоровье с помощью пружинной катапульты. Мимо, мимо — исчезают шарики в черной дыре. Но вот — удача! — очередной шарик скользнул в нужную лузу и… тебе в лоточек высыпалась новая толика таких же шариков.
Игра практически почти бесконечна. И бессмысленна: ни уму, ни сердцу, ни мускулам, ни глазу. Один механический азарт — и тот какой-то вялый, безрадостный, лишенный даже материального стимула: в лучшем случае, прервав игру в тот момент, когда у тебя больше всего шариков, ты можешь получить за них грошовую шоколадку или пачку сигарет.
Игра без противника, над которым можно было бы утвердить превосходство ума, ловкости или хотя бы везучести.
Игра с Невидимым и Безликим. Игра для одиноких.
Помню — это было в Симоносеки — женщину в одном из залов «пачинко»: средних лет, лицо бесконечно усталое, в углу рта — сигарета. Пришла, как видно, надолго, даже легкий складной табурет принесла с собой. У ног — продуктовая сумка. Как видно, из завсегдатаев: покупая новый запас шариков, говорит с кассиршей по-свойски. Покрутившись в «автоматной» минут пять, я ушел бродить по городу. А через два часа, возвращаясь в гостиницу, снова проходил мимо «пачинко». Лавочка почти уже закрылась, только женщина еще продолжала играть. Кассирша стояла рядом и трясла клиентку за плечо: пора, мол, до завтра…
Однако не все автоматы столь опустошающе-бездумны, так выматывающе-глупы. Некоторые мне определенно понравились. Вот, например, большой вертикальный автомат, напоминающий внешне наши автоматы для газированной воды. В верхней его части — экран, на уровне человеческих рук — автомобильный штурвал, внизу— педаль. Опустил двадцать иен — и ты за рулем автомобиля. Вспыхнувший экран — ветровое стекло, ты на шоссе, тебя догоняют, обгоняют, ты сам тоже догоняешь и обгоняешь. Можешь рулить, набавлять и сбрасывать скорость (педаль внизу — акселератор!), стараясь ни с кем не столкнуться. Столкнулся — раздается весьма натуральный скрежет, и экран гаснет: приехали! Нечего и говорить, что от желающих «прокатиться» отбою нет. Мальчишки клянчат медяки у родителей. Юноши, способные лишь мечтать о собственной машине, тренируются впрок, на всякий случай. Виртуоз-шофер снисходительно демонстрирует: вот как надо, мальчики! Умный автомат, по-моему. Полезный. Исподволь, играючи, он помогает выработать многие необходимые для жизни в современном мире качества и навыки, приучает разговаривать «на ты» с техникой.
Хороший автомат «Охота»: за те же двадцать иен на экране перед тобой появляются движущиеся львы и тигры, всякое другое зверье, ты целишься в них из оптической винтовки, нажимаешь спусковой крючок (эхо выстрела прокатывается над саванной!), а потом табло покажет, какой ты охотник, сколько очков набрал за отведенные тебе двадцать секунд.
В последнее время у нас — в Москве, Ленинграде — появились «площадки автоматов» с импортным оборудованием. Но их еще очень мало.
Поделиться книгой: