Помоги проекту - поделись книгой:
Представьте себе, каково было в этом городе услышать простые и светлые слова о международной дружбе, о добрососедстве, столь резко контрастирующие с мрачной славой Абасири!
Молодой ученый Масахиро Мисава в Педагогическом университете Саппоро (в Японии называют нередко «университетами» и такие учебные заведения, которые мы привыкли обозначать словом «институт») собирает советские книги по педагогике. Его не удовлетворяет ни довоенная, построенная по немецкому образцу, «идеалистическая» система школьного воспитания, господствовавшая в Японии, ни «прагматическая», основанная на учении американца Джона Дьюи, которую все шире вводят сейчас. Его особенно интересуют принципы коллективного воспитания, практикуемые в нашей школе, и опыты в области политехнизации школьного обучения. Конечно, такого ученого, как Масахиро Мисава, можно было бы встретить не только на Хоккайдо, но именно на здешнем фоне — историческом, географическом — такая встреча особенно знаменательна…
Утлый вагончик канатной дороги с потертыми мягкими сиденьями плывет с вершины горы Хакодате навстречу огням города, носящего то же название. На редкость красиво расположен он, самый южный город Хоккайдо, — на узком перешейке, зажатый с двух сторон морскими заливами. Девушка-кондуктор что-то говорит нараспев, и хотя мои познания в японском ничтожны, я улавливаю одно часто повторяемое слово: Такубоку. Имя поэта. Вернее, не имя, а псевдоним, который избрал себе когда-то молодой Исикава — псевдоним, означающий (не буквально, а, скорее, описательно): дятел. Может быть, тем самым поэт хотел подчеркнуть свое стремление достучаться до человеческих сердец.
Хакодате — город Такубоку, хотя родился он не здесь, а в северной части острова Хонсю. В хоккайдском же портовом городе он прожил всего сто дней — крохотный отрезок своей короткой двадцатишестилетней жизни.
Но говорят, здесь, в Хакодате, он был счастлив.
Здесь он впервые собрал под одним кровом всю свою семью — в том числе родителей, поверивших, кажется наконец, что литературные увлечения сына — не пустая блажь.
Его считали несерьезным мальчишкой, а он писал уже свои лучшие стихи, и дневник, хранящийся ныне в библиотеке Хакодате, полон зрелых, глубоких мыслей.
Его считали неусидчивым, не созданным для регулярной работы, а он переписывал аккуратно по буковке, от руки, показавшиеся ему интересными и полезными книги: в библиотеке хранится такая копия английского издания известной книги Кропоткина «Террор в России».
Гениальный юноша нередко обращал свои взоры к России, много думал о судьбах великой соседней страны, знал и любил ее литературу.
эти строки, переведенные А. Е. Глускиной, невольно вспомнились, когда наш поезд много лет спустя шел вдоль берегов крупнейшей реки Хоккайдо.
Он грезил человеческой общностью, братством. Он восхищался русскими народниками. А позднее первым в Японии научил музу произносить трудное слово «коммунизм».
Такубоку умер в 1912 году, как раз на рубеже эр Мэйдзи и Тайсё по японскому календарю.
В Хакодате на морской набережной ему поставлен памятник. С раскрытой записной книжкой сидит, задумавшись, бронзовый юноша, почти мальчик. К нему долетают брызги моря, чайки кружат над его головой.
А мне вспомнилось вдруг занятие литературного кружка — далеко отсюда, в Сибири. Новичков по традиции спрашивали: кто ваши любимые поэты? В ответ назывались имена Пушкина и Блока, Маяковского и Пастернака, Бернса и Лорки.
Тоненькая девушка, студентка-первокурсница, приехавшая в строительный институт из отдаленного городка, сказала:
— Такубоку.
Амами Осима
Когда мы говорили, что собираемся на остров Амами Осима, собеседники вскидывали брови:
— Ого! Далековато…
Это и вправду не близко — в японских по крайней мере масштабах. Сначала нужно добраться до южной оконечности острова Кюсю. А потом долго, больше полусуток, плыть на юг по Тихому океану. Настоящему Великому, или Тихому! Не какому-то там филиальчику в виде моря или залива…
И вот уж трепещут на ветру длиннющие ленты из цветной бумаги — так в Японии всегда провожают корабли: один конец ленты в руках отплывающих, другой — у тех, с кем они расстаются. Провожают школьники своего товарища. Провожает семейство солидного, делового папу. Прощаются двое: она — на борту, он — у причала. Не кричат, не машут — ленточку держат. Ритуал. Отвалила от берега «Такатихо мару» — и пошли рваться ленты одна за другой. До свидания!
Уменьшились, попятились и спрятались в углу залива бетонные коробки портового города Кагосима. И почти сразу же стемнело. Только оранжевая закатная каемка очерчивала еще какое-то время горную цепь по правому борту. А когда она погасла, оказалось, что все звезды на небе уже в сборе. Тихий был относительно тих, но какая-то упрямая волна, увязавшаяся за кораблем чуть ли не от самой пристани, все время подпрыгивала рядом, тщась дотянуться белой лапой до высокой палубы. Ручаюсь, что это была все одна и та же волна: утром я снова узнал ее. В лицо.
Дело пахло романтикой.
Память через силу пыталась соотнести эти звезды и волны с потрепанной школьной картой.
«Господи, — вдруг озарило, — да ведь это ж то самое, о чем столько мечталось в мальчишестве! Океан, волны, качаются светила над снастями — неужели исполнилось? Проникнись же наконец всей значительностью этого момента в твоей биографии».
Но — проклятие! — проникнуться до конца, «на сто процентов», не удавалось. Мысли, как назло, так и норовили удрать куда-нибудь в сторону. Вылезала из недр памяти давняя шахматная партия — насилу от нее отвязался. Потом, того хуже, явились какие-то стихи, добро бы путные или подходящие к случаю, так нет же — безымянные, графоманские строчки, много лет назад попавшиеся мне на литературной консультации. Прости меня, Великий, или Тихий! «Ничего! — прошумел Тихий в ответ. — Все это пустяки. Зато потом много-много раз в тесном городском автобусе, над скучной книгой или просто на улице города ты, вдруг задумавшись, снова и снова переживешь эту нашу встречу. И с каждым разом — чище, возвышеннее и точнее…»
Так перевел я речь океана.
И теперь вижу, что перевел правильно.
Становилось холодно (юг-то юг, а все-таки конец ноября!), но идти в каюту было бы кощунственно. Хотя, впрочем, и в каюте было небезынтересно. Любопытна, во-первых, сама по себе каюта. Хотя и второй класс — ни тебе коек, ни диванов. Просто затянутый материей пол. Так всегда на японских кораблях. Снимай обувь при входе и располагайся, как можешь. На ночь возьми матрас, простыни, одеяло — и стелись тут же. Во-вторых, в каюте есть попутчики, с которыми можно поговорить, составить некоторое представление: кто и зачем едет на дальний остров. Разговорились же мы (мы — это я и переводчик) сразу после отплытия на палубе с двумя юными островитянками! Оказывается, они приезжали в город Кагосима на вступительные экзамены. Экзамены не в университет, а в… универмаг. Крупные торговые фирмы устраивают ежегодно такие экзамены для учащихся выпускных классов школ. Сейчас девушки едут доучиваться. Окончат школу — и за прилавок. И не здесь, в Кагосиме, а в самой Осаке — экзаменационная сессия была выездной. Года два-три поработают, поживут самостоятельной жизнью, свет посмотрят, себя покажут. А потом опять на родной остров, там и замуж пора, и снова мир станет маленьким. А на смену им
Нет, рано еще в каюту! Прохладно, правда, но, если подобраться поближе к толстой и доброй теплоходной трубе, можно, пожалуй, продлить свою добровольную вахту…
А утром был остров.
— У тебя очень странное лицо, — со свойственной ее возрасту прямотой констатировала трехлетняя Митиё, глядя мне прямо в глаза. Было это на автобусной остановке в Надзе, главном и единственном городе на Амами Осима. Давным-давно, лет пятнадцать назад, задолго до рождения Митиё, на Амами Осима и близлежащих островах существовали американские военные базы. Такие же, какие долго еще сохранялись на соседней Окинаве. И было народное движение против этих баз. В конце концов базы пришлось убрать. С тех пор лицо западного, европейского типа действительно крайне редко можно встретить в этом дальнем уголке Японии. Так что Митиё можно понять.
А уж из России, тем более из советской, едва ли вообще кто-либо когда-нибудь бывал здесь. Во всяком случае, господин Нагасаки (именно так: «однофамилец» известного города на Кюсю!), сотрудник «Нанкай нити-нити симбун», что в переводе означает «Ежедневная газета южных морей», старый островитянин, такого не мог припомнить.
В сувенирной лавчонке — панцири гигантских черепах.
В «рыбной» — лангусты чудовищных размеров.
В пыльном скверике — пальмы. Не те, правда, стройные красавицы, с гладкими и серыми «бетонными» стволами, которые радуют глаз где-нибудь на Кубе, а приземистые, на короткой и кривоватой волосатой ноге. И другие, у которых вместо ствола как бы ананас.
Невысокое дерево, у вершины — гроздь удлиненных, похожих на гирьки, плодов. «Папайя», — пояснил на бегу мальчишка-школьник.
А у девушек часто — косы, которых почти не встретишь на японском «материке»…
Не совсем обычная Япония. И все же — настоящая Япония. Островные патриоты готовы даже утверждать, что самая настоящая из настоящих, потому что здесь, на Амами Осима, как и на Окинаве, сохраняются доныне элементы древней, исконной национальной культуры, здесь поются песни и исполняются танцы, давно забытые на больших островах, а в местных диалектах живут слова, восходящие к древней эпохе Хэйан.
Все это рассказывал мне господин Ояма, сотрудник муниципалитета, историк-энтузиаст, оставивший ради родного острова работу в столице. В прошлом году он издал в Кагосиме (о, за свой счет, разумеется, как же иначе!) первый том истории острова, сейчас занят подготовкой второго.
Присмотритесь к планировке наших деревень, говорил Ояма. Вы увидите много типичных элементов. Например, обязательно существует прямая дорога, соединяющая берег моря со «священным» лесом на горе. И не случайную точку на берегу, а ту, против которой, по верованиям древних, находилась «нериа» — обиталище морской богини, главной фигуры здешнего пантеона. Как раз на половине «дороги богов» — площадь для празднеств. Ежегодно, в феврале, морская богиня выходила из пучины, отправлялась на гору, совещалась там с другими богами, а затем приходила на площадь, где в честь ее устраивались пение и танцы. Богиня оставалась жить с людьми на целых три месяца, для чего ей приходилось воплотиться в одну из местных женщин. Женщина, шаманка, со своей стороны, готовилась к перевоплощению — очищалась в течение недели, питаясь водой и сырым рисом. Бога пашни у островитян не было, они верили, что все существенное, даже «душа риса», даже огонь приходит к ним из моря. В рыбацких деревнях и поныне можно слышать старинные песни, стихи, в которых сохранились следы этих древних верований, лишь позднее, в измененном виде включенных в одну из господствующих религий — синтоизм.
А вот другая общеяпонская религия — буддизм — не получила на острове развития. До 1868 года — до «революции Мэйдзи», с которой начинается новая история Японии, — здесь существовал всего один буддийский храм — для аристократов-самураев. Учение Будды пришло сюда как религия господ и потому встретило глухое, но упорное сопротивление. Островитяне прятали в своих жилищах древние языческие алтари. Так всегда: за кулисами «войны богов» — человеческая борьба, социальные страсти времени.
Взаимоизнуряющая схватка неожиданно подготовила благую почву для христианства, которое появилось здесь — уже в начале эры Мэйдзи — в своем протестантском варианте и утвердилось как религия угнетенных масс, но ненадолго. В один прекрасный день распространился слух (кто его распустил, осталось невыясненным), что второе пришествие Христа состоится чуть ли не завтра. Новообращенные с тем легковерием и наивностью, которые обычно свойственны этой категории людей, роздали беднякам свое имущество и стали ждать, когда же для них отверзнутся райские врата. Но Христос не пришел, а жизнь продолжалась. И протестанты сошли на нет.
Вскоре явились католики. Их миссионеры были дальновиднее и не расстравляли души своей паствы безответственными посулами. В результате и сейчас одно из самых приметных зданий в Надзе — новенький католический собор, процент христиан на острове больше, чем где-либо в Японии, а на городском кладбище кресты мирно соседствуют с буддийскими надгробьями подчас в пределах одной и той же семейной оградки. И к подножию креста ставят такие же фарфоровые чашечки с водой для душ предков, как на любую соседнюю могилу.
В кабинете у Оямы — старинные деревянные жернова. Еще в семнадцатом веке этой «техникой», завезенной с Окинавы, пользовались для перемалывания тростниковой массы на сахарных плантациях. Амами Осима и поныне единственное в Японии (не считая Окинавы) место, где выращивается сахарный тростник. Однако жизнь на острове — отнюдь не сахар.
Что же такое сегодняшний Амами Осима?
Получить первоначальные данные по этому вопросу совсем нетрудно, как, впрочем, почти в любом городе, на любом мало-мальски значительном предприятии: к вашим услугам — красочный проспект, статистический справочник. Эта служба поставлена в стране превосходно. Справочник сообщит вам, в частности, что на острове (разумеется, в среднем) рождается 2,3 младенца в день, а умирает 0,8 человека, что на остров прибывают 281 человек в месяц (тоже в среднем), а уезжают — 314, что ежедневно играется 2,2 свадьбы, а в месяц совершается 7,1 развода, что телевизор приходится на каждые 1,6 семьи, телефон — на 7,1, один учитель — на 27,3 детей школьного возраста, один полицейский — на 628,6 жителей, а один врач — на 1083 жителя. Вы можете узнать даже, что средний островитянин выпивает в год 1,41 литра сакэ (японская рисовая водка, крепостью 16–20 градусов) и 23,83 литра пива.
В разделе, отражающем занятия населения, вы с удивлением обнаружите, что рыболовство на острове, лежащем посреди Тихого океана, развито очень слабо. Только прибрежный, потребительский лов. Почему? Да потому, объяснит вам, непонятливому, знающий человек, что для ловли хорошей рыбы подальше от берега надо иметь большие суда, а чтобы иметь большие суда, надо иметь большие деньги, каких нет на острове ни у кого, а есть эти большие деньги у больших рыболовных компаний, которым нет никакого расчета устраивать свои конторы или даже филиалы на Амами Осима, потому что с большого острова, из Кагосимы, например, они могут доплыть куда угодно. И потому рыба на острове часто привозная, и рыбных блюд в местных ресторанчиках не найдешь. Такие вот парадоксы.
Зато и в справочнике, и в специальной цветной программке много рассказывается о производстве особых тканей для кимоно, чем издавна славится остров.
Еще до того как мне сказали об этом, я заприметил протянувшиеся кое-где, прямо вдоль городских улиц, по специальным колышкам нити пряжи, белые, черные и синие мотки на просушке под навесами. В лавочках Надзе — классических японских лавках, каких немного осталось в основных районах страны, в лавках, где продавец и покупатель ведут свой неспешный торг, сидя с поджатыми ногами на циновках татами, поминутно кланяясь и отхлебывая из маленьких чашечек зеленый чай, — видел я полуразвернутые рулоны знаменитых здешних тканей: неожиданно суровых, темноватых, даже несколько сумрачных расцветок, с плавными, нерезкими переходами тонов, особенно ценимыми, как сказали мне, знатоками. Самые дорогие ткани в Японии, объяснили мне. Дорогие — потому что ручной работы, и каждая штука — уникальна.
Хозяин одной из семидесяти текстильных фабричек, имеющихся на острове, охотно согласился показать свои владения, разместившиеся в скромном двухэтажном доме. В основном цехе фабрики, которую, пожалуй, правильнее было бы назвать старинным словом «мануфактура», трудились шестнадцать работниц. Всего же фирма «Ногути» насчитывает тридцать три человеко-единицы.
Женщины — молодые и старые — сидели за деревянными станками. Только пусть это слово — «станки» — не покажется противоречащим сказанному прежде о ручном труде и «мануфактуре». «Деревянная механизация» — самого древнего и нехитрого свойства. Босые ноги на педалях, натянутые нити основы, подвешенное к перекладине станины лукошко с набором простейшего инструмента…
Не буду пытаться передать словами сам процесс рождения узора: много раз читал о подобных вещах у других авторов и знаю, что не увидев, все равно не представишь. Могу засвидетельствовать только, что получается в итоге — нечто удивительное. Не броское, не для среднего потребителя. Именно для знатока. Утонченное. Серое на сером, старое серебро на старом серебре. На зависть художникам-модернистам.
Тем и живо, тем и держится текстильное производство на острове Амами Осима. Вводить механизацию, идти на снижение цен — значит вступать в непосильную конкуренцию с большими компаниями и в итоге погибнуть. Только и остается рассчитывать на богатых эстетов, на воспитываемый с детства вкус к «бытовой» красоте. И на женскую психологию, конечно. На традицию, согласно которой количество и качество кимоно в личном гардеробе, а в особенности наличие редких образцов — предмет особой заботы и гордости. Я знал в Токио семью, жившую во всех отношениях более чем скромно. Обедая в городе, глава семьи неизменно заказывал одно, самое дешевое блюдо. Но у хозяйки было сорок кимоно, среди которых — уникальные!..
На изготовление одного куска ткани (довольно узкая полоса длиной в двадцать три метра, ее хватает на два кимоно) уходит самое малое тридцать рабочих дней, по восемь часов каждый. А получает работница в месяц двадцать тысяч иен. В среднем. Много это или мало на Амами Осима?
Одно блюдо с признаками мяса в городской харчевне— триста иен. Почти вдвое дороже, чем в Токио, который, как и всякая столица, далеко не самое дешевое место для жизни. Если питаться вне дома меньше чем на тысячу иен в день, сыт не будешь…
— Очень это мало — двадцать тысяч иен! — укоризненно гляжу я на мелкого капиталиста. Он грустно кивает: конечно, мало. Знаю. У самого душа разрывается. А что делать? Буду платить больше — сам пойду по миру. Я-то добрый, это капитализм у нас такой нехороший…
«Что делать?» — об этом на острове думают многие. И не только по поводу текстильных проблем. Средний доход на душу населения на Амами Осима составляет меньше половины среднего по стране. Мне говорили об этом и Нагасаки — в редакции, и Ояма — в муниципалитете.
— Наша газета существует уже тридцать лет, — рассказывал Нагасаки. — Экономика занимает главное место на наших страницах, как и на страницах другой газеты, возникшей десять лет назад, «Осима симбун». Нас беспокоит убыль населения на острове, в особенности мужского. Причины этого — несомненно экономические. А ведь наш остров лежит под благодатным южным небом, он мог бы стать цветущим уголком Японии, а не заштатной окраиной. Надо расширить и благоустроить порт, проложить хорошие дороги, завести кое-какую собственную индустрию, развивать молочное скотоводство, коневодство. А рис мы могли бы ввозить с больших островов, что мы, кстати, и делаем, ибо местные плантации не могут обеспечить даже нас самих. Нам надо увеличивать посевы сахарного тростника…
— Судьба нашего острова имеет глубокие исторические корни, — говорил Ояма. — Еще в давние времена правители на Кюсю и Хонсю считали его захолустьем, а жителей его — людьми второго сорта. Им даже не разрешалось иметь, подобно «стопроцентным» японцам, имя, состоящее из двух слогов. Только один слог, чтобы имя было коротким, как кличка. Ко времени Мэйдзи — 1868 году — треть населения острова была рабами на сахарных плантациях. Все это — давняя история. Но последствия — отсталость и бедность — ощущаются и поныне.
Мой собеседник задумался — и вдруг широко улыбнулся, как и подобает стороннику традиционного японского этикета, который не рекомендует слишком обременять гостя рассказами о собственных горестях. Даже о печальном надо повествовать по возможности с улыбкой: такова, мол, жизнь, ничего не поделаешь, но вы, пожалуйста, не расстраивайтесь!
— Вам, кстати, не холодно? — переменил тему Ояма. — Конец ноября все-таки. Я вот греюсь…
И, к моему удивлению, извлек из обоих карманов и из-за пазухи металлические коробочки, внутри которых оказался медленно тлеющий прессованный уголь.
На мой взгляд, греться действительно не было нужды. Над улочками Надзе ярко светило солнце, минутами становилось даже жарко.
— Мне тоже казалось первые два-три года после возвращения из Токио, что на моем родном острове не бывает зимы и даже осени, а теперь вот чувствую — бывают… — усмехнулся Ояма.
Мы вышли на главную улицу, не имеющую, как и все улицы почти во всех городах Японии, специального названия. Проехала, пыля на ухабах, «говорящая» автомашина с репродуктором на крыше:
— Платите своевременно налоги!
Другая такая же машина советовала островитянам заранее приобретать билеты на предстоящие гастрольные выступления корифеев национальной борьбы «сумо».
Плакаты оповещали о выступлении перед избирателями члена парламента Яманака, о предстоящей лекции «Морская пища», призывали читать газету социалистической партии. Над перекрестком покачивалась табличка: до Ямато — 241 километр, до Акасина — 312. Не так уж он мал, островок Амами Осима с его 180-тысячным населением, из коих 45 тысяч — в столице. Правда, по прямой длина острова всего 120 километров, а расстояния между пунктами, превышающие эту цифру вдвое и чуть ли не втрое, — прямое следствие извилистых горных дорог: горы занимают четыре пятых всей территории. Равнинной земли не хватает. На выезде из Надзе мы увидели широкую полосу земли, недавно отвоеванной у моря, о чем оповещала надпись на памятном камне. В Японии часто ставят такие монументы человеческому труду, и, пожалуй, этому стоит поучиться. Это воспитывает не только потребителей созданного, но и самих созидателей. На «молодой земле» еще не зазеленели деревья, но уже раскинул свои корпуса школьный городок со спортивной площадкой. Школьному воспитанию на острове по традиции уделяется большое внимание. Здания школ здесь едва ли не лучшие из всех, какие мне довелось видеть в Японии. Жители Амами Осима гордятся, что их остров дал стране многих видных ученых, литераторов, общественных деятелей, в том числе известного русиста, автора «Истории русской советской литературы» Новори. Он же написал первую историю Амами Осима, которую называют сейчас «Библией острова». Гордятся островитяне и ныне здравствующим писателем Симао. Он живет в Надзе и заведует местной библиотекой. Однажды в составе делегации Симао побывал в Советском Союзе. Так что существуют, оказывается, нити, связывающие и этот далекий остров с нашей страной!..
Поделиться книгой: