По Индии и Цейлону

В лесу тьма бабочек, необычных по величине (некоторые в две ладони взрослого человека) и поразительных по окраске. Крылья одних ярко-василькового цвета с белыми пятнами, других — бархатно-черные верхние и лимонно-желтые нижние, третьих — черно-синие или зеленые с желтыми, красными и синими полосами. Сочетаний цветов великое множество, и комбинации подчас совершенно неожиданны. Недаром цейлонские бабочки считаются красивейшими в мире и уступают лишь бразильским.

Для ловли их пришлось бы углубиться в джунгли, но в мае это опасно. После ливней в сырой траве — мириады крошечных пиявок. Они с невероятной быстротой забираются под одежду и досыта напиваются кровью; ранки, оставленные ими, долго кровоточат.

В селении Хингуракгода жители встретили нас приветливо. Осмотр дал утешительные результаты: плазмодии не найдены, селезенка в норме. Зато в соседнем селе, не вызывавшем беспокойства, мы столкнулись со свежим случаем малярии. Вооружившись фонарями и пробирками, направляемся в жилища.

Дома цейлонцев, как правило, представляют собой деревянный каркас с глинобитными стенами и крышей из пальмовых листьев или рисовой соломы. В жилой части две комнаты (одна — спальня, другая — кухня и кладовая) и крытая веранда, где семья проводит большую часть дня.

Окон нередко совсем нет, а там, где они есть, их плотно занавешивают, защищаясь от солнца, скорпионов, пауков и ядовитых насекомых. Вдоль стен расставлены полки с глиняной и алюминиевой посудой, горшками, корзинами.

Комаров мы не нашли, но наткнулись на лохматого, темно-бурого ядовитого паука из семейства птицеедов. Под лучом фонаря хорошо просматриваются два черных, загнутых книзу коготка — жвал, более сантиметра каждый; при укусе паук через них вводит под кожу яд. Быстрым движением хватаю его пинцетом, выношу на свет. Он бьется, пытаясь вырваться, и упирается всеми своими восьмью лапами. Погрузить его в стеклянную банку оказалось делом не простым. Лишь вата, смоченная в эфире, успокоила его навсегда.

Кое-где около домов помяты кусты и сломаны деревья. Поймав мой недоуменный взгляд, хозяин одного из них объяснил:

— Дикие слоны. Уже не первую ночь они приходят сюда. Чего мы только не делали, чтобы прогнать «налетчиков», — колотили палками в тазы, жгли факелы, кричали. Ушли. Теперь прячутся в соседнем лесу.

Он показал несколько мест, где можно встретить диких слонов, когда они ранним утром направляются на водопой. Увидев человека, они довольно проворно сворачивают с шоссе и скрываются в лесу.

На Цейлоне слоны исчезают. Варварская охота любителей экзотики сократила число их с нескольких тысяч до одной. Сюда входят и ручные слоны, трудом которых пользуется население.

Наш пациент, с португальской фамилией Перейра, рассказал нам, что заболел после того, как просидел три ночи в засаде: леопард повадился ходить к нему и таскать из хлева поросят. Чтобы покончить с вором, хозяин привязал к дереву, возле хлева теленка, а сам засел с ружьем на чердаке. Но осторожный хищник, вероятно, заподозрил что-то и больше не появлялся.

К дому иногда подходят маленькие, не больше зайца, козочки — мышиные оленята, на удивительно тонких ножках. Водятся здесь, по словам хозяина, и крокодилы-гавиалы. Он не раз видел их в траве недалеко от речки.

Я невольно поежился. Хороши соседи! Дикие слоны, леопарды, гавиалы.

Жена Перейры не соглашается отпустить нас, не накормив, и приглашает к столу. В помещении так темно, что я едва различаю, что стоит на нем. Нас угощают рисом, к которому подается мясо, тертый кокосовый орех, мякоть манго, томаты и красный перец, затем папайей и крепким чаем с цейлонским лимоном. По размеру он значительно уступает нашему (чуть больше грецкого ореха), но много ароматнее.

Хотя у хозяина и португальская фамилия, он происходит из семьи потомков самых древних обитателей острова — веддов. С нами обедает его тесть — сингал. Черные брови и усы не вяжутся с традиционной прической старика — большим пучком седых волос на затылке, удерживаемых полукруглым гребнем, — и юбкой. Разговорчивый и приветливый, он извлекает из сумки больше десятка вырезанных из дерева предметов. Тут были черные слоны величиной с кулак, кобра, обвившая ногу слона, из розового дерева, коровы из сандалового дерева. В шелковом мешочке старик хранит особо ценный товар — набор сапфиров, обычных темно-синих, а также белых и желтых, несколько лунных камней и поделок из них.

Старший сын Перейры, заметив мой интерес к растениям, повел меня в небольшой садик, отвоеванный у джунглей.

У крыльца зеленеет поросль мимозы. Я провожу по ветке рукой, и перистые листочки тотчас же, словно по команде, опускаются книзу. Рядом растут какие-то сучковатые деревца. Решаю сорвать листок, чтобы рассмотреть его поближе, и вдруг вижу, что одна из веток шевелится. Оказывается, это палочник — насекомое с прямым телом (примерно 18 сантиметров) и длинными, как будто сучковатыми, ножками. В застывшем положении оно становится совершенно незаметным даже для «бывалых» насекомоядных птиц.

На деревьях — птицы-носороги с продолговатым туловищем и длинной шеей. Их огромные желтые загибающиеся книзу клювы с рогом резко выделяются на фоне темной зелени. На ветках, словно воробьи или вороны, восседают древесные утки.

Крошечные птички нектарницы похожи на живые драгоценные камни! Зеленовато-бронзовые с красной шейкой, сине-желтые, они порхают возле цветов. Трепеща крылышками, подолгу застывают на одном месте, а потом засовывают длинный клюв внутрь, чтобы собрать нектар или насекомых. Они очень напоминают наших ночных бабочек бражников, появляющихся в садах после заката солнца.

— Однажды, — рассказал мне юноша, — на нектарницу напала какая-то большая птица. Что тут началось! Все нектарницы бросились на выручку, клевали дерзкого хищника в глаза, били крылышками и в конце концов заставили улететь ни с чем. Здесь много змей, но в сад они заползают редко, у нас живет мангуста, которая разделывается с ними сразу.

Я захожу в дом и прощаюсь с радушными хозяевами.

По дороге в далекое селение мы увидели слонов, грузивших огромные бревна. Почти голый цейлонец надевал на бревно цепь и вкладывал ее в рот слону. Тот хоботом брал цепь, легко поднимал бревно и заталкивал его в кузов грузовика. Поражала понятливость слона и исключительно аккуратная работа.

Его «собрат», должно быть, уже выполнивший дневную норму, купался в речке. Лежа на боку, он набирал хоботом воду и окатывал себя, как из шланга.

Я отыскал в видоискателе купальщика и щелкнул затвором фотоаппарата. Хозяин слона немедленно подскочил ко мне и, улыбаясь, протянул руку.

— Две рупии, — сказал он кратко.

— Но ведь фотографировал я не вас, — попробовал было возразить я.

— Все равно, слон мой, — он указал на металлический стерженек погонщика, — значит, и деньги мне.

Пришлось заплатить.

Духота и жара страшная, и мы решаем сделать остановку под густой тенью баньяна. Благословенное дерево! Располагаемся на ковриках и извлекаем из мешков кокосовые орехи. Одна за другой откуда-то появляются обезьяны. У самых крупных из них черные мордочки, окаймленные белыми «бакенбардами» и бородой. Над глазными впадинами — густые, ершиком, брови. Любопытство заставляет их приблизиться к нам почти вплотную. Очень интересно смотреть на то, как они поправляют пятерней волосы, чешут пальцами подбородок или сидят подбоченясь.

К самцу, поглощенному наблюдениями за нами, подошли две самки. Они что-то бормочут, трогают его за руку, явно требуя внимания. Рассерженный тем, что его отвлекают, он грозно прикрикнул на них и оскалил зубы. Но стоило мне взяться за фотоаппарат, как вся компания не» медленно разбежалась и с акробатической ловкостью взобралась на самую вершину баньяна. Видимо, любой предмет в руках человека ассоциируется у них с представлением об опасности.

На дальние водоемы пролетели белоснежные пеликаны. Выскочила и тут же скрылась ящерица игуана — живой музейный экспонат (этот вид пресмыкающихся сохранился с третичной эры). Здесь эта рептилия с роговым гребнем от головы до конца хвоста ни у кого не вызывает удивления. Цейлонцев поражает острота моей реакции на каждое новое тропическое животное или растение. Вероятно, обезьяны, нектарницы и игуана им кажутся такими же обычными, как нам зайцы, голуби или ужи.

— Ребятишки у нас тут играют с игуанами повсюду. Безобидная зверюшка. Кое-где их даже едят. Мясо по вкусу напоминает курятину, — заметил один из них.

На ночлег останавливаемся в маленьком пансионате, возле озера, и я ближе знакомлюсь со своими коллегами.

Доктора Лоулес и Адан уже равно работают на острове. Грек Лоулес отчаянно тоскует по далекой родине. Он считает, что природа там куда интереснее здешней. Узнав, что меня зовут Федор, он приходит в восторг от того, что я ношу греческое имя, и с еще большим пылом принимается рассказывать о прекрасной Греции.

От него не отстает филиппинец Адан. После его воспоминаний мне начинает казаться, что я, ни разу не бывавший в Маниле, смогу пройти по ней с закрытыми глазами.

— Но ведь общепризнано, что Цейлон — самое красивое место на земле, — возражает цейлонец Банопати. — Взгляните хотя бы на эту пальмиру. Как прям ее ствол, как роскошна крона. Еще чудесней талипоговая пальма. Каждый ее лист, широкий, словно веер, достигает пяти метров длины. В древности на них писали, как на папирусе. А бананы, манго, ананасы! Посмотрите на этих бабочек, птиц, цветы…

— Дорогие друзья, — перебиваю я их. — Для каждого из нас нет ничего дороже и прекраснее родины. Ваш остров, слов нет, великолепен, но побывайте зимой в Подмосковье! Полюбуйтель на лес, обсыпанный снегом, на березу весной! Погоняйтесь на лыжах за зайцами под Минусинском!

Спор сразу прекращается.

Ночь не приносит прохлады, жарко даже у самого озера.

Мы долго молчим, прислушиваясь к звукам ночи, и изучаем звезды, которые здесь необычайно ярки. Отчетливей, чем у нас, виден расплывчатый пояс Млечного пути. Далее, над горизонтом, — созвездие Южного Креста. В зените сверкает Орион, чуть южнее от него — звезды Аргуса. На широчайшем, словно темно-синем ковре, выткана «наша» Большая Медведица, но только ковш ее перевернут. Хорошо видна Конопус, пожалуй, она горит ярче, чем у нас Сириус; созвездия южного неба — Центавра, Райской птицы, Летучей рыбы, Южного треугольника — по блеску уступают ему. По небосклону проносятся метеориты, сегодня их особенно много.

Мы расходимся, условившись встретиться за утренним кофе. Окна в номере гостиницы открыты, иначе из-за духоты не уснешь. Единственное спасение от двукрылых кровососов — полог. Он полностью закрывает кровать, особенно если бахрому подоткнуть под матрац. И все-таки откинутая во сне рука оказалась за пределами убежища и немедленно была атакована. Наутро на ней выскочило более десятка зудящих волдырей.

— Будь осторожнее в дальнейшем! — предупреждает Адан. — Хотя кулекс малярию не передает, зато может заразить филяриозом. А ведь вы-то знаете, какая это неприятная штука.

Он улыбается и добродушно похлопывает меня по плечу.

— Впрочем, все не так уж страшно. В Канди, например, у 20 процентов студентов в крови обнаружены филярии, но филяриозом они тем не менее не заболевают. Очевидно, для этого необходимо более значительное и длительное насыщение крови возбудителями. Ну, а вы у нас недолгий гость и заболеть не успеете.

Сидя за столом, я наблюдаю пробуждение дня. Дует прохладный ветерок, солнце еще не греет. Слышится пенье и щебетанье птиц. На железной крыше гостиницы копошится семья обезьян. По двору разгуливают индюки, куры и петухи.

— К этим курам, — заметил подававший кофе офици ант, — нередко приходит в гости дикий петух из джунглей. Домашний вызывает его на бой и прогоняет. Конечно, гость (сильнее, однако он всегда уступает, вероятно, из чувства справедливости.

Над озером висит легкая пелена тумана. Вдали громко хлопают крыльями пеликаны. Возле них, словно лодчонки около баркасов, снуют дикие гуси. Змеиная птица, черная е длинной подвижной головой, похожая на нашего баклана, ничуть не смущаясь присутствием людей, уселась рядом с нами на ветки затонувшего дерева. Она начисто обглодала несколько сучьев и усердно занялась рыболовством.

Мы снова в машине. Едем в одно селение осмотреть больного, а потом в Полоннаруву, город-музей, бывшую столицу Цейлона.

Больной, оказавшийся продавцом бетеля, встречает нас у порога и начинает с извинений за беспокойство. Его действительно лихорадило, поднялась температура, но сегодня он здоров, и малярии, по-видимому, у него нет.

Узнав, что его гость — москвич, хозяин высоко поднимает брови.

— Вот уж никогда не думал увидеть у себя в доме русского.

Он роется на полке и приносит несколько номеров журнала «Советский Союз», издаваемого на английском языке Дели.

— Знаю, все знаю о вас и о вашей земле.

Он угощает нас рисом в масле, с зеленью и фруктами, показывает, как готовится для продажи бетель. Берутся наструганные ножом пластинки орехов арековой пальмы, листья бетельного перца и жженая известь, полученная из раковин и превращенная в порошок. На листик бетельного перца накладываются ломтики арека, посыпанные известью, затем его завертывают и кладут в рот. Слюна становится киноварно-красной, зубы от частого употребления чернеют. Продавец утверждает, что жвачка приятна и ароматна.

— Правда ли, что у людей, жующих бетель, губа оттопыривается и лицо становится некрасивым? — спрашиваю я доктора Адана.

— Пожалуй, да. При частом употреблении он вообще вреден, хотя действует возбуждающе и способствует поднятию тонуса. У тех, кто жует бетель с известью, нередко бывает рак губы или языка.

— В первый раз об этом слышу! — искренне удивляется продавец. — Если бы знал раньше, переменил профессию! — Он смотрит на кучу раковин и с досадой машет рукой.

Дорога в Полоннаруву идет среди джунглей. Торопливо перебегают шоссе дикие кабаны, по виду совсем не отличающиеся от наших. То и дело попадаются зайцы. На деревьях — много белок.

— Совсем как у нас в тайге или на Кавказе, — удивляюсь я.

— А эти тоже водятся там? — показывает на попугаев Адан.

Я развожу руками.

Столицей Цейлона Полоннарува был еще в X–XIII вв. Тогда здесь возводились дворцы, храмы и дагобы; город сиял золотом и серебром, как когда-то Анурадхапур — тоже столица сингальского царства, но еще в V в. до н. э. Теперь это по-своему интересный, но совершенно провинциальный городок.

В каменной кладке полуразвалившихся стен Полоннарувы сохранились изображения слонов и обезьян. Наиболее примечателен дворцовый храм Ватадаге с двумя круглыми террасами. На боковых стенах четырех входов — фигуры людей, каких-то странных зверей, гирлянды цветов. Рядом с храмом находится каменная книга, посвященная жизни раджи Ниссанка Малла, — девятиметровый камень, покрытый лишайником. К XII в. относится ступенчатая башня Сат Махал Прасад.

Особенно запомнилась мне колоссальная фигура лежащего Будды в глубине скального храма и у изголовья — статуя одного из его учеников, Ананда. Обе скульптуры созданы в XII в. Метрах в пятидесяти от них на пригорке среди леса, словно гигантский гриб, возвышается каменная ступа — дагоба.

Лежащий Будда

Интересно, что в 1962 г. П. Н. Кожемяк обнаружил в Чуйской долине (Киргизской ССР), близ поселка Краснореченского, остатки буддийского храма с уникальной скульптурой лежащего Будды. Здесь, как и на Цейлоне, он повернут на правый бок, нога чуть выставлена вперед. Складки одежды облегают тело. Скульптура разрушена, но даже оставшаяся часть поражает своими размерами — 12–13 метров.

Мы колесим по центральной части острова. В горных районах малярия почти исчезла. Зато в поймах рек, заболоченных полях, сырых низинах она все еще дает о себе знать.

Трудно поверить, что под жгучими лучами солнца может оставаться хоть какая-нибудь влага, но на Цейлоне ее более чем нужно.

По крутой, очень живописной дороге мы спускаемся к океану. На побережье между пальмами и бананами разбросаны все те же крытые соломой полутемные жилища с верандами.

В лавочке на полке разложены соль, спички, мыло, чай. в корзинах — рыба, фрукты и овощи, на столиках расставлены бутылки с напитками желтого, зеленого и оранжевого цвета, на лотках — кренделя.

Волны океана приносят кожуру от бананов и ананасов. Шумит прибой, на приколе качаются легкие рыбачьи лодки, прямо на песке растянуты сети для просушки.

Рыбаки перекладывают из лодки в корзины рыбу, похожую на карпа, и двухметрового махасира с крупной чешуей. Здесь, по словам рыбаков, купаться нельзя из-за акул. Впрочем, подошедший к нам старик сингал уверяет, что здешние акулы не опасны и что лишь возле Коломбо как будто появляется изредка рыба-меч, акула-молот и рыба-пила, да и то не у самого берега.

К голове одной из рыб присосалась небольшая ремора. С трудом оторвав ее, мы рассматриваем мощную присоску. Ремора плотно прикрепляется к телу рыбы и плавает вместе с ней, пользуясь не только бесплатным транспортом, но и остатками пищи. Нашелся в лодке и экспонат для моего музея — четырехзубка. Еще живая, она раздувает покрытое колючками тело и становится абсолютно круглой, затем выпускает воздух и принимает вновь плоскую форму. Ее сильные зубы позволяют «лузгать» раковины моллюсков, как семечки, и лакомиться их содержимым. Колючки спасают от хищников. Если же случайно она оказывается у кого-нибудь в желудке, то действует весьма решительно: пускает в ход зубы, прогрызает сначала стенку желудка, а потом мышцы неосторожного хищника и выходит на волю.

В прибрежных зонах Индийского океана в ряде мест на севере и западе Цейлона еще ведется ловля жемчуга. Добывается он так же, как и в давние времена: на ловцах нет ни скафандров, ни аквалангов, ни даже масок — ничего, кроме узкой набедренной повязки да веревки с тяжелым камнем для быстрого погружения. Лишь у некоторых я заметил костяные рогульки-зажимы на носу и восковые шарики в ушах.

Поэтому так же, как в древности, это ремесло трудно и опасно. Каждый искатель ныряет по 40–50 раз в день на глубину от 6 до 15 метров, оставаясь под водой полторы-две минуты. В среднем они выносят от тысячи до 2 тысяч раковин, но далеко не во всех есть драгоценная жемчужина. Раковины вскрывают прямо на берегу, и тут же происходит первоначальная сортировка зерен.

КАНДИ

Когда-то грозная крепость, Канди со временем превратилась в небольшой городок. Он считается, причем совершенно справедливо, одним из самых красивых городов на острове. Богатейшая растительность делает его похожим на ботанический сад. Туристы нередко называют Канди «азиатской Швейцарией». В самом его центре расположено озеро, кишащее рыбой и черепахами. На берегу высится знаменитый буддийский храм Далада Малигава. Монахи утверждают, что здесь хранится зуб Будды.

В дни праздников город наводняют паломники-буддисты. Улицы украшаются фонариками, цветами и флагами. На реке Махавели и на озере устраивается катанье на лодках. Множество туристов стекается сюда, чтобы посмотреть на шествие слонов.

Нам повезло: мы неожиданно увидели это зрелище в будний день. Кинооператоры снимали праздничный карнавал. Спины слонов покрыты коврами, красными шелковыми накидками с крупными белыми аппликациями. Круглые прорези для глаз, напоминающие очки, обшиты белой тесьмой. На подпиленные и слегка укороченные бивни насажены серебряные резные наконечники. Ногти слонов намазаны желтой краской. Из ажурного ожерелья-хомута торчат в стороны разноцветные палки с пышными султанами из конских хвостов. Особой изысканностью отличается наряд слона-вожака. Инкрустированные золотом и камнями подпруги удерживают на спине его нечто вроде беседки. На пышных шелковых подушках восседает «раджа» в ярком кафтане. Возле слонов идут поводыри в обычных костюмах из белой материн. Статисты изображают толпу.

Меня удивила покорность животных, безропотно выполнявших любое приказание; они поворачивались, шли, останавливались по первому знаку. Это не вязалось с тем, что я слышал об их буйном нраве (здесь в Канди мне показали слонов, только что попавших в неволю. Они выглядели скучными и послушными и с видом полной умиротворенности посматривали на всех умными глазами).

На тротуаре пристроился факир — укротитель змей, худощавый мужчина средних лет с бритым лицом. Вид его отнюдь не романтичен: на нем черная шапочка, рубашка с короткими рукавами европейского образца и узкая, короткая клетчатая юбочка. Ноги босы.

Стоило нам чуть задержаться возле него, как он торопливо заиграл на флейте и открыл крышку плоской корзины. Оттуда поднялась довольно крупная кобра. На непомерно широкой, особенно со спины, шее чешуя кажется оливково-серой. Окраска и другие малозаметные признаки отличают цейлонскую кобру от индийской. Укротитель извлекает из инструмента унылые, протяжные звуки, а кобра чуть покачивается, высовывая раздвоенный язычок. Она не протестует, когда хозяин бесцеремонно берет ее за середину туловища и надевает себе на шею.

Укротители змей

В этот момент к нам подходит какой-то старик и, встав между укротителем и нами, быстрым движением руки раскрывает складывающуюся на шарнирах коробку. В ней оказались наколотые цейлонские бабочки поразительной красоты.

— Купите, сэр, — обращается он ко мне.

Впечатление от коллекции настолько сильно, что я, не торгуясь, приобретаю ее, не позабыв, конечно, расплатиться и с укротителем, представление которого было так бесцеремонно прервано.

Шествие меж тем приближается, и мы попадаем в самую гущу статистов, сопровождающих животных. Операторы крутят ручки аппаратов и что-то кричат в рупоры.

В 1960 г. в Канди произошел трагический случай: во время торжественного ночного шествия, в котором участвовало около ста тысяч человек и пятидесяти слонов, одно из животных нечаянно наступило на кем-то оброненный горящий факел. Обезумев от боли, оно бросилось в толпу. Поднялась страшная паника. Люди, покидав факелы, побежали. Волнение передалось и другим слонам, что еще больше усилило замешательство. В страшной давке погибло 14 человек и около тысячи человек было ранено, причем 125 — тяжело. Спокойствие восстановилось только после того, как полиции удалось застрелить слона — зачинщика давки.

Недалеко от Канди, в окрестностях города Перадении, находится Цейлонский университет. Площадь, занимаемая им, достигает тысячи гектаров. На этой территории расположены учебные корпуса, дома для профессорско-преподавательского состава и обслуживающего персонала, общежития студентов. Мужские отделены от женских довольно значительным расстоянием.

На медицинском, инженерном, гуманитарном, научном, востоковедном и сельскохозяйственно-ветеринарном факультетах обучается примерно 2500 человек, в том числе 650 женщин. Обучение платное.

Меня, конечно, больше всего интересует медицинский факультет. Я посещаю клиники, аудитории и кафедры. Переходя из одного здания в другое, мы встречаем марширующую колонну студентов. Лица их вымазаны фиолетовой краской, головы посыпаны пеплом, на плечи накинуты одеяла.

— Что за маскарад? — спрашиваю у профессора.