Помоги проекту - поделись книгой:
Наконец, появляются двое полицейских. Они стоят у стены, на самом верху лестницы, и, заложив руки за портупеи, не выпуская изо рта сигарет, с чванным видом принимают угощение, которое хозяин заведения торопится им преподнести. Это кока-кола, безалкогольный напиток; его пьют повсюду на Филиппинах. Очевидно, этот напиток пришелся филиппинцам по вкусу, а может быть, они стремятся приобщиться к современной цивилизации?
Позже мы с девушками спускаемся на пустынную набережную. Воздух недвижим. С минуты на минуту должен отойти почтовый пароход на Манилу. Под лампами, не защищенными плафонами, на циновках устроилось несколько пассажиров. На затихшей палубе слышится чей-то кашель. Освещенный, почти пустой пароход, напоминающий своей белизной больницу, душная ночь и мы на пристани затерянного острова в обществе незнакомых девушек — все это очень похоже на приключения, о которых мы столько читали в книгах и которые так часто видели в кино. И вдруг я открываю, какая в этом пустота! Мне жаль тех, кому нравится бороздить моря, скитаться по континентам из конца в конец, преодолевать дальние расстояния, открывать случайные двери, драться по ночам, просыпаться, не помня, где заснул, а при отъезде цинично усмехаться уголками губ и щурить свои выцветшие глаза — равнодушные глаза вечного странника. Я не люблю приключений, освещенных кораблей, черной воды, незнакомых девиц на пристани, у меня нет той жажды необычного, которая иногда мучит людей, как бессонница. Я ищу медленно постигаемую сокровенную правду о человеке.
Единственное место, где оживают яркие краски, это базар, расположенный в центре торгового квартала. Здесь продают фрукты, рыбу, овощи и большие, валяющиеся прямо на земле корни ямса — пищу бедняков. Деликатесом являются утиные яйца, высиженные до того момента, когда утенок готов пробить клювом скорлупу. Такое яйцо варят в кипятке и затем едят эту своеобразную начинку, выплевывая косточки и перья.
За прилавками стоят старухи, морщинистые, как индианки. У некоторых во рту сигары, зажатые губами возле самого огонька. Поодаль мужчины развлекаются игрой, напоминающей триктрак. Пезо переходят из рук в руки. Пезо равен половине доллара. Два пезо — дневной прожиточный минимум семьи. Поэтому исход игры представляет значительный интерес для филиппинской бедноты.
Петушиные бои — национальная страсть на Филиппинах. Сеансы петушиных боев сопровождаются обычно многочисленными пари. Птиц этих холят, выкармливают зерном и даже мясом, каждую неделю купают. Выражаясь фигурально, боевой петух в бедном доме — единственный член семьи, на которого возлагаются серьезные надежды. Став чемпионом, он приносит крупные выигрыши.
Нам сообщили, что сегодня в Пало, в нескольких километрах от Таклобана, состоятся петушиные бои. Мы являемся в Пало. Арена представляет собой большой круг, по краям которого возвышаются расположенные амфитеатром скамьи. Перед входом, возле торговок фруктами, видим участников боя. Петухи со связанными лапками лежат прямо на земле, как на птичьем базаре. Время от времени они хлопают крыльями, и в горячем воздухе вздымаются столбы пыли.
Все скамьи вокруг арены заняты. Зрители выкрикивают ставки, бьют по рукам, размахивают кредитками; по разгоряченным лицам стекает пот. На арену, прижимая петухов к груди, выходят двое мужчин. Чтобы раззадорить своих питомцев, хозяева пощипывают губами их шеи, но это скорее похоже на ласку. Потом натравливают петухов друг на друга, сначала придерживая, до тех пор, пока перья на шее у птиц не начнут топорщиться, и, наконец, выпускают из рук. Взлетает туча пыли, люди кричат все громче, наклоняются вперед, чтобы лучше видеть; сверкают остро отточенные наконечники, закрепленные на шпорах. В воздух летят перья. Петух еще прыгает, роняя крупные капли крови, потом падает и медленно вытягивает лапки. Победителя уносят. Хозяин подбирает мертвого петуха. Из чувства благоговения филиппинец не съест своего любимца, хотя, быть может, завтра у него будет пусто в желудке…
В бригаду, возглавляемую индийским врачом и его филиппинским коллегой, входят инженер по сантехнике — боливиец и несколько человек вспомогательного персонала из местных жителей.
В обществе этих врачей, гигиенистов и биологов мне предстоит открыть еще не известные для меня стороны жизни острова Лейте. Довольно своеобразный метод: познавать страну и народ, начиная изучение с самых страшных болезней. Однако я уже успел убедиться в преимуществах подобного метода: болезни никого не минуют, поэтому истина о бытие человека, а следовательно, и целого народа, — это также и клиническая истина.
Мы сплошь да рядом не замечаем, что наши путешествия в основном сводятся к любованию пейзажем. Я люблю пальмы на фоне неба, блеск струящихся рек, горизонты, озаряемые неведомым мне доселе светом, но для меня неразделимы небо и дыхание неловка, и в самой девственной и даже в самой суровой природе я неизменно ищу гармонию.
Здесь, на этом острове, гармонию нарушает несчастье. Необходимо очистить, восстановить в правах одну из стихий природы — воду. Она кишит паразитами. Вот иллюстрация к только что высказанной мною мысли — о связи человека с природой: народ страдает от болезней, но «заражена» и природа.
Запад больше не знает катастрофических эпидемий. Представьте себе постоянное, ежедневно преследующее вас проклятие — проклятие неотвратимое. Любой другой бич природы настигает вас со стороны; от него можно как-то укрыться. При эндемиях же (я имею в виду самые страшные) болезнь витает в воздухе, живет в воде, она притаилась в поглощаемой вами пище, на людях, с которыми вы общаетесь, иногда на самой почве. Болезнь заключена в нас. Она может вспыхнуть в любой момент. Человек носит в себе свою собственную смерть. Это хуже того, что предначертано ему природой: из смертного он превращается в обреченного на смерть. Не он движется к смерти, а смерть к нему.
Билгарциоз, поражающий около пятидесяти процентов жителей острова, приносит не смерть, а страдание, общее истощение организма, «утомление жизнью».
Весь ход болезни пока неясен. Я убежден лишь в том, что билгарциоз влияет не только на физическое, но и на моральное состояние человека. В этих еще почти девственных странах, где человек, одолеваемый тысячами примитивных забот, совсем беззащитен перед угрозой болезней, билгарциоз скручивает свою жертву и предопределяет ее судьбу.
Все несчастья, которые только могут обрушиться на человека, в известной мере приходят извне. Наша болезнь, даже если ею больны и другие, все равно принадлежит только каждому из нас. Она — наше прошлое, она проникает в глубины нашего существа, определяет состояние нашего духа, мрачное и столь же непередаваемое, как сон. В этом настоящий ад. Худшее в аду то, что мы в нем одиноки.
Меня могут упрекнуть за то, что я начинаю описывать признаки болезни, не осветив сначала материальную сторону дела. Удалось подсчитать, во что обходится эта болезнь отдельным странам. В расчеты входили расходы на лечение, а также убытки, вызванные недоиспользованием рабочей силы. Однако эти расчеты, к сожалению, далеко не точны. По Филиппинам они еще не собраны, поскольку здесь контроль за использованием рабочей силы, занятой главным образом в сельском хозяйстве, невозможен, а некоторые болезни носят скрытый характер и не влекут за собой полной потери трудоспособности. К числу таких болезней относится и билгарциоз. Он калечит жизнь человека, повергает его в состояние маразма и делает бесполезным для общества. Билгарциоз, который филиппинцы называют также «болезнью пухлого живота», так как он проявляется здесь в форме кишечного заболевания, возникает в результате попадания в организм крошечной личинки, живущей в воде. Во время купания она незаметно проникает через кожу — для этого достаточно опустить в воду руку или ногу; ткань, прикрывающая тело, не представляет для личинки никакого препятствия.
Личинка начинает перемещаться по кровеносным сосудам через легкие и сердце. Выживает она в том случае, если ей удастся добраться до кишечника. Там она превращается в червячка длиной до 15 миллиметров. Пройдя печень, червячок окончательно обосновывается в кишечнике и откладывает на его стенках яички. Эти яички и являются причиной заболевания: попав в печень, они вызывают ее увеличение и даже цирроз и одновременно — изъязвление кишок. Внутри человеческого организма яички в личинку не превращаются. Такое превращение происходит в пресной воде.
В этой стране, изобилующей дождями и не знающей, что такое гигиена, яички, выброшенные в большом количестве естественным путем, без труда попадают в свою родную стихию — воду. Маленькая личинка, развившаяся в воде из яйца, плавает в поисках моллюска билгарциоза, который станет ее гнездом, ее наседкой, ее материнской грудью. Если личинка не находит моллюска в течение двух дней, она погибает. Но воды Лейте кишат этими черными, величиной с пшеничное зерно существами. Личинка проникает в печень моллюска и развивается в ней, а покинув свое убежище, плавает в воде, пока снова не попадет через кожу в организм человека или животного.
Я намеренно так подробно описал процесс заражения билгарциозом. Болезни, возбуждаемые паразитами и уже совсем не встречающиеся в Европе, представляются мне одним из самых изначальных проклятий человечества. Корни его уходят к первобытным временам. Человек еще во власти природы. Царство животного мира берет над ним верх, и научная реальность оборачивается самыми мрачными мифами: на определенной стадии билгарциоза червь поселяется в сердце человека.
Я уже говорил о развитии болезни. Это дает возможность ясно представить себе всю глубину несчастья, постигающего филиппинцев. Нам кажется, что болезни, которые переносим мы, жители Европы, зарождаются в нас самих. Проникновение в организм микробов или вируса воспринимается нами как нечто отвлеченное и случайное. Болезни же, распространенные в Африке и Азии, вызываются паразитами, и человек здесь уже не властен над природой. В тело человека проникают черви еще при его жизни.
Опасность заболевания билгарциозом нависла над всеми жителями Лейте, за исключением горожан и горцев. Вода повсюду: на рисовых полях, в полноводных реках и болотах. Болезнь, поразившая тридцать три миллиона человек в районе Тихого океана и от двухсот до трехсот тысяч на Филиппинах, не может исчезнуть сама собой. Надо разорвать одно из звеньев в цепи заражения и прежде всего ополчиться на вместилище зла — моллюска. Предполагалось обезвреживать воду медным купоросом. Но на это уйдет только для острова Лейте более чем полмиллиарда франков в год.
Филиппинское государство в настоящий момент не может пойти на такие расходы. Кроме того, вода свободна, она повсюду. Для того чтобы обезвредить ее, следует вначале обуздать, направить по каналам, изменить всю гидрографию острова. Решить такую задачу значило бы добиться более рациональной ирригации, а это в свою очередь будет способствовать увеличению урожайности. Вот еще пример тесной связи между природой и человеком: здоровье и процветание зависят от приручения природы человеком. Плуг и кирка являются первыми средствами изгнания духов.
Поскольку пока еще нет возможности обезвредить воды при помощи химикалий, инженер-боливиец, представитель Всемирной организации здравоохранения, и его филиппинский коллега довольствуются тем, что заставляют местных жителей вырывать по берегам каналов и рек траву, за которую цепляются моллюски, учат людей строить уборные.
Когда я приехал в эту часть света, мне не терпелось увидеть, как у населения пробуждается политическое сознание. А вместо этого я вынужден вместе с ним вновь переживать детство человечества. В сопровождении гидов я прогуливаюсь по «barrios» (так на Филиппинах называются деревни). Мои спутники терпеливо расспрашивают жителей. Мы наклоняемся над лужами стоячей воды, обследуем отхожие места. И тут я постигаю, как трудно европейцу снизойти до истины.
Я прослушиваю эту информацию, пока наша машина еще идет вдоль берега. Море бросает металлический отблеск на узкую полосу черного песка, лежащую за рядом кокосовых пальм. Изредка встречаются дома рыбаков, возле них — рахитичные ребятишки со вздутыми животами и в слишком коротких рубашонках.
Вот девочка тянет за собой на веревке дохлую кошку.
Листва кокосовых пальм поблескивает на фоне синего неба. Внизу густо зеленеют незнакомые нам растения с широкими темными листьями. По другую сторону дороги — тусклая зелень рисовых полей.
Я начинаю понимать, что в этих краях рис является роскошью для большинства тех, кто его выращивает. Крестьяне Лейте продают часть урожая, чтобы приобрести более дешевые продукты. Они менее питательны, но их можно больше съесть — в результате создается иллюзия сытости. Тем самым люди обрекают себя на истощение из-за недоедания или, вернее, из-за плохого питания.
Известно, что первое выражение обозначает питание, недостаточное в количественном отношении, второе — в качественном. Чаще всего голод — это плохое питание, он нем, не вызывает острых болей, не порождает трагического выражения лица. Человеку почти всегда удается набить желудок корнями, листьями, вареными зернами, разогреть его пряными приправами, которые, к счастью, богаты витаминами. Тем не менее нехватка белков в пище вызывает медленное истощение; о нем не всякий догадывается. Недоедание же скорее удел очень маленьких детей. Они не принимают или не в состоянии переварить неполноценную пищу, позволяющую взрослым обманывать свой желудок. Если, несмотря на крайнее похудание и истощение, они все же выживут, им тоже придется впоследствии питаться корнями, листьями, зернами — иллюзией. В этом переходе от недоедания к плохому питанию, в перманентном голодании — вся жизнь. Я сказал — жизнь. Сегодня на нашей земле это не одна жизнь, а сотни миллионов жизней.
В первой деревне, где мы остановились, в доме, представляющем собой легкую бамбуковую постройку на сваях, я увидел ребенка лет двенадцати, который, протянув вперед руки, ощупью искал дверь.
— Слепой, — поясняет врач-индиец. — Видит только при очень ярком свете. Недостаток витамина «А».
С помощью переводчика я расспрашиваю мать. Да, у нее есть еще дети. Болеют ли они? Но прежде всего, как она распознает, больны они или здоровы?
— Когда они падают, — отвечает женщина. — Когда дети валятся на землю, значит, они больны. С цыплятами бывает то же самое.
Плохое или недостаточное питание большинства жителей Лейте осложняет решение проблем санитарии. Для человека с организмом, ослабленным или изнуренным лишениями (а разве туберкулез, поражающий здесь от тридцати до сорока процентов населения, не является следствием лишений?), билгарциоз становится причиной преждевременной смерти. Истощенному больному противопоказано лечение единственным лекарством, которым мы располагаем, — его способен вынести только сильный организм. Я говорю о фуадине— в его состав входит в основном сурьма. Кроме того, лекарство это слишком дорого (одна коробка стоит пятнадцать песо, т. е. три тысячи франков), чтобы население Филиппин могло им пользоваться. Вот оно — постоянное переплетение проблем! Представители Всемирной организации здравоохранения, призванные найти средства пресечения болезни, — происхождение, пути распространения и последствия ее уже известны — сразу же оказываются перед лицом сложной ситуации, созданной историческими, географическими, экономическими и религиозными особенностями. Эти люди вновь и вновь сталкиваются с тем, что я открываю впервые: прежде чем врачевать человека, следовало бы «лечить жизнь». Подсказывать властям, какие экономические меры следует принять, чтобы дать возможность филиппинцам лучше питаться, не входит в поставленную перед нами задачу. Нет сомнения, что такие меры можно изыскать. Столкнувшись с тем фактом, что владельцы больших поместий в две тысячи гектаров собирают четыреста тысяч кокосовых орехов в год, я предаюсь, по примеру Толстого, мечте о разделе земли.
Представителям Международной организации здравоохранения некогда предаваться мечтаниям. Они изыскивают средства борьбы с болезнью и одновременно обучают население правилам санитарии. Прежде всего следует проникнуть в мир легенд, однако отнюдь не стремясь разрушить его. Безусловно, в этот мир можно и должно внести свет…
В тех деревнях, где представители Всемирной организации здравоохранения проводят обследование, они прежде всего изучают широко распространенные здесь легенды и сказания. Чувствуя себя на земле одинокими, жители этих отдаленных островов населили небо. Они поделили его на несколько этажей. Наверху пребывают божества и католические святые, ниже — над самыми вершинами деревьев, — словно молчаливые, грустные птицы, парят феи. Их называют «encantos». Одни из них черные, другие — белые. Но я не знаю, какой из этих двух цветов означает «порчу», жестокость, смерть. Возможно, что белый цвет. Здесь приходится отречься от привычных нам ассоциаций, Черный цвет может олицетворять радость, а белый — угрозу и кошмар.
Густой шатер из листьев простирается над нашими головами. Мы идем по жесткой, блеклой траве, рискуя на каждом шагу наступить на кобру, — энать — это еще далеко не все. Мы должны проникнуть во тьму религиозных представлений.
Пока мы гуляем, выступающий в роли гида крестьянин показывает нам деревья, в листве которых живут феи. Мы заходим в дом к «herbilario» — знахарю, лечащему травами. Хотя он слеп, перед ним на столе горит масляная лампа. Знахарь рассказывает нам об «aswangos». Это люди, которыми овладели бесы. Ваш сосед или соседка, день за днем ведущие на ваших глазах столь же будничную и примитивную жизнь, как и вы, ночью вдруг оборачивается животным и исчезает из деревни. Теперь это существо несет людям страдания и смерть. Там, где живет оборотень, на потолке не заводится паутина — вот единственный признак, который позволяет проверить преследующие вас подозрения по отношению к ближнему.
Люди здесь живут в атмосфере вечных подозрений. Зло таится повсюду — в воздухе, на деревьях, в траве. Под каждым листом подстерегает «сглаз» и неприятности. Никогда ничего нельзя знать наверняка. Человек окружен — мраком неведения. День — не что иное, как уловка ночи; свет — всего лишь маска, которой прикрывается оборотень.
Можно сказать, что в здешних местах масляная лампочка слепого знахаря — единственный символ знания. Все остальное — тревожно. И мы должны проникнуться тревогой, преследующей по пятам этих людей.
Вся мифология поднята на борьбу со «злыми духами». Ведь если безнадежные болезни на острове вызваны кознями фей и оборотней, то существует нечто, противостоящее этому злу. Подобная уверенность дает какое-то утешение. Мифы — инстинктивная самозащита изолированной личности; в болезни она видит мистическую связь человека с природой.
В деревне Пало, напоминающей вместе со своей большой иезуитской церковью мексиканскую деревню, некоторых больных начали лечить препаратом фаудина. Больные выздоровели. Жителей деревни охватила паника: мучившие их болезни, в которых они отчасти винили злых духов, внезапно предстали перед ними в своей простой материальной сущности. Оказалось, что болезни можно одолеть лекарством. Но лекарства мало, оно дорого стоит, принимать его в известных случаях опасно, врачи не решаются прописывать его больным с ослабленным организмом. Те же, кто может принимать лекарство, боятся, чувствуя себя одинокими жертвами отчаянной несправедливости. Они считали, что их преследует нечистая сила, а оказалось, что они просто больны тяжелой болезнью и в небе нет духов, а на земле есть врачи, и приходится платить за снадобья.
Конечно, все это вовсе не означает, что до тех пор, пока не будет найдена некая панацея, эти народы следует предоставить феям. Речь идет не столько о том, чтобы просветить этих людей, сколько о том, чтобы в один прекрасный день извлечь их из бездны мрака.
В деревне Багаюпи на острове Лейте бригада Всемирной организации здравоохранения не остается в стороне от мероприятий по развитию страны. За последнее время по инициативе правительства агрономы, градостроители и медицинские работники пытаются создать деревенские комитеты, с помощью которых надеются несколько улучшить условия жизни населения.
Рост сельскохозяйственного производства, контроль за водными источниками, строгое наблюдение за ассенизацией в деревнях — все это лучше, чем лекарства и химическая очистка воды, помогло бы справиться с билгарциозом. Здесь требования медицины непосредственно срастаются с политическими требованиями.
Частые удары по старой бутылке, заменяющей гонг, сзывают жителей деревни на собрание. Я присутствую при открытом голосовании. Решается вопрос об изгнании из деревни одичавших свиней. Затем начинается оживленная дискуссия о том, что детям не в чем ходить в школу. Я смотрю на этих мужчин и женщин, которые впервые собрались здесь все вместе. Они стесняются присутствия влиятельных лиц деревни и иностранцев и, опасаясь вопросов, иногда прячутся за спины сидящих впереди односельчан.
Высказаться вслух, впервые в жизни поведать, что у тебя на душе, — все равно что утратить своего рода целомудрие, — шаг, над которым приходится призадуматься. После этого, даже если будешь молчать вечно, жизнь все равно не станет прежней. Человек будет ждать ответа, попытается задать новый вопрос, в котором пойдет еще дальше, и осознает свое несчастье… Эти бедные люди с симпатичными лицами еще никогда не говорили о своем несчастье. Теперь они заговорят, они уже говорят, правда, пока еще неумело. Они не могут оторвать глаз от своих рук, то сжимают, то разжимают пальцы… Но пусть так, — все равно вы чувствуете, как рассеивается мрак векового молчания.
Под конец, чтобы немного разрядить атмосферу, присутствующим предлагают спеть. Я приготовился услышать народную песню, хор. Однако фольклор острова, по-видимому, не слишком богат. Люди нерешительно переглядываются. И вот робко встает какая-то девушка. На ней обтрепанное, жалкое платье. Заунывным голосом, фальшивя, она затягивает избитую американскую песенку «Darling don’t let me cry». Душный вечер в глухой деревне, бесконечные споры на животрепещущие темы — о свиньях и отбросах, унылый напев банальной песенки, безучастные лица, запах бедности, надтреснутый звук импровизированного гонга — все это создает впечатление, которому не подберешь названия. Впрочем, неправда, название есть, трудное название. Я ищу его. Можно было бы сказать «человек», «надежда», «истина», но нет, не то!.. Может быть, все три слова вместе и вдобавок еще что-то? Хотелось бы мне знать, как это называется, когда наступает вечер, такой, как сегодня, и ты чувствуешь, что начинается нечто небывалое?
ТАИЛАНД
Я видел, как по узким каналам, пересекающим Бангкок, под мостами, по которым снует оживленная толпа, непрерывно скользят вместительные баржи, доверху наполненные рисом. При резких толчках тяжелая баржа накреняется, и быстрые струйки риса ссыпаются в темную воду. Иногда на огромные белые горы зерна садятся птицы. Рис повсюду — в лодках, на грузовиках, прямо на земле около лавок, в вагонах поездов; он — олицетворение Азии: больше риса — больше людей. В других местах жизнь зависит от многих продуктов земли, от богатства ее недр, от уровня развития техники. Здесь же зависимость прямая, элементарная. Однако не надо забывать, что в основе ее — человеческое терпение.
Терпение и буддизм… Наш поезд ползет вдоль одной из деревень. Еще едва рассвело, а буддийские монахи уже обходят дома, собирая пожертвования — рис. Оранжевый цвет их одежд ослепительно ярок на фоне мягких красок не успевшего стряхнуть с себя дрему утра.
На земле нет другой страны, в жизни которой религия занимала бы такое важное место. Почти все мужчины Таиланда, особенно жители деревень, проводят определенное время при храмах в качестве послушников, а потом и монахов. Они облачаются в оранжевое одеяние, представляющее собой обыкновенный кусок материи, обмотанный вокруг голого тела, и, далекие от покинутого ими мира, тратят многие месяцы и даже годы на молитвы и сбор подаяний.
Каждый житель раз в неделю либо раз в день, в зависимости от состоятельности или щедрости, кормит монахов. Это нельзя рассматривать как паразитизм. Любой человек может раз в жизни воспользоваться таким обычаем, тем более что монахи несут в народ получаемые в храмах знания. Пусть несколько своеобразные, знания эти в какой-то мере способствуют культурному развитию народа.
Не знаю, чему это приписать — то ли многочисленным монахам в лучезарных одеяниях, спокойно и мечтательно прохаживающимся по деревенским улицам, то ли благодушным торговцам, стоящим у дверей китайских лавок, то ли безоблачному утру, но я ощущаю здесь атмосферу мира и счастья. Как хорошо, что день начинается так: ведь я еду в Конкен, где мне предстоит видеть прокаженных.
Почему прокаженных? В Таиланде проказа — болезнь не самая распространенная. Она не смертельна. В наши дни проказа излечима. Кишечные болезни, малярия (несмотря на то что в результате активной деятельности органов здравоохранения число заболеваний сокращено вдвое) наряду с туберкулезом и авитаминозом — вот самые трудные проблемы. Смертность, вызываемая этими заболеваниями, еще очень велика: лишь сорок четыре процента детей достигает пятнадцатилетнего возраста (в странах Запада — девяносто три процента); восемнадцать процентов доживает до шестидесяти лет (против семидесяти процентов на Западе). Так почему же тогда меня интересует проказа, встречающаяся лишь среди незначительной части населения? Потому что проказа — болезнь, о которой сложены легенды, это социальное зло, влекущее за собой изоляцию зараженных, заболевание, которое, подобно всем другим, нуждается в лечении и профилактике, но, кроме того, еще и тревожит сознание. Проказа возвращает нас к древней евангельской притче о поцелуе прокаженного.
Само слово «прокаженный» ассоциируется с беспросветным мраком, вселяет ужас. Люди пытаются изгнать это слово из своего лексикона, заменив выражением «больной проказой». Тем не менее я продолжаю писать «прокаженные». И позволяю себе это не потому, что не понимаю значения этого печального слова, а потому, что вкладываю в него ровно столько, сколько оно означает. До последнего времени больных проказой подвергали пожизненной изоляции в лепрозориях, а людей, соглашавшихся за ними ухаживать, считали подвижниками, приносящими себя в жертву во имя человеколюбия. Таким образом, прокаженные невольно становились поставщиками святости: служение им обеспечивало место в раю. Ставят ли люди перед собой такую цель сегодня? Не наступило ли время, когда рай, прежде достигавшийся ценой человеческой жизни, должен стать доступным лишь живым людям в их земном существовании?
Не знаю, почему я говорю о рае. Быть может, под впечатлением тихого таиландского утра… Сойдя с поезда, мы проходим по базарной площади городка Конкен.
Здесь все напоминает Китай: его границы уже совсем близко. С давних пор китайцы переселялись в эти края. В Таиланде насчитывается свыше трех миллионов китайцев.
В Конкене мне предстояло встретиться с испанцем и таиландцем, работающими над новым методом лечения проказы. Испанский врач живет на краю города в большом деревянном доме, притаившемся в тени обступивших его деревьев. Молоденькая босоногая служанка проводит нас через длинную комнату; в глубине ее стоит алтарь для отправления мессы, бедный алтарь, похожий на старинный, слишком высокий туалетный стол, с которого сняли флаконы, оставив лишь два деревянных подсвечника. Над алтарем возвышается крест. Снаружи — яркое утро, а здесь — неожиданная тень.
Испанский врач торопливо выходит к нам, бормоча извинения и на ходу приглаживая черные волосы. По-видимому, ему нет и тридцати. Он худощав, не очень высок, носит короткие усики. Его внешний вид, подвижность успокаивают меня. Он задает мне вопросы. Нет, я ничего не знаю о проказе, почти ничего, только то, о чем повествует притча.
— Неважно. Все очень просто. В течение двух недель любой может узнать о ней столько же, сколько знаю я. Мы поедем туда вместе.
И снова утро. Мне вспоминаются другие утра, похожие на это. Я всегда стремился побольше узнать о болезнях, которыми страдают люди. Я посещал больницы. Врачи назначали мне свидания по утрам. Обычно больницы — это строения, расположенные вдали от жилья, среди больших парков, засаженных деревьями, названия которых я никогда не слышал. Все было спокойно. Болезни, уподобившиеся ссылке. Утро. Мне говорили: «Начнем наш обход. Я буду объяснять». Отворялась первая дверь, и внезапно я чувствовал, что того мира, в котором я только что находился, больше не существует. Я попадал в другой мир, в другое время, в нем звучал другой язык, царила другая тишина. Это был мир страданий, заточивший в темницу свежее утро.
Сегодня я испытываю то же самое. Стены лепрозория возвышаются вблизи Конкена. Медицинский персонал располагает здесь своими лабораториями, палатами для врачебного осмотра. Проказа вызывает снижение процента гемоглобина — белокровие. Таиландские сестры милосердия размазывают между двумя стеклянными пластинками каплю крови, сравнивают результаты. На столе лежит кирпич. Он яркого розовато-коричневого цвета: такой бывает окраска первого пятна на теле больного проказой. Цвет кирпича служит критерием, напоминает о веках позора, возрождает миф о проказе. Долгое время, иногда годы, человек носит болезнь в себе, не испытывая никаких страданий, и вдруг, внезапно, на его теле появляется розовато-коричневое первородное пятно, которое постепенно расползается. С этого момента все кончено, человек отдан во власть болезни. Он осужден на проклятие, никогда уже не обрести ему прежней чистоты. Не иначе, как все силы неба и ада потребовались для того, чтобы по земле ходили люди, покрытые пятнами проказы.
Теперь я должен вновь проделать аналогичный путь. Мне предстоит открыть проказу и одновременно тех, кто ею страдает.
Мы едем в облаке красной пыли по тряской дороге, напоминающей гофрированное железо. Спидометр джипа, за рулем которого сидит испанский врач, показывает скорость до ста километров в час: при такой скорости не очень трясет.
Машина летит вперед. Подъезжая к шатким деревянным мосткам, перекинутым через ручейки, бороздящие таиландские поля, наш водитель крепче сжимает баранку, прищуривается, как целящийся охотник.
— Проскочим лишь на большой скорости — иначе можно провалиться.
На голове врача берет цвета хаки, украшенный двумя металлическими звездочками, — походный головной убор испанских офицеров. Мой спутник редко с ним расстается. Мне не очень нравится этот символ. Подобные условные значки, символизирующие подвижничество, не внушают мне доверия. Солдат здравоохранения? А что если бы я оказался на месте этого человека? Смог бы я с пакетом медикаментов, привязанным к шее, переплывать реки, когда нет мостов, часами идти пешком, чтобы добраться до деревни, к которой не ведет ни одна проезжая дорога? Я внушаю себе, что, если бы человеку запрещали иногда мечтать о подвиге, дело бы не продвинулось ни на шаг.
Шоссе сменилось узкими тропами, занесенными песком. Очевидно, это русла речек, которые образуются в сезон дождей. Джип буксует, его заносит на поворотах. Вторая машина, где сидят таиландский врач и санитары, едет следом за нами. Обе машины оставляют за собой огромную тучу пыли, издали, вероятно, напоминающую клубы дыма.
Мы останавливаемся в поле, недалеко от поднятого на сваях строения. Сквозь бамбуковые стены можно заглянуть внутрь. Это деревенская школа. К нам выходят два учителя и приветствуют нас согласно местному обычаю — склонив голову над руками, сложенными ладонями вместе. Это буддийское приветствие — знак уважения, молчаливый поклон. Гостеприимна страна, в которой уже одно присутствие чужих священно… Мы отвечаем/ тем же приветствием. Затем учителя приглашают нас в школу. Начинается обследование.
Первое опознание проказы не так уж сложно; для этого требуется немногое: булавка, щетка и вода. Влажной щеткой промывают кожу на том месте, где предполагается наличие пятна. Как правило, первое пятно появляется около поясницы. Булавкой проверяют чувствительность кожи. Частичная потеря чувствительности проявляется уже на ранней стадии заболевания. Припоминаю характерные случаи — с каждым днем их становится все больше и больше. В Конкене, например, неделю тому назад девушка готовила на плите обед, случайно коснулась рукой раскаленного чугуна, но боли от ожога не почувствовала. До этого момента девушка не знала, что больна проказой.
Если у человека обнаружат пятна или потерю чувствительности, следует проверить процент гемоглобина в крови. Затем у больного берут срез кожи. Микроскоп поможет найти бациллы. До появления язв на коже бациллы, представляющие собой красные палочки, ничем не отличающиеся от палочек Коха, скопляются в ушных раковинах. Проказа и туберкулез — болезни родственные. Существует легкая форма заболевания, так называемая туберкулезная проказа. По утверждению некоторых ученых, ее можно обнаружить у человека, которому сделали прививку от туберкулеза. Такой человек обладает иммунитетом к настоящей, большой проказе. А именно эта форма заболевания является самой страшной. Если больного оставить без медицинской помощи, то вскоре у него по ходу нервных стволов образуются эритемы, бугорки, начнут прощупываться «четки». Вчера, когда мне предложили осмотреть больного, я прощупал такие «четки». С этого момента пальцы больного начинают западать: по выражению врачей, «больной показывает коготки». Затем появляется новый симптом — «антониево лицо» (по имени римского императора Антония); лицо больного теряет подвижность, застывает. Потом появляются язвы. Постепенно ими покрывается все тело. К пальцам рук и ног перестает поступать кровь, и они безболезненно отваливаются, не оставляя ран. Лицо приобретает львиное выражение. Волосы на голове и теле выпадают. Половые органы атрофируются. У мужчин набухают груди. У женщин прекращаются месячные. Голос больного становится хриплым. Что добавить еще?
Второй подобной болезни, которая так свободно и безраздельно распоряжалась бы человеческим организмом, не существует. Ни одна болезнь, кроме проказы, не перекраивает подобным образом человеческое тело, не обесцвечивает и не перекрашивает его, не лишает признаков пола, не меняет черт лица. Но проказа не только разрушает — она и творит: на последних стадиях своего развития она превращает больного в образец негритянского или полинезийского искусства, в тотем, дошедший до наших дней. Проказа как бы вновь воспроизводит кошмар первобытных времен. Она обращается с человеческим телом, как какой-нибудь скульптор-варвар: отламывает палец, потом другой, третий, добавляет бугорки, отпечатывает узоры на коже, расплющивает нос, проваливает щеки, чудовищно меняет форму ушных раковин. Это страшное творчество длится долго. Одни язвы засыхают, другие появляются. Прокаженный испытывает пронзительную, острую боль. От проказы не умирают. Ослабевший, преисполненный отвращения к себе, больной до конца дней своих остается источником заразы.
Трудно поверить, что эти маленькие таиландские школьницы, проходящие сейчас перед нами, когда-нибудь могут превратиться в подобные чудовища!.. Кругом светло, спокойно, над полями тишина солнечного утра. Сквозь бамбуковые стены в школу проскальзывают тонкие солнечные лучи. Маленькие школьницы недоверчиво бросают быстрые взгляды….
Зажатая между пальцами булавка совершает прогулку по коже девочек.
— Колет?
— Да.
— Колет?.. Колет?
Девочка уже сама не знает, колет или нет, она сосредоточенно сморщила лицо — боится ошибиться. А может быть, это недовольство? Что за глупая игра с булавкой! Я подумал, не лучше ли было бы это делать не нам, иностранцам, а местным жителям. У нас чужие лица, мы слишком много разговариваем, суетимся. Нам никак не удается соразмерить свои движения и поступки с установившимся здесь ритмом жизни. Что бы мы ни делали, все будет неуместно, непривычно для них. Однако скоро нас здесь не будет. На смену нам придут таиландские врачи.
— Посмотрите сюда, на это пятно, — обращается ко мне испанский врач, указывая на более светлое место на спине девочки. — Пока еще ничего определенного, но все же меня беспокоит…
Школьницу спрашивают, откуда она. Девочка называет деревню. Об этой деревне врач-испанец еще ни разу не слышал. Следует в ней побывать. Не гнездится ли там проказа?
Мы усаживаем девочку в джип. Она указывает нам дорогу. Останавливаемся в деревушке, состоящей из бамбуковых домов и хижин. Кругом тенистые деревья. У края деревушки буддийский монастырь. Монахи сидят на корточках в большой со всех сторон открытой комнате. С ними беседует их наставник.
Деревушка выглядит бедно. Повсюду разлита тишина и как бы вечерняя истома, хотя день еще в самом разгаре. Женщины выходят на порог своих хижин и останавливаются, вяло опустив руки. На утомленные лица падают пряди волос — женщины не откидывают их. Рты у всех полуоткрыты. Мужчины смотрят, руки их висят вдоль туловища. Около домов валяются глиняные черепки, солома.
Наконец, нам удается найти старосту деревни. Он собирает часть жителей. Из лачуги выходит мужчина и как безумный начинает вертеться, потом приседает на корточки и медленно качает головой не то от душевной, не то от телесной муки. Его оставляют сидеть в стороне. Начинается обследование.
Прокаженные? Староста называет имена, указывает пальцем на отдельных жителей: на женщину с почерневшими от бетеля зубами, сующую ребенку сморщенную грудь, — ребенок, если он еще не болен, непременно заболеет проказой; на безразличного ко всему происходящему мужчину с львиным лицом, который, сидя на земле, обстругивает ветку; на женщину помоложе… Во многих деревнях Таиланда прокаженных не изгоняют из общества, а лишь избегают соприкасаться с ними. Это повседневная, хотя и относительная изоляция. Но кто знает, на каком расстоянии от себе подобных человек становится одиноким?
Болезнь, которая повсюду вселяет в людей ужас и издавна считается проклятием, здесь и для здоровых и для больных — всего лишь одна из жестоких случайностей жизни, каких немало. Здесь проказа — повседневная реальность. Эта болезнь бытует среди людей, прочно занимает свое место, и редко кому удается ее потеснить. Она равнозначна туберкулезу, вдовству женщин и мужчин, смерти детей, тела которых закатывают в циновки. Она предпочтительнее, чем голод. Тут та или другая болезнь — не случайность, не неожиданность, как в других местах: она гнездится в самой жизни. Доказано, что человек, полноценно питающийся, избавленный от слишком тяжких забот, занимающийся общественным трудом, знающий радости и надежды, почти никогда не заражается проказой или постепенно излечивается от нее.
Мы не провели в деревне и часа, а уже обнаружили пять или шесть больных. Вызвавшая подозрение девочка исчезла. Безумный мужчина поднялся на ноги и снова завертелся на одном месте перед своей лачугой. Скоро полдень. Внезапно жара усилилась. Большие деревья застыли. Врачи продолжали обследовать жителей. Санитары заполняли учетные карточки, раздавали больным таблетки сульфона. Обслуживаемый этой медицинской бригадой район увеличился еще на одну деревню. С этого дня бригада будет являться сюда раз в две недели, чтобы проводить курс лечения больных. На первый взгляд он может показаться очень простым: больному дают проглотить таблетки. Но попробуйте внушить людям, никогда не видавшим лекарств, что таблетки, которые они от вас получают, не излечивают от всех болезней сразу. Многие больные, получая на руки большое количество таблеток, норовят проглотить их за один прием, чтобы скорее вылечиться, некоторые же прибегают к этому препарату, чтобы избавиться от головной боли. Недавно один из прокаженных скончался — отравился лекарствами. Поэтому медицинские работники стараются вместо таблеток применять внутримышечные вливания сульфонов в дробных дозах. От этого систематическое посещение деревень не становится менее необходимым. Работа членов бригады изнурительна и не лишена героизма. Нм приходится переплывать реки, совершать бесконечные переходы, вязнуть с машинами в трясине. Однако подобный героизм скоро отойдет в область истории. Недалеко то время, когда предоставление медицинской помощи народам перейдет в руки местных врачей. Используя опыт, накопленный их предшественниками, они смогут работать самостоятельно. Таиланд располагает достаточно большим числом врачей и среднего медицинского персонала.
Вчера вечером, когда на землю спустились мягкие сумерки, нам вздумалось поехать в одну из деревень неподалеку от Конкена. Никаких дел в этой деревушке у нас не было. Мы прогуливались по узким улицам вдоль бамбуковых заборов под сумеречной сенью деревьев. У порогов сидели люди с присущим жителям Азии видом благоразумных, послушно отдыхающих детей. Посреди деревни, рядом с буддийским храмом, в бараке разместился диспансер. В то время он уже был пуст, но двери остались открытыми. Мы вошли. Врач-испанец осмотрел помещение, заглянул в шкафы. Один из них оказался набитым одинаковыми коробочками. Это был ауреомицин, предназначенный для лечения трахомы, случаи которой часты в стране. Ауреомицин — один из самых дорогостоящих антибиотиков. В шкафу хранился запас этого лекарства на сумму в несколько тысяч франков — настоящее сокровище в такой нищей деревне! Испанский врач прочел на коробках дату, определяющую срок годности препарата. Оказалось, что срок этот истек более года тому назад. Теперь лекарство оставалось только выбросить.
Поделиться книгой: