Золотая Орда. Между Ясой и Кораном. Начало конфликта

Александр Григорьевич Юрченко

Золотая Орда: Между Ясой и Кораном

Начало конфликта

Книга-конспект

«По правде говоря, за разнообразными масками, которые создает любой рассказчик, будь то историк, поэт, новеллист или мифотворец, нельзя различить лица. Он рассказывает историю, и все, что у нас есть, это история. Эту проблему нельзя решить, трактуя ее как проблему перевода. Ибо хотя мы можем перевести фотографию в живописное изображение, а живописное изображение, лишив его жизни, — в словесное высказывание, английский текст — в русский текст, мы ни во что не можем перевести действительно произошедшее (т. е. поток времени). Мы можем перевести на другой язык то, что кто-то считает произошедшим, и постараться установить эквивалентность различных переводов, по крайней мере, до определенной степени. Но мы не можем переводить реальность; ибо для этого нам в первую очередь потребовалось бы ее изображение или текст о ней. <…> Но горькая правда состоит в том, что за маской нет лица, а вера в то, что оно есть, безосновательна. Ибо любое описание лица, определенно, было бы еще одной маской. Мы не можем представить доказательства, что это подлинное "описание" лица, и каждый возможный мимолетный его образ был бы, в силу своей природы, еще одной маской»

Peter Munz. The Shapes of Time: A New Look at the Philosophy of History.

Middletown, 1977. Цит. no: Франк Анкерсмит. Нарративная логика.

Семантический анализ языка историков. М., 2003. С. 129.

Экспозиция

С момента возникновения ислама христианские писатели вступили в полемику с представителями новой религии. В Византии были созданы сочинения об исламе[1]. Пожалуй, никому ни придет мысль изучать основы ислама по византийским апологиям, поскольку есть в наличии собственная литературная мусульманская традиция. На ее фоне сочинения с изложением теологических споров являются вторичными и представляют интерес только для истории культуры.

С момента возникновения Монгольской империи христианские и мусульманские историки предприняли попытки описать этот политический феномен. Их сочинения известны. Однако мы не можем заявить о незначимости этих сочинений, хотя их вторичный характер очевиден, и вынуждены использовать их при изучении истории Монгольской империи, поскольку собственных монгольских сочинений не сохранилось. Иными словами, некие реальные явления скрыты за двумя масками: христианской и мусульманской. Их давний спор между собой перенесен на новую почву. В условиях империи добавились новые участники дискуссий: несториане и буддисты. В грандиозном споре слышны голоса суннитов, шиитов, католиков, православных, яковитов, грузин и армян, только не слышен голос самих монголов. Нет ни одного сочинения, где бы излагалась идеологическая доктрина Монгольской империи. Яса Чингис-хана утеряна. О ее влиянии мы можем судить по деформациям суфийских практик в Центральной Азии.

Созданная с опорой на внешние источники картина религиозных предпочтений монгольских правителей не подлежит проверке, и потому вызывает законные сомнения.

Монгольский имперский феномен не укладывается в рамки других имперских проектов, будь то Арабский Халифат или Священная Римская империя. И Халифат и христианская империя были теократиями. Монгольская империя предоставляла свободу всем вероисповеданиям. Для описания религиозной политики монгольских ханов в лексиконе мусульман или христиан не было соответствующих понятий. Монгольская империя не была религиозным государством, что порождало у наблюдателей несбыточные планы и религиозные утопии.

Вот как В. В. Бартольд описывает восприятие великого хана Мунке (1251–1259) в текстах наблюдающих культур: «Замечательно, что последователи всех религий считали великого хана своим. По словам Гайтона, он крестился; Гайтон даже присутствовал при совершении обряда крещения; по словам Джузджани, он при вступлении на престол, по настоянию Беркая, произнес мусульманский символ веры; по одному буддийскому сочинению, он признавал превосходство буддизма перед всеми остальными религиями: "Как все пять пальцев выходят из ладони, так буддизм есть ладонь, а все прочие веры — пальцы"[2]. Эти три известия как нельзя лучше подтверждают слова Рубрука о Мункэ и представителях различных религий: "Все следуют за его двором, как мухи за медом; всем он дает, все считают его своим, и все предсказывают ему всякие блага". Историк Джувейни признает, однако, что в его время монголы, в противоположность прежнему времени, смотрели на мусульман с презрением; в этом, по словам историка, были виноваты сами мусульмане, интриговавшие друг против друга. Представители духовенства всех религий по-прежнему были освобождены от всяких податей; исключение, по словам Мирхонда, было сделано для раввинов, к большому неудовольствию евреев. Веротерпимости Мункэ соответствовало его стремление править каждой областью сообразно национальностям и привычкам ее населения. С этой целью в канцелярию при дворе великого хана были приняты писцы из представителей всех религий и всех национальностей: персы, уйгуры, китайцы, тибетцы и тангуты; указы, обращенные к населению какой-нибудь страны, писались на местном языке и местными письменами, по образцу тех указов, какие издавались при прежних царях, "так, чтобы они, если бы были живы, действовали бы точно таким же образом"»[3].

Следует добавить, что мусульмане, христиане и буддисты были представлены среди влиятельных сановников и советников Мунке-каана. Персидский историк ал-Джузджани прославляет веротерпимость Бату и его покровительство туркестанским мусульманам; в орде Бату были мечети, имамы и муэззины; существовало даже мнение, что он втайне принял ислам. Как видим, все дело ограничивается слухами и ожиданиями. Никто не ответил на вопрос, какая доктрина лежала в основе политики Мунке и Бату. Л. Н. Гумилев писал о православно-несторианском синтезе в Золотой Орде: возник «союз полухристианской Орды и христианской Руси, эффективный до перехода хана Узбека в ислам в 1312 году»[4]. С. Н. Малахов опровергает построения Л. Н. Гумилева, указывая на догматические различия между христианами византийского толка и несторианами, и незначительную численность несториан по сравнению, скажем, с христианизированными аланами[5]. Исходя из логики этого спора, следовало бы предположить, что монголы перед вторжением в Европу должны были принять во внимание вероисповедание венгров, а перед вторжением в Кухистан — вероисповедание исмаилитов; а с учетом культов бирманских племен, планировать военную экспедицию туда вообще не стоило бы. Каков был ответ Чингизидов и кочевой аристократии на разнообразие мирового религиозного опыта — эта тема вообще не обсуждается.

В экспозиции я ограничусь указанием на одну болевую точку, а именно, на то, с какой легкостью исследователи приписывают монгольским правителям те или иные религиозные предпочтения (в полном соответствии с теми или иными средневековыми источниками). На мой взгляд, создан ряд масок, за которыми вообще ничего не стоит.

Известный арабист А. Н. Поляк полагал, что в 1263 г. египетский султан аз-Захир Рукн-ад-дин Байбарс ал-Бундукдари (1260–1277) отправил Берке письмо о вступлении в подданство и подчинении[6]. Со ссылкой на А. Н. Поляка этот сюжет рассматривает Ю. М. Кобищанов[7]. Д. Айалон опроверг аргументы А. Н. Поляка: султан Байбарс не признал над собой власть монгольского правителя[8].

В свою очередь, Г. А. Федоров-Давыдов утверждал нечто противоположное: Берке через своих послов в Каире присягнул каирскому халифату: «Мощное религиозное влияние на Золотую Орду оказывал Египет. Берке через своих послов в Каире присягнул халифату, основанному Бейбарсом. Халиф сам провозгласил благословение Аллаха на хана Берке и приказал сделать то же самое с мимбаров Каира, Мекки, Медины и Иерусалима. За Берке по указанию султана совершили хадж и потом рассказали о нем хану»[9].

Г. А. Федоров-Давыдов ссылается на книгу египетского историка Амин ал-Холи[10] и на материалы из сборника В. Г. Тизенгаузена[11]. В книге Амина аль-Холи сказано следующее: «Когда Каир стал центром основанного Бейбарсом халифата, послы Берке присягнули новому халифу. В Египте должным образом оценили этот поступок. В дар хану Берке была направлена золотая нисба нового аббасидского халифа, а сам халиф призвал с мимбара благословение Аллаха на Берке»[12].

Амин аль-Холи ссылается на сочинение ал-Макризи (1364–1442), где говорится о присяге султана Байбарса новоиспеченному халифу, но отнюдь не послов Берке. Иными словами, Амин аль-Холи ошибочно интерпретировал текст ал-Макризи. Вот этот сюжет в переводе В. Г. Тизенгаузена: «В четверг, 8 мухаррама 661 года (22 ноября 1262 г.), ал-Малик аз-Захир устроил общее сборище, в котором собрался народ и присутствовали татары, прибывшие из Ирака, да послы, отправившиеся к царю Берке. Явился [также] эмир Абу-л-'Аббас Ахмад, сын Абу Бакра, сына 'Али, сына Абу Бакра, сына Ахмада, сына ал-Мустаршид би-л-Лаха ал-'Аббаси, приехавший верхом в большой дворец в "Горный Замок" и севший бок о бок с султаном. Народу была прочтена родословная его, составленная главой кади Тадж ад-дином 'Абд ал-Ваххабом, сыном Бинт ал-А'азза, и ему [халифу] был дан титул ал-Хаким би-амри-л-Лах, повелитель правоверных… По окончании присяги [новому халифу] султан стал беседовать с ним о посылке послов к царю Берке, и народ разошелся. В пятницу на другой день [опять] собрался народ, и явились упомянутые послы; выступил халиф ал-Хаким би-амри-л-Лах — на нем была черная одежда — и взошел на амвон для произнесения пятничной проповеди. <…> В 661 году (1262/1263) прибыли [в Египет] послы царя Берке, прося помощи против Хулаку. Это был эмир Джалал-ад-дин, сын ал-Кади и шайх Нур-ад-дин 'Али со свитой. Они сообщили о принятии им [Берке] ислама и обращении в мусульманство народа его. При них было послание, помеченное 1 раджабом 661 года (11 мая 1263 г.). Прибыл также посол Ласкариса. Он [султан] оказал послам почет, устроив им угощение на землях ал-Лука и раздав им подарки, во вторник и субботу при игре в Майдане. В пятницу 28 ша'бана (7 июля 1263 г.) халиф ал-Хаким би-амри-л-Лах сказал проповедь за султана [Египетского] и царя Берке, читал с народом молитву соборную, совещался с султаном и послами о делах мусульманских» (Сборник материалов. Т. I. С. 301–303).

Как видим, у ал-Макризи и речи нет о том, что послы Берке присягнули каирскому халифу. Символическое содержание такого акта настолько значимо для мусульманского мира, что известие о нем было бы широко известно. Более того, без специального ритуала — публичного облачения в халаты, присланные халифом, — оно не считалось завершенным. Но о таком событии египетские летописи молчат. Сообщение Амина аль-Холи — это маска, за которой нет лица. Дело не в том, что ошибку не заметили и некритично повторили. Если принять во внимание механизмы имперской власти и авторитет Ясы, который поддерживался кочевой аристократией, то сведения о том, что Берке признал над собой власть халифа, выглядят крайне вызывающе. Истинная проблема в том, что у нас нет истории Берке, написанной придворным летописцем.

С именем Амина аль-Холи связана еще одна ошибка. Он пишет, что Берке из Египта был отправлен в дар трон, отделанный черным деревом и слоновой костью[13]. «Египетские послы привезли в Орду подарки: почетные одежды, трон, инкрустированный черным деревом, слоновой костью и серебром, и "Коран 'Усмана". <…> Нетрудно заметить, что из Египта в Орду были присланы инсигнии. Удивительно, что в источниках, связанных с историей Золотой Орды, об этой реликвии и символе власти мы не находим практически ничего», — полагает Е. А. Резван[14]. На самом деле, здесь нет ничего удивительного, поскольку трона никто не посылал. У египетского султана Байбарса не было оснований для такого высокомерного подарка. Кади Ибн 'Абд аз-Захир, секретарь султана Байбарса, в своем сочинении перечисляет подарки, отправленные с египетскими послами в Улус Джучи: «Коран 'Усмана», в обложке из красного, шитого золотом атласа и футляре из кожи, подбитой шелком; налой для него из слоновой кости и черного дерева, инкрустированный серебром; венецианские ткани и множество редких вещей (Сборник материалов. Т. I. С. 72–73).

Истинное отношение монгольских правителей к священнослужителям проявлялось в критических ситуациях. Ясно, что с точки зрения Чингизидов, это были просто обременительные для бюджета группы. Их польза была в том, что своим авторитетом они придавали легитимность правящему дому.

Во время соперничества между Хубилаем и Ариг-Букой за корону Монгольской империи, царевичи и провинции по обстоятельствам склонялись на ту или иную сторону. В этой войне население города Каракорум, столицы империи, оказалось бесполезным ресурсом. «Имамы, бахши и христиане доложили [жалобу Ариг-Буке]: "Как нам оказать [содействие], когда повинность тяжка?". Он сказал: "Какое войско разбили эти три разряда [людей] и какая от их [помощи] польза? Пусть они остаются здесь и помогают нам [только] молитвой, а если прибудет каан, то пусть поспешат к нему!" — и отправился воевать с Алгу. Вскоре после его ухода к Каракоруму подошел каан с большим войском и обложил город. [Из города] вышло по нескольку  человек от каждой религиозной общины; они доложили [каану] об образе действий Ариг-Буки. Он обласкал их и в соответствии с указами Чингис-хана и Менгу-каана сделал тарханами на прежних основаниях» (Рашид-ад-дин. Т. II. С. 164).

Пока монголы творили историю, эти три группы (имамы, бахши и христиане) переписали историю. Мы пожинаем их плоды.

Часть 1.

Монгольская имперская идеологема

Глава 1.

Монголы в системе мировых религий Роджера Бэкона

Почему Монгольская империя не стала христианской империей? Ответ на этот вопрос, как мне кажется, знал современник событий английский интеллектуал Роджер Бэкон (1219–1294).

Считается, что Роджер Бэкон получил степень магистра искусств на факультете свободных искусств Оксфордского университета и в 1240 г. начал карьеру преподавателя в Парижском университете. Кардинал Фуке, избранный Папой в феврале 1265 г., проявил интерес к некоторым трудам Роджера Бэкона. Считается, что Opus maius (Большое сочинение) был отослан Папе не ранее 1268 г.

Роджер Бэкон, человек с широким взглядом на мир, описывает религиозную ситуацию в Евразии, опираясь на сведения из книг Иоанна де Плано Карпини и Вильгельма де Рубрука. Последний, как известно, выполняя секретную миссию французского короля Людовика IX, в 1253–1255 гг. совершил дипломатическую поездку в Каракорум, ко двору монгольского хана Мунке. Это было время наивысшего могущества Монгольской империи. С позиции католиков и мусульман, монголы проявляли удивительную веротерпимость. При монгольских дворах были вынуждены мирно сосуществовать буддисты, даосы, мусульмане, несториане, католики и православные, наряду с монгольскими прорицателями и другими специализированными магами. Напряжение находило выход в религиозных диспутах. Такая ситуация порождала иллюзии. Многие наблюдатели, выдавая желаемое за действительное, полагали, что монгольские правители склонны принять ту или иную из мировых религий. Это был естественный, но ошибочный взгляд на вещи, и опирался он на признание безусловной ценности той религиозной доктрины, которую исповедовал наблюдатель.

Вот как мусульмане смотрели на буддистов, игравших значимую роль в религиозной жизни Каракорума: «И так как судьба благоприятствует приверженцам веры, то повсюду, куда ни бросишь взгляд, глаз видит населенный верующими в Единого Бога огромный многолюдный город, и посреди тьмы яркий свет. И среди членов ордена аскетов-идолопоклонников (которые на их собственном языке называются тойин{1}) существует поверье, что до того, как в тех краях обосновались мусульмане и зазвучали такбир и игамат (да утвердит и сохраняет их вечно Всевышний), идолы с ними разговаривали — "Ведь шайтаны внушают своим сторонникам (чтобы они препирались с вами)", — но из-за прихода мусульман они разгневались и замолчали — "Аллах наложил печать на их уста"» (Джувайни. I. 10). Многие наблюдатели утверждали, что буддисты умеют заставить говорить своих идолов. По свидетельству армянского священнослужителя Вардана Аревелци, религиозная жизнь при дворе ильхана Хулагу находилась в руках буддистов; «эти жрецы, искушенные в обмане и гаданиях, умели заставить говорить войлочные изображения и лошадей» (Вардан Аревелци, с. 22–23).

Религиозная идентичность, с позиции конкурирующих групп, была важным, если не решающим критерием для различения «своих» на фоне «чужих» в пестрой мозаике империи. У монголов же был другой критерий идентичности, ставящий правящую группу выше религиозных пристрастий. Эта группа создала империю и расширяла границы своего жизненного пространства, а ее лидер получил небесный мандат (möngke tengeri-yin jarliq). Иными словами, самоидентичность монголов была связана с почитанием Вечного Неба и исполнением предписаний Ясы. По мнению историка Т. Мэя, «остается открытым вопрос, почему монголы не обратились ни к одной из мировых религий, с которыми столкнулись? Частично ответ на этот вопрос заключается в том, как монголы рассматривали сами себя. Несомненно, они верили в то, что Небо, или köke möngke tngri, повелело, чтобы Чингис-хан и его сыновья правили всей землей»[15]. На мой взгляд, доктрина Вечного Неба дает полный, а не частичный ответ на вопрос, почему монголы отвергли все мировые религии в качестве государственного вероучения. У них уже была собственная имперская религия. В документах XIII в. Вечное Небо всегда сопряжено со стремлением к светской власти.

Главной темой Ясы была необходимость поддержания единства правящего рода и объединение Монгольской империи под властью одного правителя[16]. То, что было важно для мусульман и католиков, не было таковым для монголов. Религией монголов, условно говоря, была жажда власти. Конструкция Монгольской империи формально походила на Respublica Christiana во главе с папой римским и императором и Всемирный Халифат во главе с наместником Пророка. Однако войны монголов не были религиозными войнами, что очень скоро усвоили на латинском Западе.

Роджер Бэкон создал классификацию мировых религиозных учений, где монголы фигурируют вместе с буддистами, мусульманами, христианами и иудеями. Если в христианской картине мира социокультурные коды Роджера Бэкона выглядят хотя бы естественно, то современная постановка этой проблемы вызывает недоумение.

К. Коллмар-Пауленц, обращаясь к проблеме религиозной идентичности монголов, видимо, не знает о классификации Роджера Бэкона, который в исторической перспективе выступает ее предшественником. Вот что она пишет: «Прежде чем ставить вопрос о характере религиозной идентичности у монголов, нам следует поставить вопрос: а возможно ли вообще говорить о "религиозной идентичности" у монголов в начале XIII в.? Действительно ли монголы в эпоху империи Чингис-хана уже обладали чем-то вроде этноцентрического самовосприятия, которое на теоретическом уровне определяет культурную стратегию в создании специфической идентичности посредством дифференциации между собственной группой и другими людьми? На этот вопрос не так легко ответить. Речь не идет о том, чтобы снова разворачивать дискуссию о термине mongghol или пытаться выяснить, когда это этническое определение было использовано впервые. Мы считаем необходимым подчеркнуть, что определение mongghol и, соответственно, monggholjin использовалось в начале XIII в. для обозначения политической общности, которая в 1206 г. уже состояла из нескольких этнически и лингвистически разных групп. Кроме того, характерной чертой этой общности была искусственно созданная социально-военная структура»[17].

Ответить на поставленный вопрос нетрудно, если мы согласимся рассматривать идентичность монголов как культурно-политическую, а не узко религиозную институцию. В таком случае, для решения проблемы мы можем привлечь надежные материалы, например, воинские пояса конца XII — первой половины XIII в. Анализ этих артефактов, вкупе с изложением основных принципов формирования чингизидской правящей элиты, проведен М. Г. Крамаровским[18]. Определенно можно говорить о корпоративной солидарности императора и его гвардии, что нашло отражение в геральдических символах: седло и конское снаряжение Чингис-хана и кебтеулов украшались фигурами свернувшихся драконов. Элиту первого порядка составляла ночная стража — кебтеулы. Ступенью ниже стояли гвардейцы дневной стражи — турхауды. Элита третьего порядка была представлена армейскими офицерами[19]. Налицо группа, ясно демонстрирующая внешние и внутренние знаки различия, которые одновременно выступают идентификационными кодами. Следующими материалами, указывающими на наличие социокультурных кодов, являются данные письменных источников и миниатюр о мужской прическе. Мужчины Монгольской империи обязаны были носить сложный тип прически. Требование одинаковой укладки волос на голове распространялось на всех мужчин, находящихся на службе, независимо от их этнического происхождения и социального статуса. Прическа Чингис-хана не отличалась от прически рядового воина в его армии. Имперская мода выполняла функцию социального регулятора, очерчивая границу между «своими» и «чужими», и одновременно оставляла открытой возможность для вхождения новых групп в культурное пространство империи[20]. Стоит вернуться и к дискуссии о термине mongqol в эпоху Чингис-хана. Монгольская идентичность была сконструирована и использовалась в символической унификации новообразованной империи.

С позиции Роджера Бэкона, монголы не этническая, а религиозно-политическая общность. Империя была открытой системой, ориентированной на включение и адаптацию новых групп. «Монголами» становились все, кто обрел свое место в новой иерархии власти. По мнению П. О. Рыкина, в «Тайной истории монголов» термин mongqol играл роль не этнонима, а своего рода классификационной категории, куда включаются группы, провозгласившие Чингиса ханом. С именем «монгольской» идентичности произошла занимательная трансформация: став обозначением обширной державы, раскинувшейся «от восхода солнца до его захода», термин mongqol приобрел престижные коннотации и превратился в нечто вроде статусного индикатора, обладание которым давало право на пользование определенными «корпоративными привилегиями»[21]. К концу XIII в. эта ситуация достигла своего пика. «В настоящее время, — пишет Рашид-ад-дин, — вследствие благоденствия Чингис-хана и его рода, поскольку они суть монголы, — [разные] тюркские племена, подобно джалаирам, татарам, ойратам, онгутам, кереитам, найманам, тангутам и прочим, из которых каждое имело определенное имя и специальное прозвище, — все они из-за самовосхваления называют себя [тоже] монголами, несмотря на то, что в древности они не признавали этого имени. Их теперешние потомки, таким образом, воображают, что они уже издревле относятся к имени монголов и именуются [этим] именем, — а это не так, ибо в древности монголы были [лишь] одним племенем из всей совокупности тюркских степных племен» (Рашид-ад-дин. Т. I. Кн. 1. С. 103).

В чем же, на взгляд Роджера Бэкона, заключалось монгольское «религиозное учение»? Он полагает, что монголы почитают единого всемогущего Бога. Стремятся же они к могуществу и господству. Эти сведения он взял из отчетов францисканских миссий. Францисканцам же это растолковали несториане из окружения великого хана. Согласно монгольской доктрине Вечного Неба, Чингис-хан должен быть владыкой Мира. Харизматический лидер находился в прямом контакте с высшими силами. Несториане перенесли функции Тенгри на своего небесного Бога, но замещение не прошло даром: несторианский Бог озабочен успехами только Чингис-хана[22]. Внешне (на уровне терминов) ничего не изменилось, по смыслу же это была совершенно новая идея. Католическая Европа не поняла сути несторианских метаморфоз. Роджер Бэкон отделяет почитание монголами единого Бога от их стремления к господству. Для монголов имперского периода это слитная конструкция.

В 1245 г. русский архиепископ Петр сообщил Лионскому собору: «Намерены они подчинить себе весь мир, и было им божественное откровение, что должны они разорить весь мир за тридцать девять лет» (Английские источники, с. 152). В 1242 г. Понс де Обон, магистр ордена тамплиеров во Франции, направил послание Людовику IX, где сообщает о дипломатических контактах между рыцарями и монголами: «И если к ним посылают какого-либо гонца, его берут передовые в войске, завязывают ему глаза, и ведут его к своему государю, который, по их словам, должен быть владыкой всего мира» (Понс де Обон, с. 6).

В классификации Роджера Бэкона мировые религиозные учения выстроены по степени удаления от совершенства единого Бога. Роджер Бэкон вводит в классификацию и дополнительный критерий: цель, а именно достижение счастья в настоящей и будущей жизни. В результате получается, что монголы, подобно христианам, веруют в единого Бога, но совершенно не заботятся о будущей жизни, горя желанием повелевать над миром.

Не все были готовы столь радикально обновить свой взгляд на религиозную ситуацию в мире. Например, венгерскому архидиакону Фоме Сплитскому трудно выйти за пределы традиционной для Средиземноморья схемы, при этом его позиция выдает полную неопределенность: «Они не связаны ни христианским, ни иудейским, ни сарацинским законом, а потому им не ведома справедливость и не соблюдают они верности клятве» (Фома Сплитский. XXXVII). Для него монголы это просто нечестивый народ.

Другие наблюдатели услышали и поняли, в чем заключалась суть имперской толерантности. По словам папского посланника Андре де Лонжюмо, «король тартар домогается только власти над всеми и даже монархии над всем миром и не жаждет чьей-нибудь смерти, но дозволяет каждому пребывать в своем вероисповедании, после того как [человек] проявил к нему повиновение, и никого не принуждает [совершать] противоположное его вероисповеданию» (Английские источники, с. 133).

То же самое утверждает персидский историк Джувайни: «В согласии с Ясой и обычаем монголов каждый, кто покоряется и подчиняется им, получает безопасность и освобождается от ужаса и немилости их жестокости. Кроме того, они не препятствуют никакой вере и никакой религии — как можно говорить о препятствии? — они даже поощряют их; и свидетельство этого утверждения — слова Мухаммада (да будет мир с ним!): "Истинно, Аллах укрепит свою религию через народ, у которого не будет никаких богатств". Они освободили наиболее ученых из приверженцев каждой религии от любых налогов и от тягот податей; их священная собственность и наследство, которое они оставили для всеобщего употребления, принадлежащие им крестьяне и земледельцы также объявлены освобожденными от налогов; и никто не может поносить их, особенно имамов веры Мухаммада и особенно теперь, во времена правления Менгу-каана, когда несколько принцев дома Чингис-хана, его дети и внуки, объединили достоинства ислама с властью над миром; и так велико число их последователей и приверженцев, которые украсили себя драгоценностями благодати веры, что их невозможно сосчитать и исчислить» (Джувайни. I. 11).

Джувайни выдает желаемое за действительное, когда полагает, что возможно объединить «достоинства ислама с властью над миром». Единство империи и благополучие правящего дома диктовали соблюдение Ясы, а Яса устанавливала приоритет имперских законов над религиозными законами. На практике мусульман устраивал закон о свободе их вероисповедания, но не устраивало то, что такая же свобода дана и другим конфессиям. Скрытый конфликт можно обозначить как противостояние Ясы и Корана, Тенгри и Аллаха. Только с распадом Монгольской империи в середине XIV в. ислам восторжествовал в Золотой Орде, Иране и Чагатайском улусе.

Возникает вопрос: все ли наблюдатели осознавали новизну момента и, второе, как они, признавая собственную веру сверхценностью, определяли ценность монгольской доктрины? Немногие понимали существо вопроса. Но те, кто понимал, а в их число входит и Роджер Бэкон, рисуют поразительную картину.

Странность в том, что политоним «тартары» (под которым следует понимать «монголы») был воспринят западными интеллектуалами как этнорелигиозная идентификация. С позиции внешних наблюдателей, монгольская элита выглядит как военно-религиозный орден, что отчасти соответствует сословной корпоративности гвардии великого хана.

И наоборот, было бы наивностью полагать, что монгольская элита не понимала существа разногласий между духовной и светской властью на Западе. По свидетельству Салимбене, между ханом Гуюком и Иоанном де Плано Карпини состоялся такой разговор: «Он спросил, сколько властителей в западных странах; и Иоанн ответил, что два: папа и император, и что эти двое предоставляют власть всем остальным. Еще он спросил: кто из этих двух главный. И брат Иоанн, ответив, что главный — папа, достал послание папы и отдал ему» (Салимбене де Адам, с. 225). Через тридцать лет точно такой же диалог произошел между ханом Хубилаем и братьями Николо и Матвеем Поло (Марко Поло, с. 46).

Папа римский декларировал свою духовную власть над миром, но при этом предполагалось, что духовная власть выше светской. Салимбене, сторонник папы, описывает причину разногласий между Иннокентием IV и императором Фридрихом II, которая, несомненно, заключалась в борьбе за власть. «Фридрих почти всегда любил ссориться с Церковью и многократно подвергал ее нападкам — ту, которая его вскормила, защитила и вознесла. В Бога он нисколько не верил. Он был хитрым, изворотливым, алчным, любящим роскошь, злокозненным, злобным человеком. Но иногда он обнаруживал хорошие качества — когда хотел выказать благорасположение и обходительность; он любил развлечения, был приятным, ласковым, деятельным; умел читать, писать и петь, а также сочинял кантилены и песни; он был красивым человеком, хорошо сложенным, но среднего роста. Я видел его и некогда почитал. <…> Он также мог говорить на многих и различных языках. Короче говоря, если бы он был верным католиком и любил Бога и Церковь и свою душу, мало бы нашлось в мире правителей, равных ему. Но так как написано, что "малая закваска квасит все тесто" (1 Кор. 5, 6), он перечеркнул все свои хорошие качества тем, что преследовал Церковь Божию. Он не стал бы ее преследовать, если бы любил свою душу и Бога» (Салимбене де Адам, с. 381). В течение всего Средневековья отношения глав христианского мира демонстрировали соперничество церковной и светской иерархий, священников и воинов. Каждая из сторон пыталась разрешить конфликт в свою пользу. Соединяя обе власти в своем лице, папа становился императором, король становился священником. По словам Жака Ле Гоффа, «идея вселенской империи в последний раз облачилась в ослепительные одеяния при Фридрихе II, увенчавшем свои юридические притязания на всемирное верховенство эсхатологическими аргументами. В то время как его противники видели в нем Антихриста или предтечу Антихриста, он представлял себя "императором конца времен", спасителем, который приведет мир к золотому веку — "дивной неизменчивости", новым Адамом, новым Августином, почти что новым Христом»[23].

В 1246 г. Даниил Галицкий должен был выбрать себе сюзерена: либо папу римского, либо монгольского хана. Князь вступил в переговоры с курией. Вот послание папы: «Светлейшему королю Руси епископ Иннокентий, раб рабов божьих. Поелику мы намерены удостоить тебя и королевство твое, как новую ниву [Господню], особой милости и благоволения, то охотно вняли твоим мольбам и благожелательно выслушали просьбы твои, уповая на милость Бога. Склоненные твоими мольбами, мы принимаем тебя и означенное королевство под покровительство святого Петра и наше, [что] и подтверждаем настоящим письмом. Да не будет никому из людей позволено нарушать эту страницу нашего покровительства или в безрассудной дерзости выступать против него. Если же кто-либо осмелится это сделать, то пусть он знает, что испытает на себе гнев всемогущего Бога и святых апостолов Петра и Павла. Дано в Лионе, в пятые ноны мая, третий год понтификата [3 мая 1246 г.]»[24].

Потенциальный конфликт между папой и великим ханом, если бы конфликт обрел реальные черты, был бы связан с борьбой за мировое лидерство. На практике, папа римский стремился к тому же, к чему и великий хан — к неограниченной светской власти. Мир был многообразней, чем это представлялось из Лиона. Универсальный принцип Монгольской империи давал ответ и папе, и императору. Преимущество монгольской концепции власти заключалось в том, что она, имея ресурсы для самореализации, отводила папе римскому роль одного из духовных лидеров, наряду с патриархом несториан, халифом, духовными лидерами даосов и буддистов.

По мнению Роджера Бэкона, в мире существуют шесть основных религиозных учений, представленных главными родами человеческими. Это сарацины, татары, язычники, идолопоклонники (буддисты), иудеи и христиане. С позиции истинного вероучения, тартары, признавая единого Бога, стоят выше язычников и буддистов, но на ступень ниже иудеев. Призрачная классификация Бэкона бесконечно далека от реальности. Стоит ли говорить, что у буддистов нет богов, а духовный мир язычников не имеет точек соприкосновения с христианскими утопиями о язычниках. Согласно христианской концепции времени, в неопределенном будущем на смену шести учениям придет седьмое, а именно закон Антихриста, что будет означать конец земной истории. В эсхатологической перспективе Запад интересовал вопрос: является ли монгольское вторжение предвестником Судного дня? Ответ Роджера Бэкона на этот вопрос — отрицательный. Апокалиптическое видение событий мировой истории, характерное для Матвея Парижского и Винцента из Бове, не находит сочувствия у Роджера Бэкона. Обратимся к тексту.

Роджер Бэкон. Большое сочинение

Часть IV. Математика. Раздел IV. Королларий 1

Польза математики в исследовании Божественного

«Третья коренная значимость [математики для богословия] состоит в [необходимости точного знания] хронологии. Ибо события, о которых повествует Писание, происходят в различные дни, столетия и эпохи: от начала мира до [первого пришествия] Господа Христа, и все это устроено в определенном порядке ради Него, и не ожидается иного Законодателя, но Он один есть Спаситель мира через свой закон. А потому следует отвергнуть заблуждение иудеев, ожидающих Мессию, и заблуждение сарацинов, касающееся Магомета, который пришел после Христа, и заблуждение тех, которые примкнут к грядущему законодателю нечестия, о котором учит Абу Машар{2} в книге «Конъюнкций» и которым в действительности будет Антихрист, а также всех сект язычников, идолопоклонников, тартар, еретиков и прочих неверных, рассеянных по всему миру в почти что неисчислимом количестве сект. [Все это] должно быть устранено с помощью точного установления времени [прихода] Спасителя, таким образом, чтобы [стало ясно], что ни до, ни после Него не следует ожидать никого иного, кто принес бы спасение роду человеческому. Но установить достоверную истину о временах не может никто, кроме астронома, и ни одна наука не занята установлением таких истин, кроме астрономии. Ибо все остальные нуждаются в ней в этом отношении, что очевидно. <…>

Часть VII. Моральная философия. Раздел I

<…> И поскольку знание об Антихристе относится к христианской вере, ибо она учит о грядущем Антихристе, который будет уничтожен Христом, поэтому вера в грядущего Антихриста связана с другими положениями [христианской] веры. В силу этого одно из начал этой [т. е. моральной] науки относится к приходу Антихриста — в подтверждение того, что относится к вере Христовой. Итак, Этик{3}. говорит, что незадолго до времен Антихриста будет одно племя из рода Гога и Магога с севера, у врат Черноморских, злейшее из всех народов, которое вместе со своими злосчастными отпрысками [до того] запертыми за вратами Каспия, произведет грандиозное опустошение в мире, и встретит Антихриста, и назовет его богом богов.

И Абу Машар в книге «Конъюнкций» равным образом доказывает это, утверждая, что после [установления] закона Магомета придет князь с законом гнусным и магическим, который. на определенное время уничтожит все прочие законы. Но, как сказано ранее, он продержится недолго по причине грандиозности [своего] злодейства.

И, несомненно, это начало моральной науки должно быть тщательно рассмотрено. Ибо род тартар определенно пришел из тех мест, поскольку они обитали за теми вратами, между севером и востоком, запертые горами Кавказа и Каспия, и они ведут с собой народы, которые получили свое имя от этих гор, и дошли вплоть до границ Польши, Богемии и Венгрии, которые далеко на юге. Но верно также, как следует из посланий Иеронима и повествований историков, что из этих мест вышли и другие народы, и наводнили юг, вплоть до Святой земли, как ныне делают тартары. И племена готов и вандалов, которые после этого вторглись в южные земли, были также с севера.  А потому походы тартар не свидетельствуют в достаточной степени о наступлении времен Антихриста, но требуются и иные [знамения], как станет ясно из последующего{4}. <…>

Часть VII. Моральная философия. Раздел IV. Глава I

Я сделал третью часть моральной философии столь объемной, чтобы показать красоту и полезность наук о нравственности, а также из-за того, что редко встречаются книги, из которых я извлек сии корни, цветы и плоды благонравия. Теперь же я хочу обратиться к четвертой части этой науки, которая хотя и не столь обильна и велика, как третья, но куда более удивительна и обладает большим достоинством не только сравнительно с той [третьей] частью, но и со всем прочим, ибо она убеждает в том, что надлежит верить истинному учению, которое должен принять род человеческий, любить его и удостоверять делами. И из всей философии нет ничего более необходимого человеку, более полезного и благородного. Ибо [положение, согласно которому] моральной философии подчинены прочие науки, истинно, прежде всего, благодаря этой части. Ибо вся мудрость направлена на постижение того, как спастись роду человеческому, а это спасение заключается в принятии того, что ведет человека к счастью будущей жизни, о которой Авиценна, как было сказано ранее, говорит, что ее глаз не видел и ухо не слышало. И поскольку эта четвертая часть стремится к постижению этого спасения и увлекает к нему людей, то все науки, искусства и занятия, да и все, что может быть рассмотрено человеком, обязано [служить] этой благороднейшей части гражданской философии; и в ней положен предел человеческому познанию. <…>

А теперь я укажу главные народности, у которых различаются [религиозные] учения, существующие ныне в мире. И это: сарацины, тартары, язычники, идолопоклонники, иудеи, христиане. И большего числа основных учений нет и быть не может — вплоть до появления учения Антихриста. А составные учения формируются различными сочетаниями [элементов] всех этих [учений], или пяти, или четырех, или трех, или двух.

Но помимо указанных имеется и еще одна цель, а именно счастье в иной жизни, которую различные [люди] ищут различными способами и к которой по-разному стремятся. Ибо одни рассматривают [это счастье] как удовольствие телесное, другие — как наслаждение духовное, а третьи — как то и другое. А есть еще учения, которые сочетают это счастье с иными целями — всеми или несколькими, и различным образом. Ибо хотя они стремятся к будущему счастью, многие, тем не менее, позволяют себе вожделение, другие стремятся к богатству, третьи желают почестей, четвертые — могущества и господства, пятые — славы. И я в первую очередь затрону первые три учения, чтобы было ясно, к чему они стремятся. А затем поведу речь о [необходимости] избрания учения верных, которое одно должно быть сообщено миру.

Некоторые же хотят обладать этими целями настоящей жизни, не считая, что они при этом отдаляются от будущего счастья, как бы они ни злоупотребляли временными благами и ни погружались в соблазны вожделения, как сарацины, которые, в соответствии со своим законом, имеют столько жен, сколько хотят.

А другие, горят желанием повелевать, как тартары, поскольку их правитель говорит, что должен быть один господин на земле, так же, как на небе есть только один Бог, и этим господином должен быть провозглашен он сам, как ясно из письма, которое он послал королю Франции господину Людовику{5}, в котором он требует от последнего дани. Об этом говорится в книге брата Вильгельма «О нравах тартар»{6}, которую он написал для вышеупомянутого короля Франции.

И это явствует также из их деяний: уже захватив восточные царства, они не помышляют ни о каких сладостях жизни, но ведут себя, с этой точки зрения, не по-человечески: употребляют в питье молоко кобылиц, нечистую пищу и нечистым образом, что вошло у них в обычай.

Это явствует из вышеназванной книги, а также из книги брата Иоанна «О жизни тартар»{7}, а также из «Космографии» философа Этика.

И этот философ и те книги о нравах тартар описывают их как нечестивейший и зловреднейший род, что явствует из математической части, где повествуется о народах и местах этого мира.

Чистыми язычниками являются те, у кого, как у пруссов и сопредельных им народов, место закона занимает обычай. Они считают, что удовольствия от богатства и славы в этой жизни имеют значение для жизни будущей, веря, что каков был человек здесь, таков он будет и там, и тем, чем он обладал здесь, он будет обладать и в будущей жизни. Поэтому они [имеют обычай] публичного сожжения мертвых вместе с драгоценными камнями, золотом, серебром, помощниками, семьей, друзьями, всеми богатствами и благами, надеясь, что те будут наслаждаться всем этим после смерти{8}.

Равным образом и идолопоклонники надеются достичь благ будущей жизни с помощью благ этого мира, но с одним исключением — их жрецы дают обет чистоты и воздерживаются от плотских наслаждений. Это, как было сказано выше в разделе, посвященном местам мира, известно на примере стран, расположенных на северо-востоке.

И все они ожидают в будущей жизни благ телесных, не помышляя о благах духовных. <…>

Иудеи же стремятся как к временным, так и к вечным благам, но по-разному, поскольку мудрецы, помышлявшие о духовном, исполняя закон, стремились не только к телесным, но и к духовным благам. Однако те, кто толкует закон буквально, ожидают в иной жизни только телесных благ. Опять же, они ищут временных благ не в соответствии с дозволенным и недозволенным, но сообразно с их законом, в согласии с Божественным авторитетом и правом. Ибо хотя они овладели имуществом и подчинили себе многие народы, тем не менее, они сделали это по справедливости. Ибо им по праву наследования должна была достаться Земля Обетованная, ибо они происходили из рода сынов Ноя, а сыны Хама захватили эти земли не по праву, поскольку изначально они не были даны им в удел. Ибо сынам Хама были даны Египет, Африка и Эфиопия, как явствует из Писания, [трудов] святых и исторических сочинений (и это уже было затронуто прежде).

Христиане же, в соответствии со своим законом сообразуя духовное с духовным (1 Кор., 2, 13), могут обладать временным, по причине человеческой немощи, ради того чтобы практиковать духовное в этой жизни, пока не придут к вечной жизни как духовно, так и телесно. Но в той жизни они будут жить без внешних вещей, которыми человек пользуется в этой, ибо животное тело станет духовным и будет прославлен весь человек, и он будет жить с Богом и ангелами.

Итак, таковы основные религиозные учения. Первое — учение язычников, менее всего знающих о Боге. Они не имеют священнослужителей, но кто угодно по своей собственной воле может измыслить себе бога и поклоняться ему и приносить жертвы так, как ему вздумается. Далее следуют идолопоклонники, у которых есть священнослужители и общие места для молитв; и, как у христиан, у них есть большие колокола, которыми они пользуются во время служб, а также определенные молитвы и жертвоприношения. И они полагают, что существует много богов, но никто из них не всемогущ. На третьей ступени находятся тартары, которые поклоняются и почитают единого всемогущего Бога. Но, тем не менее, они чтут огонь и домашний порог. Ведь они проносят и проводят через огонь вещи умерших, посланцев и другое, чтобы они очистились. Ибо их закон учит, что все очищается огнем. А тот, кто наступает на порог дома, осуждается на смерть. И в этих двух вещах, а также в некоторых других они являются весьма жестокими. На четвертой ступени находятся иудеи, которые должны, в соответствии со своим законом, больше знать о Боге и искренне ожидать Мессию, который есть Христос. И так поступали те, кто познал закон духовно, а именно святые патриархи и пророки. На пятой ступени находятся христиане, которые постигают иудейский закон духовно и добавляют к нему как завершение веру Христову. А затем придет закон Антихриста, который на время уничтожит прочие законы, разве что устоят избранные в вере христианской, пусть даже и с [большим] трудом по причине сильнейших гонений. Итак, сообразно этому делению имеется шесть законов и шесть — сообразно предшествующему: плотское наслаждение, богатство, почести, могущество, слава, счастье будущей жизни вкупе с презрением к временным благам» (Роджер Бэкон. Большое сочинение)[25].

Суждение Роджера Бэкона о «религиозном учении» и устремлениях монголов опирается, в первую очередь, на послание хана Менгу, которое Вильгельм де Рубрук привез своему королю. О содержании этого послания Роджер Бэкон узнал из уст самого брата Вильгельма. Напомню мысль Роджера Бэкона: «Quidam vero ardent libidine dominandi, ut Tartari secundum quod imperator eorum dicit unum dominum debere esse in terra sicut unus Deus in coelo, et ille dominus debet ipse esse et constitui, ut patet in epistola quam misit domino Ludovico regi Franciae, in qua petit ab eo tributum» — «А другие горят желанием повелевать, как тартары, поскольку их правитель говорит, что должен быть один господин на земле, так же, как на небе есть только один Бог, и этим господином должен быть провозглашен он сам, как ясно из письма, которое он послал королю Франции господину Людовику, в котором он требует от последнего дани».

В отчете Вильгельма де Рубрука имеется перевод первых строк этого письма на латынь: «Preceptum eterni Dei est. In celo non est nisi unus Deus eternus, super terram non sit nisi unus dominus Chingischan, filii Dei, Demugin Cingei, id est sonitus ferri». Ipsi vocant Chingis sonitum ferri, quia faber fuit; et in superbiam elati, dicunt eum modo filium Dei» — «Заповедь вечного Бога — на небе есть лишь Бог единый и вечный, на земле да не будет иного владыки, кроме Чингисхана, сына Бога, Демучин Чингая, что означает 'звон железа'». Они называют Чингиса "звоном железа", потому что он был кузнецом, и они, вознесясь в гордости, именуют его не иначе, как сыном Бога» (Itinerarium. XXXVI. 6).

Отметим первое расхождение: если в тексте письма единственным владыкой земли назван Чингис-хан и такова заповедь вечного Бога, то в пересказе Роджера Бэкона господином мира назван отправитель послания, т. е. сам хан Менгу, а повеление или санкция Бога даже не упоминается. В конструкции Роджера Бэкона повеление Бога, вручившего власть Чингис-хану, заменено желанием монголов повелевать. Небесный приказ переоформлен в тему человеческой гордыни. Известно, что послания и эдикты монгольских ханов начинались формулой: möngke tngruin küöündür — 'Силою вечного Неба'. Монгольская доктрина Небесного мандата оказалась настолько неприемлемой для монотеистического мышления, что была вытеснена за пределы обсуждения. Действительно, если признать санкцию Бога на создание мировой империи монголов, рухнет концепция римского престола, занятого наместником Спасителя на земле. С необходимостью встает вопрос о невозможности перевода смыслов монгольского концепта власти в рамках латинских средневековых представлений о богоизбранности правителя. Вся история взаимоотношений христианского Запада и мусульманского Востока с Монгольской империей — это история непонимания.

Послание хана Менгу в восприятии Жана де Жуанвиля, преданного спутника французского короля Людовика, окончательно утратило мотивировку, что отчасти объясняется тем обстоятельством, что Жан де Жуанвиль писал свою книгу воспоминаний спустя десятилетия, в 1309 г.

§ 490. Когда великий король татар принял послов и дары, он послал, обещав безопасность, за несколькими королями, которые еще не явились сдаться на его милость; и велел натянуть для них шатер и обратился к ним так: «Сеньоры, король Франции прибег к нашему милосердию и подчинился, и вот дань, которую он нам прислал; и ежели вы не сдадитесь на нашу милость, мы отправим его вас подчинить». И из них оказалось достаточно тех, кто из страха перед французским королем сдались на милость этого короля.

§ 491. С вернувшимися послами короля прибыли и их послы; и они привезли королю Франции послание от их великого короля, которое гласило следующее: «Мир — доброе дело; ибо на мирной земле и четвероногие мирно щиплют траву, и двуногие мирно обрабатывают землю, дающую все блага.

§ 492. И мы передаем тебе эти слова, дабы предуведомить: ты не обретешь мира, если не установишь его с нами. Ибо поднялись против нас пресвитер Иоанн, и тот король, и тот (он называл многих из них); и всех предали мы мечу. Посему велим тебе посылать нам каждый год столько золота и серебра, сколько потребно удержать нас в друзьях; а если ты не сделаешь этого, мы уничтожим тебя и твоих людей, как поступили с теми, кого называли выше». И знайте, что король сильно раскаялся, что отправил туда послов (Жан де Жуанвиль. § 490–492).

Имперский культ Тенгри (при участии несториан) был воспринят западными христианами как почитание единого Бога. Христианство так и не смогло выйти за границы собственных представлений. Сведения из отчетов дипломатических миссий францисканцев были поняты и усвоены лишь отчасти. Христианство вновь обнаружило — но уже за пределами своего опыта — границы воображаемого мира, география которого по-прежнему основывалась на Библии.

Обратную картину мы находим у персидского историка Джувайни. Он совершенно игнорирует то обстоятельство, что Чингис-хан почитал Вечное Небо. Культ Тенгри выглядит у Джувайни как следование древним монгольским обычаям. Скорее всего, культ Тенгри он обходит молчанием.

У Марко Поло, видимо, не было причин скрывать такие сведения: «Они говорят, что есть верховный небесный бог; ежедневно они возжигают ему курения и просят у него доброго разумения и здоровья»[26]. Ему известно также, что монголы, оставшиеся на родовых территориях, придерживались древних языческих верований. Привыкший к утонченным и пышным церемониям при дворе великого хана в Ханбалыке, он считал их веру «дикой». «Держатся они татарского закона, а закон этот дикий; но соблюдают они его так же точно, как соблюдал Чингис-хан и другие истые татары; делают они своего бога из войлока и называют его Начигай; делают ему и жену, называют двух богов Начигаем и его женой; говорят, что они боги земные и охраняют их скот, хлеба и все их земное добро. Они им молятся; когда едят что-нибудь вкусное, так мажут своим богам рты. Живут они, как звери» (Марко Поло, с. 225).

Бенедикт Поляк понимал разницу между культом Тенгри и почитанием онгонов: «Тартары верят в единого Бога, создателя вещей, видимых и невидимых, и подателя благ, [отмеренных] на этот век, равно как и зла. Однако они не почитают Его должным образом, потому что имеют разных идолов. У них есть некие изображения человеческих фигур из войлока, которые они помещают по обеим сторонам от входа в юрту над выменем, сделанным ими из войлока подобным же образом, и утверждают, что они являются хранителями скота и приносят им в жертву молоко и мясо» (НТ, § 39).

Джувайни пишет о толерантности, диктуемой Ясой, и поразительным образом умалчивает о доктрине небесного избрания Чингисхана, которая признавала право на существование всех конфессий при условии признания с их стороны главенства монгольского хана: «В начальную пору его владычества, когда к нему присоединялись монгольские племена, он отменил дурные обычаи, которые соблюдались теми племенами и признавались ими, и установил обычаи, достойные похвалы, диктуемые благоразумием. Среди тех установлений есть многое, которые согласуется с шариатом. В указах, что рассылал он во все страны, призывая народы к повиновению, он никогда не прибегал к запугиванию и угрозам, что было обычаем царей-тиранов древности, которые угрожали своим недругам захватом их земель и мощью своего вооружения и припасов; монголы же, наоборот, в виде крайнего предупреждения писали так: "Если вы не смиритесь и не подчинитесь, что можем мы знать? То Древний Бог ведает". Если поразмыслить о значении этого, [видно], что это слова тех, что полагаются на Бога: "И сказал Господь Всевышний: А кто полагается на Аллаха, для того Он достаточен" (Коран, 65:3), — так что при необходимости всякий достигнет того, что он носит в своем сердце и о чем просит, и исполнит всякое свое желание. Поскольку Чингис-хан не был приверженцем никакой веры и не следовал никакому исповеданию, то он не проявлял нетерпимости и предпочтения одной религии другой и не превозносил одних над другими; наоборот, он почитал и чтил ученых и благочестивых людей всех религиозных толков, считая такое поведение залогом обретения Царства Божия. И так же, как он с почтением взирал на мусульман, так миловал и христиан и идолопоклонников. А дети и внуки его, по нескольку человек, выбрали себе веру по своей склонности: одни приняли ислам, другие христианство, некоторые избрали идолопоклонство, а еще некоторые остались верны древним обычаям дедов и отцов и ни на какую сторону не склонились, но таких было меньшинство. Но хоть и приняли они разную веру, но по большей части избегают фанатизма и не уклоняются от ясы Чингис-хана, что велит все толки считать равными и различий меж ними не делать» (Джувайни. I. 19).

Что означает утверждение Джувайни, что Чингис-хан не был приверженцем никакой веры и не следовал никакому исповеданию? Это означает, что Джувайни воспринимает Чингис-хана в религиозной системе координат, причем система эта — ислам. Быть верующим на практике означало признавать духовный авторитет халифа. Чингис-хан следовал другой религиозно-политической доктрине, но с точки зрения ислама этой доктрины просто не существует. Позиция Джувайни свидетельствует о серьезном конфликте, который не смел выплеснуться наружу. Мы не можем оценить всю глубину дискомфорта мусульманского жречества перед лицом новой реальности, когда верховный правитель с равным вниманием относился к разным культам, следуя воле Вечного Неба. Нет ничего смертоноснее для духовенства, чем отрицание его исключительности.

Для меня удивительно было обнаружить в новейших научных исследованиях, видимо, бессознательное присутствие жреческого взгляда на ситуацию. «Четыре первых великих хана Монгольской империи оставались язычниками», — утверждает известный специалист А. М. Хазанов[27]. На самом деле первый из ханов был объявлен избранником Вечного Неба; это не то же самое, что язычник. Остальные были наследниками его харизмы. Язычники не устраивают религиозных диспутов между представителями мировых религий. Идея диспутов — это идея диалогов, во всем отличная от монорелигиозных практик. Как правило, христиане и мусульмане если и вступали в полемику друг с другом, то с целью демонстрации превосходства своих вероучений. Исключения, лишь подтверждают правило[28]. В сочинении Раймонда Луллия (1235–1315) в форме теологического диспута между Христианином, Иудеем и Саррацином, нашлось равное место и для Тартарина[29]. Однако это был воображаемый диспут. При дворе Менгу-хана религиозные диспуты были повседневной реальностью.

Перед нами другая культурная модель. Отрицание этого факта оборачивается приписыванием Чингизидам диковинной мотивации.

«Можно предположить, — пишет А. М. Хазанов, — что некоторые Чингизиды играли на религиозном соперничестве среди своих новых подданных и искусно демонстрировали свою религиозную беспристрастность, если считали это целесообразным. Сделать это было совсем нетрудно, потому что в эпоху монголов, как и во все другие времена, находилось немало людей, желавших быть обманутыми. Так, последователи разных мировых религий считали великого хана Мунке своим собратом»[30]. Допустим, желавших быть обманутыми было великое множество. Дело в другом, монголы предложили идеальную имперскую стратегему, когда отпала необходимость в религиозном лицемерии, поскольку государство не преследовало людей за убеждения. Чингизидам и их подданным не нужно было демонстрировать ни религиозное благочестие, ни беспристрастность.

Дипломаты францисканцы, соприкоснувшись с монгольской реальностью, не все свои наблюдения доверили отчетам. Например, Иоанн де Плано Карпини в частной беседе сообщил брату Салимбене, что для аудиенции с ханом был вынужден облачиться в пурпурную одежду (Салимбене де Адам, с. 225). Вильгельм де Рубрук затемняет суть дела, когда пишет, что Иоанн де Плано Карпини сменил свои одежды на монгольские, чтобы избежать пренебрежения со стороны двора, поскольку был послом Папы{9}. Дело вовсе не в пренебрежении или презрении: облачение в дорогой халат было императивом монгольской политики. Халаты вручались всем лицам, имевшим властные полномочия; халат был статусной вещью, их шили специально для двора, ибо имперский ритуал предполагал внешне однообразие участников. Брату Вильгельму халат не полагался, поскольку францисканец был миссионером, а не послом. С точки зрения организаторов ритуала, облачение участников в праздничные одеяния символизировало их включенность в космос империи и определяло их место в иерархии власти. И одновременно призвано было продемонстрировать лояльность представителей еще не покоренных территорий новому владыке мира. Другими словами, послы папы (а в их лице и сам папа) мыслились подданными великого хана[31]. Ускользнуло ли это обстоятельство от внимания францисканцев?

И другая ситуация. Известно, что Роджер Бэкон встречался с Вильгельмом де Рубруком. Мне кажется, результат этой встречи отражен Роджером в панораме религиозных учений мира. Только брат Вильгельм мог поведать брату Роджеру о буддистах Центральной Азии и о своих тайных догадках относительно монгольской доктрины Вечного Неба. Перед нами поразительная попытка понять иной взгляд на мир. Другое дело, что монгольская доктрина не обещала покоренным народам ничего, кроме легитимации их подчинения[32]. Это обстоятельство и понял Роджер Бэкон.

Энциклопедист Винцент де Бове не справился с аналогичной ситуацией. Вот его реакция на монгольские титульные формулы: Tante vero impietatis et arrogantie sunt ut dominum suum chaam filium Dei appellent et ipsum loco Dei super terram venerantes adorent dicentes factoque ostendentes illud in eis esse impletum: "celum celi Domino, terram autem dedit filiis hominum". Nam et ipse chaam se filium Dei appellat et in litteris suis sub hoc nomine mandat omnibus ejusque subditi videlicet — «Они до такой степени нечестивы и надменны, что хаама, своего государя, называют сыном Бога и почитают его как занимающего место Бога на земле, произнося и демонстрируя тем самым воплощение следующего: "Господь неба небесного дал земле сына человеческого". Так и сам хаам называет себя сыном Бога и в посланиях своих этим именем всеми повелевает» (Simon de Saint-Quentin. XXX. 74).

Фактически^ речь идет об искажении призыва, представленного, например, на пайцзах: «Указ пожалованного Небом императора Чингиса. Должен вести дела по усмотрению» (Мэн-да бэй-лу, с. 74). К адекватному пониманию этих формул Европа в лице своих ученых придет через 700 лет. У китайцев же не было проблем с пониманием. Для сравнения приведу наблюдения южносунского посла Пэн Да-я. Его миссия к монголам состоялась в 1233 г.: «В повседневных разговорах они непременно говорят: "Силой Вечного неба и покровительством счастья императора!". Когда они хотят сделать [какое-либо] дело, то говорят: "Небо учит так!". Когда же они уже сделали [какое-либо] дело, то говорят: "[Это] знает небо!". [У них] не бывает ни одного дела, которое бы не приписывалось бы Небу. Так поступают все без исключения, начиная с татарского правителя и кончая его народом» (Хэй-да ши-люе, с. 143).

Роджер Бэкон не одинок в своем стремлении систематизировать мировое разнообразие религиозного опыта. Доминиканская миссия 1246 г., согласно донесению Симона де Сент-Квентина, отвергла официальную формулу культа Чингис-хана, устроив с монголами религиозный диспут о «сыне Бога». Доминиканцы готовы были пожертвовать своими жизнями, наотрез отказавшись преклонить колени перед нойоном Байджу как представителем «живого Бога». Требование монголов заключалось в следующем: «Если вы хотите лицезреть нашего господина и представить ему послание вашего господина, то нужно, чтобы вы ему поклонились как сыну Бога, царящему на земле, прежде перед ним трижды преклонив колено. Ибо приказал нам Хан — сын Бога, царящий на земле, — дабы мы сделали так, чтобы назначенные им правители, нойон Байот и Баты, были почитаемы всеми сюда прибывающими так же, как если бы то был он сам. Так мы и делали вплоть до сих пор и обещаем это всегда твердо соблюдать» (Simon de Saint-Quentin. XXXII. 42). Участник миссии брат Гвихард Кремонский ясно высказал мысль, что монгольский церемониальный жест — преклонение на оба колена — есть знак покорности и повиновения монгольскому правителю как божеству. На деле, каждый, кто приветствовал хана, преклонив колена, становился его подданным.

Предписания этикета следует рассматривать как производную от монгольской имперской идеологемы. Она отражена в дипломатических посланиях двора. Письмо Гуюка сохранилось в латинском переводе, выполненном в лагере нойона Байджу на территории Великой Армении летом 1247 г.[33] «Per preceptum Dei vivi, Cingischam filius Dei dulcis et venerabilis dicit quia Deus excelsus super omnia, ipse est Deus immortalis et super terram Cingischam solus dominus. Volumus istud ad audientiam omnium in omnem locum pervenire provinciis nobis obedientibus et provinciis nobis rebellantibus. 'По повелению Бога живого, Чингис-хан, возлюбленный и почитаемый сын Бога, говорит: как Бог, вознесенный надо всем, есть бессмертный Бог, так на земле лишь один господин — Чингис-хан. Хотим, чтобы эти слова дошли до слуха всех повсеместно, в провинциях нам покорных и в провинциях, против нас восстающих' (Simon de Saint-Quentin. XXXII, 52). Для понимания этого текста необходимо слово Deus 'Бог' заменить словом «Небо», ибо несомненно, что в исходном монгольском тексте стояло слово «Тенгри».

Персидский историк Джузджани, испытывавший глубокую неприязнь к монголам, описывает воображаемый диспут при дворе Гуюка. Христиане-несториане уговорили Гуюка вызвать ко двору авторитетного имама Нур-ад-дина Хорезми для религиозного спора, чтобы в его лице посрамить ислам. Христиане вели себя вызывающе грубо. В ту же ночь Гуюк за оскорбление имама лишился жизни[34]. Догадывались ли монголы, какое безумное наследие они получили вместе с властью?

Когда Роджер Бэкон пишет о религиозном учении тартар, он постулирует существование некой идеальной доктрины, Джувайни же заинтересован в размывании культа, который он даже не называет. Дело доходит до комичных положений. У Джувайни монгольские царевичи, возводя Угедея на ханский трон, обращаются к нему как истинные мусульмане: «В этот день, который согласно предсказаниям астрологов и камов, должен быть удачным днем и подходящим и благоприятным временем, ты должен с помощью Господа — да святится имя Его — утвердиться на троне мира и украсить землю справедливостью и благими делами» (Джувайни. I. 147). Современник Джувайни, Киракос Гандзакеци, знал, что монгольского Бога называют Тенгри.

Попытка Роджера Бэкона придать религиозный статус монгольской политической доктрине, найти ей место в духовном универсуме и абсолютное игнорирование этой доктрины Джувайни свидетельствуют о неком феномене XIII в., для описания которого ни христианская, ни мусульманская культуры не имели адекватного языка.

На вопрос, почему Монгольская империя не стала христианской империей (а также мусульманской, буддийской), следует дать такой ответ:, это была империя Вечного Неба. Монголы сражались и победили киданей, исповедующих буддизм, кереитов и найманов, приверженцев несторианства, мусульман и христиан всех толков и направлений. Был ли у них стимул обратиться в религию одного из покоренных ими народов, если Вечное Небо повелевало им править всей землей?

Иногда исследователи, занимаясь интеллектуальными играми, сравнивают фигуры пророка Мухаммада и Чингис-хана как основателей мировых империй. Разумеется, сравнение не в пользу Чингисхана. Я не понимаю, почему очередная мировая религия, культивирующая комплекс неполноценности перед Создателем и рабскую покорность перед ним и признающая полную непогрешимость жреческого сословия, лучше, чем принцип свободы вероисповедания, провозглашенный Чингис-ханом. И в чем благо мировой религии, насаждаемой огнем и мечом и объявляющей все, кроме себя, инакомыслием? Почему бы тогда не сравнить Чингис-хана с Александром Македонским, который также не был озабочен созданием мировой религиозной общины. А. М. Хазанов пишет: «Арабы положили начало новой цивилизации. Монголы не сделали и не могли сделать этого, хотя они много способствовали культурным и другим связям между различными цивилизациями. Монгольский пример лишь подтверждает то, что кочевое общество не способно создать новую цивилизацию или мировую религию. Примечательно, как мало по сравнению с арабами монгольские завоевания изменили религиозную картину мира, значительно меньше, чем его политическую и этническую карты. Лишь на короткое время монголы соединили различные, уже существовавшие цивилизации в Pax Mongolica»[35].