Помоги проекту - поделись книгой:
Юрий оторвался от размышлений, взглянул на татар, посмотрел со стороны в сторону. Те отпрянули от каравана, держались на почтительном расстоянии, видимо, картечные гранаты пришлись им не по вкусу. И мысленно принял решение — уже отлитые «единороги» немедленно ставить на лафеты. И пусть их всего пять — но без артиллерии воевать не стоит, недаром кто-то ее «богом войны» назвал.
«Парочку «единорогов» нужно отлить калибром побольше, полупудовые. Хотя это и затребует максимального напряжения от хилой оружейной промышленности. Но делать нечего — без таких орудий можно только отгонять татарские орды, держать их на расстоянии, но нанести им значимый ущерб может только артиллерия.
А вот тут у меня сплошные проблемы!
Нет, орудия изготовить можно, даже пару десятков, хотя обойдется в приличную копеечку. С ядрами и картечью проблем нет — благодаря «литейкам» чугун весь в дело идет, его хватает. Загвоздка вся в порохе — взять его просто неоткуда, а местное производство немощное — несколько пудов проблемы в принципе не решают. Лет десять еще нужно, чтобы собственной селитры достаточно было на все замыслы. Вот тогда нормально воевать можно будет, давя противника огнем!
Огнем…
Огонь, прах подери!»
Юрий вырвался из размышлений, сердце отчаянно забилось в груди. Неожиданно он понял, почему татары резво отхлынули далеко в стороны. И осознал, что все зависло буквально на волоске от смерти. Вглядевшись вдаль, он увидел несколько слабых дымков.
— Остановить движение! Лошадей стреножить! Стрельцы, слушай мою команду! Выходим за обозы на тридцать саженей! Отмеряем полосу в двадцать и поджигаем траву! Тот край, что идет к повозкам тушим, затаптываем сразу. Татары на нас пал двинули!
Все изменилось в мгновении ока — стрельцы отошли от дремоты — все же поход под жаркими солнечными лучами то еще удовольствие, и размякшие на повозках люди поневоле засыпают.
Но теперь все люди забегали как наскипидаренные — дымки на горизонте становились выше и гуще, потихоньку сливаясь в серую пелену. Юрий продолжил громко отдавать команды, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, уверенно и твердо.
— Лошадей крепко стреножить. Из баклаг намочить тряпки, обмотать лица — будет легче дышать через дым! Пускаем встречный пал — и огонь до нас не дойдет! Все обойдется!
Юрий посмотрел на тонкую багровую полоску и облегченно вздохнул. Жаль, нет лопат, а то бы еще земли нарыли, но и так сойдет. Хотя какое-то количество народа и лошадей задохнется.
«Вот шельмы, моим способом меня и ошарашили. Ладно, нас целиком и полностью истребить — такое желание разумно и понятно! Но ведь и всех своих невольников не пожалели, решив отбить караван. Видимо, на повозках что-то очень ценное!»
Интерлюдия 2
Чигирин
4 сентября 1677 года
Новая война накатилась на украинские земли кипящим мутным валом. Турецкая армия Ибрагима-паши, имевшего зловещее прозвище «Шайтана» в конце июля подошла к Чигирину — гетманской столице Правобережья.
Внушительная сила из пятнадцати тысяч янычар и другой турецкой пехоты, вдвое большее число зависимых от Порты валахов, молдаван и сербов, и 45 мощных осадных пушек (по одной на каждую тысячу человек) — способных сокрушить любые стены. Крайне серьезное войско, способное разгромить вставших на его пути московитов.
Крымский хан повел к Чигирину двадцать тысяч татар и ногайцев. Вообще-то в поход вышло вдвое больше, но вторая половина орды отправилась заниматься привычным, крайне увлекательным для степняков делом — грабежом русских окраин.
Турки 3 августа подошли к Чигирину который обороняли девять тысяч русских и казаков под командованием генерала Трауэрнихта — иноземца на царской службе. В крепости не хватало пороха, большая часть пушек имела совершенно расстрелянные стволы, но ведь любая цитадель сильна не стенами, а людьми, которые их защищают. Солдаты двух «выборных» полков были полны решимости драться.
Столь же непримиримо к вековым врагам были настроены малороссийские казаки, составлявшие большую часть гарнизона. Даже «универсалы» назначенного турками гетмана Юрия Хмельницкого, никчемного сына великого Богдана, не поколебали их желания сражаться с османами не на жизнь, а насмерть, до последнего вздоха.
В ночь на шестое число турки подвели траншеи к городу и поставили шанцы в полсотни саженей от крепостного вала, установили осадные орудия и начали бомбардировку, которую не прекращали три недели. Несколько раз предпринимали попытки штурма, однако гарнизон не только отбивал бешеные атаки янычар, но сам устраивал неоднократные вылазки, нанося врагу значительный ущерб.
Осознав, что на чигиринские стены так просто не взобраться, турки под руководством иноземных инженеров начали вести подкопы. Защитники нашли контрмеры — сами подводили под турецкие подземные галереи мины, и взрывали их, сводя на нет все усилия осаждающих.
Однако 17 августа удача вначале улыбнулась врагу. Османы взорвали мощный пороховой заряд под стеной Нижнего города, обрушив в ров восемь саженей. Воодушевившись видом долгожданного пролома, янычары ринулись на приступ, который был отбит с невероятными усилиями силами последнего резерва — дюжиной стрелецких рот.
И в этот же день один из раненых стрельцов сообщил, что ему было видение во сне — «в иноческом платье стар человек, наподобие чудотворцу Сергию». Сей явившийся во сне старец объявил, чтоб держались все служивые в осаде крепко и помощь уже близка.
Это было знамение!
Трауэрнихт, даром что иноземец, но православные души знал хорошо — тут же приказал провести торжественный молебен, а священники окропили крепостные стены святой водой. И действительно — через три дня прибыло долгожданное подкрепление — с развернутыми знаменами, под барабанный бой, в город вошли восемь сотен белгородских и севских драгун подполковника Фадея Тумашева, такое же число сердюков (наемных казаков) Дмитрия Жеребиловского и пятьсот казаков Лубенского полка.
Подошедший отряд сумел тайно переправиться через Днепр, и через лес пройдя маршем, при полном попустительстве татарских дозоров, которые куда-то исчезли, вошел в Чигирин.
Лишь потом стало известно, что крымчаки были ошарашены горестным известием, что стрельцы и казаки князя Юрия Галицкого прошлись по их кочевьям, сея смерть и разорение. Причем, сами напали на возвращавшуюся из набега пятитысячную орду, растрепав ее с помощью каких-то чудесных дальнобойных ружей, и не менее удивительных ядер, что взрывались в воздухе, сея кругом смерть.
Удачлив «ляшский князек», явный баловень судьбы. Полностью отбил крымский полон с обозами, в которых везли награбленное на русских окраинах добро. И при этом нанес еще одно страшное поражение подоспевшему трехтысячному татарскому отряду, ухитрившись каким-то образом перебить большинство крымчаков во главе с калги-султаном, что командовал всем крымским воинством.
Эта новость чрезвычайно обрадовала князя Григория Григорьевича Ромодановского. Еще бы — из-за нерадивости татары захватили большую часть казны его войска с шестью десятками бочонков серебра. А в каждом из них почти по три пуда новых отчеканенных в Москве копеек, суммой в тысячу полновесных рублей по ровному счету.
Князь немедленно отписал «ляшскому князьку» приказ незамедлительно с охраной отправить всю серебряную казну, все новые пушки с взрывными снарядами какие только есть, и тысячу дальнобойных ружей с полагающимися пулями. А также, не мешкая ни дня, отправить обоз с отбитым у татар имуществом и весь полон в пределы Слобожанщины, дабы вернуть людишек помещикам.
И сразу забыл о своем послании, не сомневаясь, что выдранный на дыбе князек, уличенный в самозванстве, как ему донес дьяк Малороссийского приказа, выполнит его приказание со всем тщанием, дабы снова под спрос не попасть в нерадении царской службы.
Русское войско собралось изрядное — свыше сорока трех тысяч человек, из них копейшиков, рейтар и драгун до 18 тысяч, солдат из полков «нового строя» почти 12 тысяч, стрельцов без малого две тысячи, почти 8 тысяч черкас слободских полков. Остальные пушкари, две сотни донцов и прочие малочисленные команды. Вскоре подошел и гетман Иван Самойлович, приведя с собою почти двадцать тысяч малороссийских казаков — с такой силой можно было сокрушить армию Ибрагима-паши.
На четвертой недели объединенное русское войско подошло к Днепру и стало переходить его у Бужинской переправы, что в двадцати верстах от Чигирина. Турки попытались скинуть с плацдарма переправившиеся полки, но вскоре в полном расстройстве отошли. При этом в торопливой спешке, сняв осаду с Чигирина. И в панике устремились через степь обратно к Очакову, бросив лагерь со всеми припасами, ядрами и пороховым запасом, и большую часть осадного парка.
За день до этого ушла вся орда крымского хана Селим-Гирея, торопясь на юг и нахлестывая коней. По степи Дешт-и-Кипчак пронеслось ошеломляющее известие, что галичане со своим князем взяли штурмом Перекоп и ворвались всей силой в Крым.
А там якобы уже испепелили до головней ханскую столицу Бахчисарай, разорили все крупные города и освободили десятки тысяч невольников, томящихся в рабстве.
Известие это потрясло и русские войска до глубины души, вызвав повсеместное ликование!
Григорий Григорьевич только морщился, слушая пересуды воевод и ратников об удачливости «ляшского князька», о том чудесном оружии, что делают в его княжестве. Благо несколько фузей с коническими, похожими на наперсток пулями, имелось у запорожских казаков.
Князь Ромодановский приказал отливать пули повсеместно, но тут выяснилась удивительная вещь. Требовалось сделать многие тысячи пулелеек, причем до двух дюжины разных размеров, ибо в русском войске царила поражающее разнообразие пищалей, мушкетов, фузей. И кузнецы отступили в беспомощности, не зная, сколько их нужно делать, каких пищалей или мушкетов больше всего в полках.
Ворох проблем, связанный с этим делом, сильно озадачил князя. И сейчас, расхаживая по комнате самого лучшего дома, он размышлял, что можно предпринять для производства «галичанок» — а так уже прозвали русские и казаки эти пули.
Конечно, можно было бы спросить о том у самозванца, которого от дыбы спасали пока удачливые походы на татарские кочевья, слухи о которых и множились, и ширились, причем число убитых татар давно превысило все разумные пределы. А об огромных богатствах, якобы вывезенных в Галич, не говорили только люди без капельки зависти в душе, а таковых в своей жизни старый князь практически не встречал.
— Князь Григорий Григорьевич, я прибыл из Галича!
В комнату шагнул сын боярский Никита Никишев, что числился поручиком, или по старому полусотским, у севских драгун. В запыленном кафтане и сапогах, с посеревшим лицом от быстрой и долгой скачки по бесконечным степным шляхам.
— Обоз с ружьями и серебром зачем оставил?! Мне деньги нужны — жалование платить надо!
— Не отдал князь Юрий Львович ни серебра, ни ружей с пушками, княже. Прости, не выполнил я твой приказ, не в моих силах то было. И так от стыда и срама, не знал, куда глаза деть.
— Тебя самозванец хулить осмелился?!
Григорий Григорьевич вскочил с кресла, куда только что уселся. Князь отличался горячим нравом, был тяжел на руку, постоянно местничал с другими боярами — только в Москве ратными заслугами не похвалишься, там в почете родовитость. Потомок Стародубских князей оной не отличался, многие бояре шипели ему в спину, попрекая «худородностью» — причем как раз те, кто успехов на бранном поле не добился.
— Он меня не хулил, княже! Как получил твое послание, прочитал и лицом князь Юрий Львович почернел. Грамоту твою владыке Фотию при мне показал, дал ему прочитать. Потом негромко сказал, что путь мне из Галича «чист», и вышел из комнаты. А вот владыка меня срамить принялся, дал грамоты старинные с золотыми печатями прочитать. А затем тебе собственноручно отписал послание, вот оно, княже!
— Дай сюда!
Григорий Григорьевич взял в руки протянутый свиток, сломал печать, размотав витой шнурок, развернул бумагу и принялся читать…
Глава 8
— Нет, в степь я больше не ходок! Хватит с меня пережитого ужаса! До сих пор кошмары сняться!
Юрий посмотрел в окно, по стеклу ползли капли дождя. Осень пришла слякотная, о таком бы дожде стоило мечтать в тот страшный день, когда и он, и его стрельцы, и сотни несчастных невольников, могли, если не сгореть в пламени, но неизбежно угореть и задохнуться в дыму.
В отчаянии, понимая, что теперь общая погибель практически неизбежна — степной пожар страшная штука — он от безнадежности отдал приказ выпустить по татарам оставшиеся гранаты. Это была мгновенная вспышка ярости, не хотелось подыхать зажаренной курицей, лучше уж солдатской смертью, где есть последняя крошка горького счастья — постараться убить врага отчаянным предсмертным усилием.
Оба единорога вкатили на небольшой пригорок, чтобы стволы хоть немного больше задрались вверх, чтобы достать неприятеля на двух верстах, и открыли огонь. Расчеты трудились как черти в аду, наспех баня ствол и досылая картуз за картузом. Юрий изощренно матерился, поминая все на свете и проклиная страшными ругательствами мир. Невольники и стрельцы молились — наверное, никогда небеса не слышали в этом месте столь искреннюю молитву с жутким набором ругани.
Однако неожиданно ветер совершенно переменился, и теперь страшный огонь пошел на татар, гоня на них клубы дыма. Роли мгновенно поменялись — сотни всадников бросились вскачь, и вот тут на них и упали гранаты, неся смерть, а заодно вызвав новые очаги пожара. В общем, для степняков начался долгий ужас, впрочем, как и для русских.
Трудно было понять, что происходит вокруг, все заволокло дымом — животные бесились, люди задыхались, крики и мольбы раздавались со всех сторон. Но были и те, кто сохранял спокойствие — несколько запорожцев даже задымили люльками, будто смога было мало вокруг. Юрий тоже закурил сигару, но тут же ее выплюнул и закашлялся, прижав к губам мокрую повязку, как и многие из людей.
Безумие продолжалось несколько часов, потом пришлось ждать всю ночь, и лишь перед рассветом тронулись в путь по еще дымившейся степи. Через несколько верст неспешного марша подошли к длинному оврагу, дорога проходила чуть выше его начала.
Такого ужаса Юрий еще никогда не видел — по всей длине этого природного «шрама» лежали грудами сотни трупов — лошадей и крымчаков. Видимо, обезумевшие от страха кони, пытаясь спастись, выбрали не ту дорогу и посыпались с отвесных склонов. А потом овраг заволокло дымом — и все живое превратилось в мертвую плоть.
И безвинные лошади, и вполне виновные поджигатели, что погибли от своего рукотворного творения, которым они хотели погубить своих врагов, но сами стали жертвами.
Жуткий запах горелого мяса сопровождал их несколько верст — Юрий воспаленным сознанием понимал, что начинает сходить с ума. Но были и живые, каким то чудом в огне и дыму выжило полдесятка ногайцев, дрожащих, с выпученными красными глазами.
Убивать их Галицкий казакам не дал — поминая пожар всяческими нехорошими словами, он превратился в оракула. Брызгая слюной, Юрий грозно пообещал трясущимся в ужасе степнякам, что в адском пламени сгорит Бахчисарай, Перекоп и Гезлев, и всему ханству будет скорый кирдык, окончательный и бесповоротный. И еще что-то запредельно ужасное кричал, доведя людей до экстаза. А потом отпустил смертельно бледных ногайцев, уже лязгавших зубами от безумного страха, и даже приказал им дать коней, чтобы убрались поскорее.
Потом был целый день марша по сгоревшей степи — пелена черной пыли и гари тянулась длинной полосой за повозками. И дойдя до первой речки увидели за ней зелено-желтое степное покрывало, манящее своим спокойствием. Переправившись через «Волчанку», на которой отдохнули и вдоволь напились воды, вскоре были встречены казачьими разъездами, и спустя несколько дней оказались в Галиче.
Отбитый у татар обоз ошеломил найденными на повозках богатствами — серебряных московских копеек оказалось шестьдесят бочонков. Можно было бы обрадоваться свалившемуся счастью, но Юрий загрустил — в дополнение к серебру шли два ободранных подьячих, которые сообщили, что деньги эти отправлены из Москвы и предназначались для уплаты жалования войскам князя Ромодановского.
Прикарманить их дело несложное, а подьячих просто зарезать — но такая мысль Юрию просто не пришла в голову. Слишком огромной оказалась сумма, чтобы принести счастье. Хотел отправить бочонки Ромодановскому, но тут приехал посыльный от князя, вручив ему оскорбительное по словам и сути послание, в котором князь требовал возвращения не только серебра, но и всей добычи с освобожденными невольниками.
Удержав гнев, Галицкий ответил, что серебро будет возвращено лично князю, а посыльному посоветовал отправиться обратно, дабы не доводить до греха хозяина. Впрочем, вспышку унял владыко Фотий, с которым у Юрия сложились вполне доверительные отношения. Он и поучил посланника «вежеству», а потом собственноручно отписал князю Ромодановскому, что подобные послания оскорбляют в первую очередь его самого, ибо гордыня есть один из смертных грехов, который отмолить очень трудно…
— Государь, вот первая тысяча гривен твоего Княжества, — лицо подьячего Осипа Хохлова светилось от нескрываемой радости. Еще бы — так заниматься любимым делом, с упоением, не зная сна и отдыха, могут только фанатики… или фальшивомонетчики. С последними боролись всегда — в его мире сажали надолго, в этом плавили их «денежное творение» в ковшике и торжественно, посреди площади и скопления людей на оной, вливали расплавленную массу через отпиленный коровий рог прямо в глотку.
Может быть, и слишком жестокое наказание, но необходимое — иначе жадный народец от преступных деяний не отучить!
Юрия озаботило не на шутку огромное число всевозможных денег, которыми расплачивались в его владениях. Самыми ходовыми были московские копейки, среди которых попадалось множество фальшивок. Еще бы их не подделывать — на Москве их готовили из серебряной проволоки. Рубили кусочками и плющили чеканом — примитивная технология. И качество соответственное из-за этого — вытянутые чешуйки, с плохим оттиском, весом меньше полграмма, тонкие.
Монет большого номинала, рублей и полтин вообще не чеканили — в ходу были иоахимсталеры, что чеканили цезарцы. Хороший оттиск, серебро на девять частей из десяти, увесистые — примерно грамм тридцать. В Москве они были в ходу и назывались ефимками. Однако в обороте с надчеканом — ставили клеймо с Георгием Победоносцем, да год сверху. Такие монеты назывались «ефимком с признаком». И стоил он 64 копейки. Рубили ефимок и на части, две или четыре — получались полтины и полуполтины. Впрочем, все эти надчеканенные монеты ходили исключительно в Малороссии, их обращение в Москве запрещено.
Потому, что любой иностранец обязан был эти монеты сдавать исключительно в казну, и получал взамен пятьдесят копеек. А из талера потом чеканили 64 копейки — сплошная выгода для государства. Нарушителей запрета, покупателя, и продавца, что принимал ефимок, ожидали крупные неприятности, о сути которых Юрий догадывался — довелось ему повисеть на дыбе и познать все «прелести» кнута на собственной спине.
Ефимков же ходило такое множество, и по весу, и по пробе — ведь их чеканили в европейских странах по-разному — что Юрий диву давался, слушая рассказы Хохлова, что знал о деньгах не меньше старого еврея-менялы. Так талеры из города Любека он называл «любскими ефимками», шведские, где король чеканился с непокрытой головой, именовал «плешивцами». Датские талеры, где отчеканенный король стоял во весь рост, но одна его нога прикрывалась щитом — «единоногами». Названий было уйма, Юрий не представлял, как можно все их запомнить, и точно знать, сколько в каждой монете чистого серебра — да тут впору свихнуться.
В изобилии ходило множество турецких монет акче, похожих на копейку. Хохлов называл их «худыми» из-за низкой пробы серебра. А вот арабские дирхемы ценил, но их не такое превеликое число.
И вся эта прорва монет ходила по рукам жителей, которые каким-то методом «самотыка» устанавливали «плавающий курс», совершенно непонятный, но как-то устраивающий жителей. И при этом торговля весьма процветала, люди продавали и покупали, расплачиваясь копейками, акче, грошами, ефимками, талерами и хрен знает еще чем. Одно можно сказать твердо — исключительно серебром, пусть и разной пробы. Медные деньги в этих местах не пользовались никаким спросом, их просто не принимали для оплаты, даже московские деньгу и полушку.
Тщательно все обдумав и найдя знающих специалистов, Юрий еще в прошлом году решил упорядочить финансы, прекрасно понимая, что чеканка собственных денег будет всегда прибыльна…
Глава 9
— Неплохо получилось, совсем даже хорошо!
Юрий крутил в своих пальцах блестящую монету, в точности соответствующую наиболее ходовому в европейских странах иоахимсталеру, самому «тяжелому» из всех подобных монет. Большая вышла монета, вес примерно с унцию, чеканка четкая, ребристый гурт, дабы не сделали «обрезания» — в ходу были здесь подобные операции. Без боли на копейки или акче смотреть нельзя — монетки не круглые, а овальные.
На аверсе его профиль в королевской короне — вполне узнаваемый, даже воображение напрягать не нужно. И затейливая надпись на латыни, как на печати короля Даниила — «rex Galiciae et Lodomeriae». Реверс украшен галицийским гербом — негодующе топорщил лапы, чем-то недовольный коронованный лев. По бокам от него выбито по паре цифр, что складывались в лето 1676. Именно эту дату прошлого года, Юрий выбрал точкой отсчета своего «княжения» — и на то у него имелись веские причины.
Надпись по кругу шла уже затейливой кириллицей, вполне читаемая — «добрага серебра три четверти веса». Ниже большими буквами выбит номинал — «ГРИВНА». И отнюдь не в память несуществующей «незалежной» — долгое время рубль в Московском царстве называли гривной, как ему пояснил Хохлов. Название денежной единицы одобрил и присланный киевским митрополитом владыка Фотий, сказав, что гривна еще святым князем Владимиром принята и по всей Руси ходила средством платежей, хотя была не монетой, а прутком серебра.
На второй монете, меньшего размера и легче в весе вчетверо, чеканка аналогичная, только номинал чуть иной, дополненный коротким словом «ГРИВНА КУН». Так якобы издревле называли четвертую часть гривны согласно традиции, о которой сам Юрий сном-духом не ведал.
А вот еще две монетки — «алтын» и «копейка» — были маленькими, но последняя чуть больше московской «однофамилицы». Вот только их чеканка четкая, и вместо королевского профиля выбит номинал. И надпись кириллицей чуточку иная — «чистага серебра половина веса». Более всего они своими размерами и весом напоминали Галицкому однажды виденные монеты еще царской России в 5 и 15 копеек, такие же тонкие и маленькие, да и 500-я проба серебра полностью соответствовала.
Для изготовления монет Юрий всю зиму изготавливал волочильный и чеканный станки, задействовав все технологические возможности — рубить на монетки серебряную проволоку он не собирался, сделав упор именно на качественные штампы и оборудование. Благо имел о последнем представление, сталкивался в
Сырья для производства хватало, пусть и не в таких размерах, на которые он рассчитывал. Нет, руду плавить не пришлось, ибо на Донбассе серебра с золотом нигде не встретишь, ни в россыпях, ни в подземных шахтах. В 21-м веке только разговоры ходили, что есть эти драгоценные металлы, но лежат глубоко втуне, убыточна будет их добыча, или, в лучшем случае, только расходы окупит, и прибыли не принесет.
Небольшая подвальная комнатка на Монетном Дворе была буквально забита награбленной татарами добычей, которая затем у степняков «экспроприирована» в ходе рейдов на их кочевья и перехватов караванов, что шли из разоренных окраин московского царства.
Чего только не было в «закромах»?!
С избытком хватало самой разнообразной серебряной посуды — блюда, тарелки, ложки, кубки и даже большие тазики. Все сильно помятое, изломанное. Лучшие образцы, украшенные порой очень затейливой чеканкой, Галицкий приказал использовать в качестве парадного набора посуды в Княжьем дворце — не с глиняной или деревянной посуды гостей кормить прикажите, то полный сором выйдет, то есть срам и стыд, как тут говорят. А еще медные вилки и ложки подать — то вообще позорище, как для хозяина с княжеским титулом, так и для знатного гостя.
Ворохи искореженного белого металла из ободранных татарами иконных окладов — подобное кощунство в церквях степняки совершали мимоходом во всех своих грабительских набегах. Восстановить большую часть было чрезвычайно затруднительно, хотя удалось украсить иконы новыми окладами и убранство в строящихся церквях.
Много серебра отобрали в собственно татарских кочевьях — у казаков был «собачий нюх» на «захоронки». Крепко пытали ногайцев, что мужчин, что женщин, страшно, изобретательно и жестоко, как всегда делали сами степняки в своих набегах. Так что всевозможные бляхи, украшения, прутки, слитки и прочее, шли в общий «котел», из которого добычу потом «дуванили». Понятно, что у стрельцов «выхлоп» был больше, так как и участвовали они внушительными силами, да и самому князю полагалась весьма приличная часть военной добычи. И при этом все княжьи люди дополнительно облагались двумя десятинами — в пользу церкви и государства.
А вот монет шло на переплавку ничтожная часть, и то совершенно порченных. Практически вся добыча укладывалась в мешочки — копейки к копейкам, акче к акче, талеры к талерам. Последних было множество — в Крымском ханстве за продажу рабов принимали любые деньги, лишь бы ходовыми были и в расчетах использовались.
И не важно, отчеканена на них арабская вязь или христианские символы — деньги интернациональны по своей сути. И за ними всегда протяженный кровавый след тянется, ибо ограбить соседа гораздо легче, чем надрывно работать, накапливая крохи драгоценного металла. Так что правильно сказано — люди гибнут за металл.
Годного на чеканку монет оказалось более сотни пудов, почти две тонны. А ведь у татар удалось отбить малую долю добычи за два лета. Потому можно представить, насколько были выгодны для Крымского ханства ежегодные набеги на северных соседей. И какую невероятную прибыль они приносили «людоловам». При этом следует учитывать, что золото и серебро в Московском царстве являлось привозным, полученным за торговлю — собственной добычи еще не шло.
А вот золотой лом даже небольшого сундучка не занял. Пригодную посуду и украшения Юрий забрал во дворец, а оставшийся желтый металл едва на два пуда потянул. Да и золотых монет немного, хотя разнообразием не уступали серебру — дукаты и экю, дублоны и флорины, луидоры и совсем загадочные безанты и цехины.
Так что было принято решение отчеканить тысячу золотых, по примеру везде используемых дукатов. Их почти никто не подделывал — тонкая монетка легко надкусывалась зубами, оставляя характерный след. Золото очень высокой пробы — мягкий металл, а на дукаты шло, как с трудом подсчитал Юрий в приводимых ему Хохловым расчетах, примерно 980-990-я проба, почти чистейшая.
Вот только с чеканкой опытной партии пришлось серьезно повозиться — отлить металл, провальцевать в пластины, сделать штампы — особенно тщательно аверс с его профилем. Дукат монетка маленькая, с «новую» 1 гривну, что была принята на «незалежной». Зато теперь, держа в руках «червонец» — а так называли в Москве любые золотые монеты, Юрий испытал самую настоящую гордость — очень мало в этом мире тех, кто может иметь собственные монеты, украшенные своей персоной.
— Государь, — дверь в подземелье отворилась, и вошел подьячий. Поклонился в пояс, коснувшись рукой каменного пола.
— Боярин Зерно просит вас выйти, зело важные известия он имеет, говорит, очень спешное дело.
— Продолжай, Осип, дело важное свершаешь, — произнес Юрий, похвалив Хохлова — знающих специалистов он высоко ценил. Поднялся по лестнице, прошел коридором и вышел на крыльцо, охраняемое стражником. В здание Монетного Двора никто не допускался — Юрий считал его «режимным объектом», а потому держал тут бдительную охрану, а по строгим правилам никто, кроме него, не имел права входа.
Запрыгнув в седло подведенной кобылы, через четверть часа Юрий оказался у себя во дворце, где его встретил чрезвычайно взволнованный Смалец и огорошил с хода известием, которого Галицкий сейчас никак не ожидал.
Поделиться книгой: