-Всю седьмицу я свободен, как ветер!

Имрир не знал, радоваться ему или огорчаться. Бодрость Матэ развеивала печальные думы, но от громогласности болела голова. Он молча влез на рыжего.

- В сумках еда и болты к самострелу.

- Спасибо.

- В городе жарковато.

- Ну и что?

- А хочу перемен.

- А Хозяйка?..

- Она меня послала!

- Боится...

- За тебя, дурья ты башка. Радоваться должен.

Но Имрир не чувствовал радости.

- Что-то не то с тобой.

Имрир попытался вскинуть голову. Она болела, и резало глаза. Он почти не видел дороги. Конь трусил мелкой рысью, и она неприятно отзывалась в голове.

- Что-то ты совсем раскис, парень.

Матэ поддержал его сильной рукой.

Имрир понял, что если бы не это, он очутился бы в пыли под копытами.

- Ездить верхом не умеешь? Солнцем голову напекло? Или захворал?

- Не... знаю.

Имрир не представлял, что так может ослабеть голос. Почти до шепота. И он сам.

- А тут, как на грех, поле...

Имрир проглядел, как Матэ стаскивал его с седла, и только вода, льющаяся из долбленки на голову, слегка привела его в чувство.

- Я... не знаю...

Мысли путались, из памяти проваливались целые куски, и он уже не знал, куда едет и зачем. Он вцепился в руку Матэ и тяжело, с хрипом, дышал. Матэ стащил с молодого мечника кольчугу, растянул завязки рубахи и вылил за пазуху уйму воды.

- Горе ты мое... у тебя лицо серое.

- Серое? - тускло переспросил Имрир. Пришла странная картина: его держат двое с гербом Башни на рубахах, а третий. закутанный в балахон, надрезает ножом руку и втирает в нее пепел. Имрир, маленький мальчик, пробует орать во весь голос и вырывается, а потом всю ночь в холодном поту мечется по постели и стонет так, что пугается сам, до обморока. Эти стоны, взрослые, страшные, похожи на скрип снега в морозную ночь, а по коже тонко вьется серебристый узор. Так проходит... сколько? А потом монах опять втирает в надрез на коже пепел. Но больше ничего не происходит, только долго и нудно болит рука.

Все это было уже. Как давно?

Там огонь светильника резал глаза, и сквозняк раскачивал гобелены.

- Матэ! Не бросай меня!.. Нет, уйди! Это же морна!

В Хатане звонили в колокола. День сменял ночь, и звонари валились с ног от усталости, но все продолжался этот тяжелый, беспрерывный звон.

В столице закрыли ворота и барки на реке спустили яркие паруса.

В Хатан пришло поветрие.

Тяжелый шелк стяга над Ратушей обессилено обвис, блики солнца скользили по серому полотнищу. Взмывали, заслоняя солнце, испуганные голуби и снова тяжело осыпались в пыль. Забившись в узкую тень, вывалив, как флаги, розовые языки, тяжело дышали от жары бездомные псы. Прошла, позвякивая крюками, похоронная команда. Над далеким кварталом взметнулось дымно-оранжевое пламя.

Несмотря на жару, окна во втором ярусе Ратуши - окна со свинцовыми переплетами и мелкими стеклами - были захлопнуты наглухо. В трещинах старого стекла золотом сияло солнце. Проникая сквозь пыль, ложилось бледными квадратами на плиты, на стол, заваленный книгами и свитками. Тут же стояли блюда с остатками еды, тлела сальная свеча. Стулья были в беспорядке сдвинуты и частью опрокинуты, словно из залы совершалось поспешное бегство. По углям в очаге, занимающем торцовую стену, пробегали искры. Воздух был спертый, душный. Со стен усмехались крылатые люди в синих, белых и ярко-алых одеждах. Трое живых людей рядом с ними казались совсем маленькими.

- Хель, ты должна уехать.

Она упрямо помотала головой.

- Хель, скоро может быть уже поздно. Может, поздно уже сейчас.

- Я не для того закрывала город, чтобы нарушать собственные приказы.

Лонк, когда-то прислужник ее отца, а теперь хатанский бургомистр, ожесточенно поскреб рыжую бороду:

- Упрямая дурочка. Думаешь, мы не справимся?

Хозяйка отвернулась к окну.

- Хотела бы я знать... - пробормотала она, упираясь лбом в стекло. Хотела бы я знать, откуда пошла зараза.

- Завезли купцы, - хмыкнул Саент. - Предосенний торг...

Она задумчиво посмотрела на старого друга. Неужели наместничество в болотном Бивресте так затемняет разум? И все же среди всего лохого - хорошо, что он приехал. Саент - человек надежный.

- Объяснение для дураков. Я говорила с соглядатаями. Купцы приехали седьмицу тому, все здоровые.

- Подъезжали еще...

- Здоровее нас с вами.

(Собеседники Хели были, скромно сказать, не маленькие.) Лонк хмыкнул.

- А ведь ты права, Хозяйка, - помрачнел Саент. - Я расспрашивал тоже.

Он хлопнул тяжелой ладонью по столу. Над фолиантами взвилось облачко пыли.

- Поветрие началось в казармах.

- Надо проверить девиц из Веселой Слободы.

- Надо вызвать войска из пригородов.

- Нет.

- Тогда мы скоро останемся без армии.

- Народ рвется из города. До открытого бунта пока не дошло...

- Ночью выловили троих.

- Солдаты валятся с ног.

- Укоротите стражи.

Хель села, отодвинув тяжелый стул, положила голову на скрещенные ладони.

- В городе хлеба на три дня.

- Откройте амбары. Выдавайте даром, но поровну.

- И все же, Хель, - Саент положил ей руку на плечо. - Уезжай. Двуречье не выстоит без тебя.

- Да обойдется без меня Двуречье!

Она подняла на Саента усталые карие глаза:

- Говорят, женщины заболевают реже.

- Увезем тебя силой.

- Попробуйте.

Драпировка качнулась от внезапного сквозняка. Два стражника в бахтерцах швырнули на пол комок лохмотьев - то, что было некогда человеком. Тот с усилием вскинул залитое кровью лицо.

- Кто это?!

В ответ один из стражников выставил на пол шкатулку:

- Он рассыпал в Кузнечной слободе это.

Саент оказался быстрее, подхватил шкатулку каминными щипцами и швырнул в огонь.

- Крикните сменщиков и - в баню! Ни с кем не говорить, ни до чего не дотрагиваться; одежду и латы в огонь.

- А как...

Саент зашипел так., что испуганный латник отскочил.

- Лонк, огня! - Хель тоже догадалась, в чем дело. - Прокали пол по их следу и отправь лекарок в предместье. И десяток воинов. Пусть запечатают колодцы. Кто ты?!

Человек сплюнул кровавый сгусток.

- Храмовник, - пробормотал Саент. - Слуга Щита. Так вот откуда у морны ноги растут. Что скажешь?

Служитель Предка молчал.

- Тебя будут пытать.

- Пусть.

- Ты знаешь, как остановить заразу.

- Мне все равно.

- Да-а... - протянула Хель. - Вы искусны в предохранении от болезней. Саент, воинов в Храм. Не выпускать никого.

Храмовник вдруг вскочил, метнулся к Хели и схватил ее за руки.

- Будь проклята, ведьма! Тень Щита на тебе!

Хель с усилием стряхнула его руки. На храмовника медведем воссел вернувшийся Лонк. Тот брызгал слюной, бился:

- Я сдохну, но утащу тебя с собой!! Тебя, ведьма! И тебя! Всех! Как я вас ненавижу...

Саент пнул носком сапога бездыханное тело:

- В обмороке... Раздевайся, Хозяйка. Все в огонь.

Кинул на каменный пол в середине покоя все дрова. Недовольный. прибавил, разбив о край стола. несколько стульев, швырнул в общую кучу груду бумаг, поджег от очага. И вместе с Хелью и Лонком вошел в огненное кольцо.

Храмовник от жара очнулся. стал извиваться и стонать, Саент оглушил его снова.

Хель прибила ладонями затлевшие волосы и даже не почувствовала боли. Горький дым раздирал горло и наворачивал слезы на глаза. Огонь прыгал в опасной близости от тел.

Саент сильно сжал ее руку:

- Девонька, терпи...

Хель сидела, накрывшись чистой рубашкой, у стола. Груду головешек с середины комнаты убрали, и о ней напоминали только едкий запах и черное пятно копоти да слезящиеся глаза. Несколько ожогов смазали маслом и перевязали.

- Даст Милосердная, обойдется. Тебе бы в постель, Хозяйка.

Хель дернула плечом.

- К тебе шествие.