Имрира полоснуло чувство потери.

- Нет! Хозяйка!..

- Это еще не скоро, - как напуганного ребенка, уговаривала она его. - Дня через три-четыре. Может, седьмицу.

- Хель! - сказал Мэй звенящим голосом.

Она повернулась к мужу. Она была здесь, но уже не с ним, Имриром. Он отступил в полутьму.

Кшиш мелко взвыл, царапая когтями пол. Имрир не решился успокоить его, опасаясь могучей лапы с когтями, изогнутыми, как мернейские ножи. Он как раз укладывал в очаг охапку дров и загнал в ладонь острую занозу. Тут плюснуло стекло, и в комнату посыпались оружные люди. Кто-то опрокинул рамку с гобеленом. Трое набросились на Имрира, пытаясь схватить его и увлечь за собой. Кшиш драгоценным пятнистым плащом повис у одного на плечах. Имрир обрушил на голову другого дубовый табурет. Ему казалось унизительным кричать, звать на помощь. Он не понял, когда Хель возникла рядом с ним, в развевающемся зеленом платье, с ножом в руке. Она швырнула в лицо наемнику одеяло с постели, лишая возможности видеть и размахнуться коротким мечом, и метнула нож. Меч другого Имрир парировал табуретом: тот оказался весьма кстати, тяжелый и с крепкими ножками; пана боя увлекла юношу, он сам поразился, откуда такое в простом подмастерье ювелира. Безоружная Хель отскочила к столбику кровати, на него пришелся удар, и весь ворох пыльных кистей, камки и бархата обвалился на дерущихся.

Хель звонко крикнула:

- Стража!! - и по мозаикам пола загремели тяжелые сапоги.

Имрир освободился от душных объятий ткани и глотал, глотал морозный воздух, рвущийся в разбитое окно. Потом увидел кровь на полу и Хель на коленях, скорчившуюся лицом вниз. Имрир испугался, что она ранена, кинулся поднимать. Хозяйка пробовала заслониться руками, отереть лицо рукавом. Подмастерью показалось еще, что она плачет.

- Не надо... - беспомощно сказал он.

Шрам на щеке Хели покраснел. Так бывало всегда, когда она волновалась либо злилась. Имрир всегда удивлялся, что это не портит ее. Шрам затерся за годы, и только когда что-то было не в порядке, вдруг проступал свежей багряной полосой. Имриру удалось выцедить из Дира, откуда взялся шрам - вино развязывает язык даже командиру экскорта, особенно после тяжелого дневного перехода, когда усталость начисто гонит сон, и наскучит засаленная корабельная колода... Тинтажель. Это грозное имя звучало для Имрира странно, но теперь он ненавидел и боялся его.

А Хель... он любил ее даже такой. Ее удар спас ему жизнь, хотя... любят ведь не за это. Он достаточно изучил ее в Ландейле и по дороге в Хатан, а память еще и услужливо подставляла ощущение ее хрупких плеч в ладонях, когда он поднимал ее с пола. И плевать ему было, сколько ей лет! Гобелен пропал, жаль... Имрир вздохнул. Теперь он воин-мечник ее охраны. Как круто повернулась судьба. Он, безвестный ювелир-подмастерье... Когда-то и Мэй вот так.... Он не хотел думать о Мэе. Мэй остался там, за спиной, у него Ландейл, а для Имрира дорога и великий Хатан, куда он едет со своей Хозяйкой.

Но вспять безумцев не поворотить.

Они уже согласны заплатить

любой ценой ( и жизнью бы рискнули!),

чтобы не дать порвать, чтоб сохранить

волшебную невидимую нить,

которую меж ними протянули.

Хатан Великий. Это золотые колокола в арочных переходах, кружево листвы и розовые мостовые, и черный лес колонн храма Предка. Колонны, ступени, витражные окна, могучий купол, похожий на шлем древнего воина, каскад статуй, уходящий в серое небо. Чувство древнего мира, древнего леса, давящего, неотсюдного. Этот храм был бы хорош в Кариане, где пьяно от солнца, где столько солнца, что оно бы пронизало насквозь эти сумрачные галереи , убивая в них древний ужас и затмив тусклый свет решетчатых кубических фонарей; но здесь, в срединном Хатане, храм Щита почти что так же неуместен и страшен, как в эркунских пределах, откуда вышли его жрецы. Площадь казалась тесной рядом с его громадой, и кружилась запрокинутая голова. Имрир вышел сюда случайно, следуя прихотливому переплетению улиц: Прачек, Гобеленщиков, Медников... Он постигал Хатан как могучую книгу, данную ему во владение на этот свободный день. Первый свободный за череду дней, текущую стремительным потоком от зимы к дождливой весне и сухому знойному лету. Снег сменился певучими весенними ручьями, звоном капелей, травой, пробившейся среди серых камней. Время то медлило, то гнало вскачь, и за своими многочисленными обязанностями Имрир не успевал следить за его течением. А сегодня очнулся вдруг, как сонный человек, выброшенный на островок посреди бурной реки и внезапно ощутивший под ногами твердую землю. А его все еще продолжает качать, как на волне.

Имрир потряс кошельком с монетами. Жалованье за три месяца. Кольцо щедро платит своим мечникам. Можно выпить за здоровье командиров, испробовать карианских лакомств, повеселиться с девчонками... Но сначала он зажжет огонь под Щитом. Предок - покровитель воинов и защитник. Молодому мечнику пригодится покровительство. Имрир мечтательно улыбнулся. Он помнил, как входили в город отряды, возвращающиеся из Замка-за-Рекой. Он помнил глаза Хели. Едва ли кто-то вот так же пристально наблюдал за ней, за мельчайшим жестом и мерцанием глаз. Казалось, Имрир знал про нее больше, чем она сама. Интересно, догадывается она про что-либо, этот маленький воин в легких доспехах? Усталая... Храни ее, Предок, храни... Слова сложились в строчки, строчки в длинностишия, и напряженный ритм новой песни тронул душу. Так Предок расплачивался за утраченную память. А Имрир ни о чем не жалел. Хель была с ним. Имя легкое, как одуванчиковый пух; листок, просвеченный солнцем... Какой он все-таки еще мальчишка! Ступени, стертые ногами молящихся до канавки, в которой в дождь задерживается вода. Нищий просит подаяния. Имрир нашарил в суме мелкий серебряный. Почему-то подумал, что здесь вели на поругание Гэльда, и нищих отгоняли копьями... Как цепко удерживает события людская память. Даже те, про которые немногие знали. Стало даже чуть-чуть страшно. Хотя руки не скручены за спиной, и вот он у бедра, короткий меч, которым за эти месяцы Имрир так хорошо научился владеть. Если что, справится с двумя-тремя. Откуда же эта тревога? От нависающих гранитных колонн, двери, за которой темнота? Голос, шипящий, как башенные часы:

- Здравствуй, Имрир, мой мальчик..

Маленький человек, закутанный в серый хабит, так что едва угадываются лицо и руки. Лучше отойти - вдруг у него оружие... Хотя метательным клинком все равно достанет. Знает меня. Откуда?

- Если боишься, можешь уйти.

- Я не боюсь.

Неправда, боюсь. Что ударит в спину.

- Пойдем. Не стоит маячить среди площади.

Я иду за ним. Покорно, как на заклание. Вот храм занял полнеба. Вот заслонил окоем. Я вижу уже только отдельное части. Черные подножия и розовый гранит колонн до уровня глаз. Ноги спотыкаются на истертых ступенях. Потом меня накрывает непроницаемая тьма.

Вот так же я потерял память.

Далеко впереди я вижу огонь. Он мерцает, разгорается, режет зрачки. Храмовник серой крысой шелестит справа от меня.

Он меня действительно знает?

Что ему нужно?

Я боюсь.

Хель...

Скамья поскрипывает, когда я всей тяжестью опускаюсь на нее, и меч не кажется такой уж надежной защитой.

- Ты любишь ее? Ты хочешь ее получить?

Я подымаю зачарованный взгляд, мне отчего-то кажется, что я увижу золотые глаза змеи.

- Ты помнишь Безликих Хозяев? Что ты помнишь?

Гнев разрастается во мне, выплескиваясь в слова несложенной песни. Не запомню и не спою. Жаль.

Я встал, стряхнув паутину слов. Я был так велик, что плечами задевал колонны. И человечек отступил, и вопросы шелухой орешков замерли на губах.

- Дай мне пройти.

Я не узнал своего голоса. Он трижды и четырежды загремел под капителями, искаженный эхом. Капюшон рясы откинулся, и я увидел лысый череп, глаза под тяжелыми надбровными дугами, искривленный рот. И маленький, женский, арбалет в ладони.

Она вскрикнула. Она пришла, как когда-то за Гэльдом, за мной. Все повторяется в этом мире, я видел хартии, уцелевшие в огне Сирхонского мятежа: всегда многое видит тот, кто этого хочет; кто спрашивает, если нужно, и, если нужно, думает, слушает и молчит. Она пришла за мной - должно быть, нас связала нить более прочная, чем кровное родство. Он обернулся, и у меня нашлось несколько секунд, чтобы вонзить меч ему в спину. С хрустом разошлись ребра, клинок вошел в плоть на две ладони и застрял там. Храмовник повис, как бабочка на булавке, не решившись, куда упасть. Я дернул меч, и серв повалился на меня, заливая своей кровью. Мне пришлось перевернуть его и, наступив, рвануть изо всех сил. Меч вышел. Я вытер его о рясу мертвеца. Меня тошнило. Я задержался там на время. Я никогда этого не забуду.

Болт застрял в одежде Хели. Она вырвала и отбросила ядовитое жало. Убегая, я наступил на него, поскользнулся и упал с размаху вперед с грохотом, перебудившим всех жрецов на милю в окружности. Хель дернула меня за рукав, поволокла в какой-то тесный, должно быть, тайный ход. Потом уже я тащил ее за пояс, она задыхалась.

Мы миновали несколько поворотов и очутились на пристани. Вода мягко плескалась у свай. Я сорвал цепь чьей-то лодки. Весел не было, лодку закрутило и повлекло течением, Хель, тяжело дыша, скорчилась на дне.

Я тру лоб. Я пытаюсь вспомнить, что еще говорил этот серый неприметный человек.

Город остался за излучиной.

Мимо нас проплывали заросшие зеленью берега. Солнце играло на темной воде Хатанки золотыми и оранжевыми брызгами.

- Надо выбираться, пока нас не донесло до Кены.

Я смущенно пожал плечами:

- Я плавать не умею.

- Ладно.

Хель сосредоточенно и быстро стала раздеваться. Я помог ей распутать зацепившиеся крючки. Она нырнула, мелькнув на солнце загорелой спиной с белыми треугольниками шрамов, подхватила обрывок цепи и сильными гребками поплыла наперерез течению. Я лег на дно, пробуя помогать ей, гребя руками, потом выломал банку и использовал вместо весла. Мне было ужасно стыдно.

Едва лодка очутилась на мелководье, я прыгнул, не заботясь, что вода замочила тувии и сапоги, и вытащил лодчонку на берег. Хель сидела на песке среди корней ракиты, пробуя выровнять дыхание, по ее гладкой коже сбегали капельки воды.. Я ощутил горячий толчок между ногами и, окончательно смутившись, протянул ей одежду.

Горячее солнце быстро высушило и отогрело меня, только между плеч пробегал какой-то стылый холодок, не касавшийся окружающего. Храм не шел у меня из головы. Заботы бегства слегка оттеснили воспоминание, зато теперь оно вернулось, как рысь бросается из ветвей на плечи охотнику. Что же там было-то? Что же такое там было??

Болел висок. Я потер его, а потом с удивлением взглянул на серую пыль, оставшуюся на пальцах.

- Ты получишь ее, сладкоголосый певец.

Никто до тебя не мог получить, а ты получишь...

Шелест слов отдается в голове, шепот слов, шорох слов - шорох струй на прибрежном песке. Нужно узнать, что прячут его слова! Нужно понять...

Хель беспомощно коснулась лба. Я, глупый щенок. занятый самокопанием. проглядел ее крайнюю усталость.

Краснея, я попытался преклонить колено.

- Если Торкилсенира не возражает...

Я мог бы не исхитряться. Она тяжело обвисла в моих руках. Я испугался за нее.

- Дама Хель... Хель... Тебе плохо?

- Ну вот, я тоже теперь мокрая, - Хель виновато улыбнулась. Я вытер мокрые руки о штаны. Опять я сделал что-то не так, ювелир треклятый... Как мне не хватает обходительности, да что там, простого вежества...

- Мне неловко...

Великий Предок, я мог бы донести ее на руках до Кариана. Нет, даже до границ Кандины и самого Западного моря! Что же мешает мне и не дает покоя? Серая пыль...

К чему я прикасался в Храме? Почему в Храме?.. Где угодно: в лодке, на берегу... у ракит серебряные листья... Серебряная Башня Эрнар... Я стряхнул наваждение, как осеннюю паутину. Голова Хели покачивалась у моего плеча.

Имрир поклонился, стараясь стать так, чтобы незаметно было клеймо на виске. Хель стремительно двигалась по покою, потом подошла, глядя на него в упор снизу вверх, сжимая в пальцах шкатулку листвянского бука.

- Они узнали, что убийца из моей охраны. Они требуют твоей головы.

В виске нестерпимо закололо. Имрир прижал к нему ладонь с прядью волос.

- Да, Хозяйка.

- Ты уедешь! - ее взгляд сделался сердитым. - Вот письмо к Брезану Синеярскому и деньги.

Она раскрыла шкатулку, в подставленные ладони лег свиток и просыпалась струйка золотых.

- Тебя будут искать. Сначала в Хатане. Я велю закрыть ворота и реку. Хатан велик.

Имрир учтиво поклонился.

- Ты уедешь немедленно.

- Да, Хозяйка.

Он понял, что она сейчас возьмется трясти его.

- Ты защищал меня.

- Тогда... объяви об этом. Вовсеуслышание.

Хель покраснела и вскинула голову.

- Я не хочу, чтобы тебя убили. Отравили тайком. Да у них много способов...

- Ты сама веришь в это... Хозяйка?

- Мальчик мой, - она потянулась ладонью к его щеке. Имрир отпрянул.

- Я... поеду.

Она облегченно вздохнула. Имрир подумал, что мешает ей. Мэю. И высокой политике. Зачем Верховной свары с жрецами... Покой стоит паренька-мечника. Он уедет. Он сделает все, как она просит.

- У тебя есть пол дня.

- Да, Хозяйка.

- Выходи из города пешим. Без гербов.

- Да, Хозяйка.

- Матэ будет ждать тебя с лошадьми.

Вот и все. Все кончено.

Имрир поклонился и вышел из покоя. Все поплыло перед глазами. Он ухватился за занавеску. Головокружение прошло столь же внезапно, как и началось. Что бы там ни было, он выполнит свое обещание.

- Долго же я тебя ждал!

Молодой воин приблизился, ведя в поводу двух коней, гордо неся на могучем теле доспех из черепитчатых тусклых пластин прочного харарского железа; панцирь едва не лопался на широких плечах. Серые глаза смеялись. Это был младший брат Гэльда, теперь уже взрослый. "Однако вымахал, братец!" - любил повторять Гэльд, глядя на Матэ едва не снизу вверх. Имрир вспомнил Гэльда и поморщился: как и многие простолюдины, он не любил верховного командующего. Но на Матэ эта неприязнь не распространялась. Они сталкивались в казармах и, по крайней мере, знали друг друга в лицо.

- Этот рыжий - ядовитая тварь, - ухмыльнулся Матэ. - Зато быстрее его только Гнедой Хозяйки. Она как-то сменяла его на сокола. Так прибежал. Оставил сокольничьего с носом.

Имрир почти механически кивнул.

- Я проедусь с тобой немного. Хотя бы до господы на Южном тракте.

- А как же служба?

Матэ вынул из-за пояса грамоту: