Защитник Седов

— Нет, вы представьте, — кричали они Седову. — Наш Мишка Лесков дал одиннадцать норм. А они отказались послать его на слет стахановцев. Он, говорят, числится на транспорте и должен ехать в Сталино на съезд кривоносовцев. Представляете, какие бюрократы.

— А может, вредители, — хохотнул другой. — Мало их, что ли, в нашем главке. Да, наверно, еще не всех поймали…

И они опять принялись весело ругать главк, наркоматы и того же Мишку Лескова, который вполне мог дать и двадцать норм, если бы не валял ваньку.

Седов соглашался: да-да, конечно… И с болью думал, что отделен от них, кипучих и могучих, стеной — стеклянной, звукопроницаемой и неразрушимой. Они в любой момент могут оказаться в его тревожном и грозном мире, но он в их беззаботный мир попасть уже не может…

…Прямо с вокзала они пошли в облсуд.

— Я подожду внизу, — сказала Мария Антоновна. — Вам одному будет удобнее.

Он согласился: да, удобнее.

— Но, пожалуйста, — попросила она, — подойдите сразу к окну… И кивните. Или махните рукой, если они… если их еще не…

На месте оказался только секретарь суда — пожилой бесцветный человек в косоворотке. Типичный мелкий совслуж, сто раз осмеянный Валентином Катаевым, Зоричем и Аркадием Буховым.

— По процессу райзо? — Он от удивления даже привстал. — Вас, безусловно, ввели в заблуждение. Там же спецдело!

Седов сказал, что все ему известно и тем не менее ему нужно немедля ознакомиться… Где дело?

Секретарь ответил, что не имеет права объясняться на такие темы, что надо подождать, пока придет зампред (председатель болеет). Но и тот, очевидно, откажется разговаривать…

— Нет, вас все-таки ввели в заблуждение, и вы не понимаете…

— Но где дело?

Секретарь, секунду поколебавшись, указал глазами на стенной шкаф: что это меняет?!

Седов перевел дух и подошел к окну. Он кивнул, потом помахал рукой, потом снова кивнул…

Секретарь подозрительно покосился и сказал:

— Присаживайтесь, пожалуйста. Товарищ Конюхов может задержаться. Вчера он в четвертом часу ночи ушел…

…Заместитель председателя облсуда был красивый, по-военному подтянутый человек, в зеленой сталинке, с орденом Красной Звезды.

— Вы опоздали, — сказал он, не предлагая садиться. — Дело передано к исполнению.

— Дело еще здесь, — сказал Седов (как ему показалось, твердо).

— Интересно знать, откуда у вас такие сведения?

Что делать? Выдать секретаря? Но это ужасно! Это предательство! А что же делать? Ведь его не расстреляют, в крайнем случае уволят. А тех расстреляют.

— Я мимоходом навел справки, — надо отвечать как можно беззаботнее. — И секретарь подтвердил…

— Попов! Зайдите-ка ко мне!

У секретаря собачьи глаза, и руки трясутся.

— Что, разве то дело еще не отправлено?

— Нет, — он громко проглотил слюну. — Никак нет…

Зампред изучающе посмотрел на Седова:

— Послушайте, товарищ защитник, а вам самому не кажется странным… Вот энские защитники, которые присутствовали на суде, копались во всей этой грязи и крови — они все отказались писать жалобу, — он повысил голос. — Потому что революционная совесть не позволила. А вы, даже не зная дела, вдруг примчались из Москвы. Спасать врагов народа. А?

Потом он сказал четко и раздельно, будто диктант диктовал:

— Мы, разумеется, примем меры, чтоб разобраться. Чтоб выяснить вашу по-ли-тическую физиономию. И мо-ти-вы…

— Ваше дело выяснять, — сказал Седов мерзким голосом хмелевского Каренина. — Я приехал не кого-то там спасать, а выполнять свой профессиональный долг. В соответствии с советским законом…

Он набрал полные легкие воздуху.

— Вы можете мне отказать письменно. И тогда я вынужден буду сигнализировать… (тут он назвал имя-отчество Большого прокурора), которого я известил об этом, деле.

Боже мой, какое приходится говорить: «Я вынужден буду сигнализировать…» Бр-р…

— Вот так смазывается весь воспитательный смысл суда, — с неподдельной горечью сказал зампред. — Проволочки, кассации, перекассации. — И добавил устало: — Обождите в приемной.

Дверь закрывалась неплотно, и Седов слышал обрывки телефонного разговора (видимо, зам звонил больному председателю):

— Но он жмет… Тут вроде Прокуратура Союза замешана… Законники, в бога мать… Ладно… Понятно…

…Пять толстенных, переплетенных в картон томов. Утомительный каллиграфический почерк секретарши, явно учившейся еще в старой гимназии, где чистописание (не в пример нынешней школе) преподавалось как следует.

Опытный адвокат всегда начинает чтение с конца, с приговора. Надо знать, что главное.

«Право-троцкистская шпионско-диверсионно-вредительская группа райзо». Все как полагается — свидетельские показания, признания, улики. Но все-таки очень странное дело!

Посев негодных семян? Но ведь из-за засухи неурожай был во всей области и двух соседних. Заражали скот болезнями? Но в целом крае была эпизоотия… «Гнусное покушение на стахановку полей, участницу Всесоюзного съезда колхозников-ударников Ольгу Дубяк, которую едва не искалечил бык Хмурый (к-з „Светлый путь“), временно сбесившийся от уколов ядовитых лекарств, сделанных с вредительской целью бывш. зоотехником Ростовцевым»… «Бывш. зав. райзо Осмоловский дал подкулачнику Серегину 250 руб. с подлой целью поощрения его на изъятие магнето из трактора „Фордзон“ с целью срыва посевкампании…» «Скрытовредительские методы сева…»

Седов несколько раз перелистал все пять томов. Нигде никаких указаний на экспертизу. Возможно ли? Это уже по ту сторону правосознания!

Но экспертиза была. Вот и заключение (почему-то в конверте с надписью: «Личные документы осужденных»). Странное заключение: «Затруднительно представить данные», «Можно предполагать умысел», «Вероятное умение вредителей заметать следы своих чудовищных преступлений привело к невозможности установить…» Это юридические документы!

Делать выписки не полагалось. Это считалось тяжким преступлением. Можно было только надеяться на память. О, память у него хорошая. Вот вам, пожалуйста, кусок из речи товарища Вышинского, которую он читал в «Соцзаконности». Дословно:

«Нужно просто взять себе за правило — вести себя так с любым человеком, чтоб, если этот человек окажется врагом, он не мог бы извлечь из этого знакомства что-нибудь полезное…»

Наверно, это правильно, в условиях капиталистического окружения. Но как это — с любым?

Ранним вечером к Седову в угловой кабинет на втором этаже пришел знакомый секретарь.

— Простите, — сказал Седов, чувствовавший себя виноватым перед несчастным совслужем.

— За что? — грустно спросил тот. И Седов не смог сказать: за то, что я вас выдал. И он сказал совсем другое:

— За то, что я так бесцеремонно занял чужой кабинет. Он, наверно, нужен хозяину.

— Нет, — сказал секретарь. — Он ему уже не нужен.

Седов вспомнил белые ущербины на двери кабинета: видно, табличку срывали поспешно, «с мясом».

— Я про другое… Я думаю, нехорошо, что вы держите дело так долго, — проговорил секретарь и сразу замахал руками, испугавшись, что тот неправильно его поймет. — Я не в служебном смысле… Они же ждут… смерти… Подумайте, каково им ждать. Лучше уж скорее. Я их знал всех… Маленький же город…

И он замолчал, проглотив последние слова. Безусловно, он хотел сказать: «Они хорошие люди». Седов почему-то был в этом уверен…

…На другой день состоялось новое объяснение с зампредом. Нужно было разрешение на встречу с приговоренными. И опять отказ. И опять — каренинским тоном:

— В таком случае извольте письменно, а я уж доложу…

— Что вы все именами фигурируете, — с гадливостью сказал зампред. — Я просто понять хочу. Мы ведем смертельную схватку, а вы, законники, суете нам параграфы в колеса. Что это, интеллигентщина или что-то похуже?

— Но они могут оказаться невиновными. Или не столь виновными. Я обязан из этого исходить…

Человек в зеленой сталинке серьезно и грустно, даже почти мягко посмотрел на Седова:

— Не могут, дорогой товарищ, не могут. Когда идет такая схватка. Не могут такие оказаться чистенькими. В этом логика борьбы.

Однако разрешение было дано. На троих приговоренных — Кузина, Хреновских и Осмоловского. Четвертого — Рязанцева — ему посещать не было оснований. Ведь к Седову обратились три жены. А четвертая, Рязанцева, как поговаривают в городе, сразу после приговора подхватила своих двух близнят и уехала в неизвестном направлении.

И родные Рязанцева — в частности его брат, председатель райпотребсоюза, — от него отказались. Потому что сознают, что за подлые негодяи, потерявшие человеческий облик, что за мерзавцы эти вот… которых товарищ московский защитник с таким странным упорством желает защищать.

…Рабочий поезд прибыл в К-ск в одиннадцать десять вечера. Извозчиков здесь в связи с наступлением автовека уже упразднили, такси еще не завели. Пока Седов тащился от вокзала до тюрьмы, прошло еще минут двадцать.

Над тюремными воротами горела лампа. Не прожектор, не фонарь — просто лампа, только очень сильная. Она придавала какую-то странную веселость и свежеокрашенным зеленым воротам, и дверям проходной будки, обитым блестящей клеенкой.

Седов потрогал двери — заперто. Постучал раз, потом еще раз, посильнее. Лениво щелкнула задвижка, откинулось смотровое окошко. За окошком голубая фуражка, румяная скула, маленькие глазки.

— Чего надо?

— Я защитник. Имею разрешение поговорить с арестованными.

— Какие ночью защитники! Ночью все обвиняемые.

Окошко захлопнулось. Седов должен был уйти. Но почему-то не ушел, а застучал в дверь руками и ногами, как в детстве, когда мама его однажды заперла. Но вата, обитая ледяной клеенкой, почти гасила звук.

Прорвавшись наконец в караулку, Седов немногого добился. Боец вызвал начальника. А тот сказал, что он только караульный начальник, а настоящий начальник всей тюрьмы отдыхает, и будить его нельзя, и к расстрелянным (он все время называл смертников «расстрелянными») без начальства — тоже нельзя.

Седов по привычке пригрозил им Прокуратурой и еще чем-то таким, но они только удивились. Плевали они на Прокуратуру.

Кажется, начальник тюрьмы проснулся сам. Он пришел в сапогах, галифе и сиреневой нижней сорочке с белыми полотняными пуговицами, А гимнастерка под мышкой. Он был молод, черномаз и кудряв, как цыган. И на руке у него была наколка — серп, молот и звезда.

Начальник сказал, что бумага из облсуда неправильная, что у него есть своя инструкция по линии НКВД. И там ясно сказано, кого можно допускать к смертникам, и никакие защитники там не названы. Потом он сказал Седову, что тот, наверно, не представляет себе, насколько заклятые и матерые враги народа эти вот, из райзо.

А Седов вдруг горячо возразил, что имеет новые сведения и, судя по всему, здесь может быть судебная ошибка. Неужели начальник не даст ему свидания и возьмет на себя невинную кровь? Ведь он просит о свидании, о разговоре для выяснения истины, не больше. В конце концов, человек начальник? Или кто?

Черномазый наконец натянул гимнастерку на широченные свои плечи и сердито сказал, что он человек, хотя на такой работе озвереешь к черту. Потому что товарищ защитник, наверно, не представляет себе, сколько контрреволюционных гадов развелось, и какие они мерзости творят, и как ловко двурушничают и скрываются, — не разгадаешь. Матерый шпион — на четыре разведки работал, уже комендант с ребятами его в подвал ведет… уже все, крышка, а он кричит: «Да здравствует ВКП! Да здравствует Сталин!» Еще кого-то, гад, надеется обмануть!

И он, начальник, за восемь месяцев, что тут работает, совершенно нервы себе истрепал. Вот перед МЮДом он тут вырвался, провел вечерок на автобазе, у своих ребят, так, верите, комса смеется, говорят: все, Лешка, уже седой стал, можешь вступать в общество старых политкаторжан.

Потом он вдруг деловито спросил, почему с тремя свидание, ведь смертников по этому делу четверо. Седов объяснил.

— Не годится, — сказал черномазый. — А вдруг и четвертый тоже… свой… Какая же моя будет совесть, если я не проведу? Как считаете?

И вдруг Седов испугался. Уж слишком простодушен был этот парень для такой должности, для этой фразы «ребята в подвал ведут». Безусловно, притворяется, поймать хочет. И не зря, не зря в облсуде так легко дали разрешение. Конечно, позвонили этому, чтоб накрыл…

— Закон не дает мне права, — сказал он твердо. — Я придерживаюсь закона.

— Закон, закон, — вдруг обозлился начальник. — По закону их уже три дня как шлепнуть можно было. Но ты говоришь — они свои… Какая ж наша совесть будет… Ладно, я сам решу…

…Они вошли, как четыре смерти. И долго не могли понять, чего от них еще хотят.

— Я ваш защитник, — несколько раз повторил Седов. — Я приехал из Москвы подготовить жалобу.

Когда ночью в камеру смертников пришел сам начальник тюрьмы, да еще по неопытности вывел сразу всех четверых, что же они должны были подумать?

— А разве нам тоже можно жалобу? — спросил робкий человечек с замученными, чуть косящими глазами. — Мы же с товарищем Рязанцевым во всем признались. Будто мы правда вредили.

Осмоловский, муж Марии Антоновны, оказался огромным, хмурым дядькой с умным обезьяньим лицом. Он первым пришел в себя и начал рассказывать. Тут какая-то непонятная дичь, все эти обвинения. Вот хотя бы деньги, которые будто бы он дал на разрушение трактора. Он действительно дал Ваньке Серегину, управделу, двести пятьдесят рублей. Но на валенки. Для Маши. У Ваньки тесть — пимокат, ну, валенки валяет.

— И вдруг, понимаете, этот Ванька выступает на суде и говорит: да, Осмоловский приказал мне снять магнето и, кроме денег, обещал переправить за кордон, в Польшу (черт знает, почему в Польшу? Потому что фамилия у меня кончается на «ский»). И все поверили. Когда я на суде сказал про валенки, весь зал смеялся. И прокурор раз пять использовал: «Вот они каковы, валенки пана Осмоловского!»

Хреновских, Катин Виталька, оказался поразительно похожим на начальника тюрьмы, как брат родной. Такой же цыганистый, молодой, с горячими сумасшедшими глазами. И даже слова у него были те же.

— Что же это делается, товарищ защитник? — в голос кричал он. — Свои своих! А?

А темно-русый, с изможденным лицом, три четверти которого занимали глаза, Рязанцев тихо сказал:

— Тут явно вражеская организация. Они оклеветали нас, специалистов, чтобы подорвать колхозы. В районе не осталось ни одного агронома, ни одного зоотехника. Вы понимаете, какой дьявольский вредительский план! Я трижды писал об этом. В НКВД. И никакого ответа. Неужели и там вредительство? Какие-то последыши Ягоды…

Четвертый, Кузин, так за всю ночь (разговор продолжался почти пять часов) не сказал ничего. Только три фразы:

— Я невиновен… Четверо ребят… Неужели ж я мог!..

…Седову почему-то стыдно было смотреть в славное, усталое лицо референта, который так и не послал в Энск никакой телеграммы. А тот ничего, был по-прежнему мил и радушен.

— Теперь мне непременно надо к… (он назвал имя-отчество Большого прокурора). Там оказалось целиком сфабрикованное дело, вопиющее нарушение соцзаконностш… Я полностью отвечаю за свои слова…

Референт изумленно посмотрел на Седова. По-видимому, давненько ему не случалось слышать таких определенных суждений. Он даже сказал: «Ого!» И побежал докладывать…

…Большой прокурор вышел из-за стола и с протянутой рукой пошел навстречу Седову.

— A-а, агрессивный адвокат, — сказал он, весело сверкнув очками. — Признаться, я с удовольствием вспоминаю нашу с вами схватку. Прошу вас…