Защитник Седов

Илья Зверев

Защитник Седов

Защитник Седов

Адвокату

Владимиру Львовичу Россельсу

В передней зазвонил колокольчик. Он звонил трепетно и нервно, будто медная птичка билась о медные стены.

Ольга побледнела и медленно положила на стол вилку, потом нож. Он посмотрел на часы и раздраженно сказал, что она дура. В десять часов вечера не приходят. Приходят ночью или под утро. Это каждый ребенок знает.

Потом он надел пиджак и пошел открывать.

У дверей сделал глубокий вдох и рывком нажал ручку.

На пороге стояли три женщины. «Выдох и полное расслабление мышц», как говорит тренер лечебной гимнастики.

— Что вам угодно?

— Защитник Седов… Можно к нему?

— Прошу вас, проходите, пожалуйста…

Надо срезать к черту этот звонок… Кому потребуется — пусть стучат… Пусть дерибанят в дверь, как выражалась нянька.

— Несколько поздний час для деловых бесед, — это он сказал погромче, чтобы Ольга слышала и успокоилась, дура этакая. — Но милости прошу. Вот сюда, в кабинет.

Оказалось поганое дело. Каэровское[1]. В Энске. Работники райземотдела — три агронома и зоотехник. Статьи страшные — 58-7 (вредительство), 58–11 (контрреволюционная организация), 58–14 (саботаж) и другие. Всех четверых — к расстрелу…

— Какой-то сплошной кошмар, — сказала одна из женщин, самая молоденькая, похожая на комсомолочку с кимовского плаката. — Сплошное сумасшествие…

— Ка-тя! — сердито сказала другая, сверкнув пенсне.

— В отдельных случаях… бывает… — покорно добавила стриженая Катя, но тут же взорвалась, — Что я, нэпманша какая-нибудь, чтоб подмазываться к Советской власти. Конечно, кошмар происходит! Виталька кристальный партиец, а они…

И она заревела, как девочка. И две другие — строгая и растерянная — тоже вдруг заплакали, затряслись в истерике.

Но почему именно он, Седов, москвич, чрезвычайно загруженный делами? Ведь в Энске есть адвокаты, то есть, простите, защитники. Прекрасные защитники, например Добролюбов или Газенцвейг.

— Они все отказались. Они не могут писать жалобу. Помогать полностью раз-об-ла-ченным врагам народа…

— И Газенцвейг?

— Он-то совестливый. Он говорит: «Я не могу, меня со свету сживут, у меня брат — враг народа, Семен Юльевич, в аптеке раньше работал. Поезжайте в Москву, к Седову, это светлый человек…» И адрес ваш дал…

— Но, видите ли, у меня как раз сейчас…

— Но их убьют! — крикнула строгая. И то, что она крикнула не «расстреляют», а «убьют», полоснуло его по сердцу.

В дверях показалась Ольга. Она стояла прямая, холодная и решительная, как в дни объяснений со свекровью.

— Володя, — сказала она граммофонным голосом, — можно тебя на минуточку?

Женщины со страхом и мольбой посмотрели на нее. И она посмотрела на них ничего не обещающим взглядом.

— Ты с ума сошел, — прошептала она. — Такое отвратительное дело! И в Энске! Чего ради ты поедешь. — Тут она повысила голос: — Я не изверг. Но ведь есть какие-то нормы. Я понимаю, по назначению… Но самому лезть.

Он вернулся в кабинет деловитым и сосредоточенным. И женщины сразу поняли, что все пропало.

— Вы не смеете отказаться! — крикнула Катя. — Тогда вы не советский человек, вы трус!

А та, строгая, в пенсне, медленно и грузно опустилась перед ним на колени. И растерянная автоматически повторила ее движение. И Катя вдруг тоже встала на колени и с ненавистью посмотрела на него снизу вверх.

— Я поеду, — сказал он убито. — Конечно, я поеду…

…Заведующий юрконсультацией Иван Пряхин, которого ЧКЗ за глаза называли «Рабочая прослойка», был выдвиженец с Гознака. Его в общем-то уважали и считали отличным малым. Все. Даже брюзгливые старики из присяжных поверенных, знававшие Керенского еще просто Алексан Федорычем, не прощавшие «этим новым» ни их варварского стиля, ни диких аббревиатур, вроде МКХ или Наркомюст, или этого ЧКЗ (член коллегии защитников), заменившего благородное слово «адвокат».

— Нет, Владимир Николаевич, — негромко сказал Рабочая прослойка. — Как себе хочешь, а я тебе поручения не подпишу. — И еще тише: — Подумай, как это выглядит!

— Закон дает мне право! — сказал Седов.

Он сказал это особенно повышенным, раздраженным голосом, потому что был противен себе. Что-то в нем отвратительно молилось, чтобы заведующий проявил твердость и не подписал. Хоть бы он своей властью запретил, решительно и бесповоротно, — и поездка отменится.

— Дает, дает, — сказал Рабочая прослойка. — Имеете полное законное право.

— А когда слушается дело? В четверг, — проворковал совсем рядом задушевный голос Лени Савицкого. — Вы знаете, как раз в четверг я занят. Очень жаль! Спросите товарищей, возможно, кто-нибудь сможет…

Никто не отозвался. Савицкий явно спихивал с себя какое-то неприятное дело. Многие так поступали…

Пряхин внимательно осмотрел Леню, потом заплаканную старушку, маявшуюся у его стола. Затем повернулся к Седову, вздохнул и написал, как положено: «Юрконсультация номер такой-то поручает защитнику такому-то вести уголовное, гражданское (нужное подчеркнуть) дело».

— Смотри, — сказал он совсем уже тихо.

И расписался: «Ив. Пряхин».

И Седов почувствовал облегчение. То необъяснимое облегчение, которое он замечал у своих подзащитных после вынесения приговора. Любого, иногда даже грозного! Все решено и подписано, больше уже нет смысла волноваться.

Но тотчас он снова заволновался. Уже по-другому. Надо было бежать на вокзал за билетом. А перед этим бежать в прокуратуру, а после этого бежать в издательство Осоавиахима, проститься с Ольгой (мало ли что может быть, обязательно надо проститься как следует).

Седов взял портфель и церемонно раскланялся с коллегами. Иван дружески улыбнулся ему. Цезарь Матвеевич напутствовал, как гладиатора, каким-то древнеримским жестом. Леня Савицкий погладил его по рукаву. Остальные — их теперь было только двадцать человек в этом дурацком зале с лепным потолком, принадлежавшем когда-то страховому обществу «Саламандра», — остальные не подняли голов.

«Отряд не заметил потери бойца и „Яблочко“-песню допел до конца». Так сказано у одного из комсомольских поэтов. Ольга увлекалась поэзией, и у него в памяти невольно застревали какие-то строчки.

Но отряд заметил. На углу Пятницкой его догнал Костя Звавич. И, переводя дух, сказал: «Ну-ну». Седов не смог сбавить темп, и они побежали вместе. Это был разговор на бегу, дикий, как многое происходившее в те дни.

— Назло маме нос отморожу, — сказал Костя. Он сказал это развязно и почти весело. А лицо у него было страдальческое, как у обиженного мальчишки.

— Четыре расстрела, — ответил Седов.

— Капля в море. И бесполезно… Просто будет поздно! Пока ты доедешь, их уже могут там… того… Когда был приговор? Позавчера? Спецколлегия? Значит, «окончательный и обжалованию не подлежит»! Так что, по-твоему, там будут чикаться еще два дня?

— Я сейчас к… (он назвал имя-отчество Большого прокурора), попрошу приостановить исполнение…

— Как юрист к юристу? С аргументами? Дур-рак! — с горечью воскликнул Костя, благородный седой мальчишка, верный друг. — Неси, неси ему свои аргументы! С ним хорошо спорить. Ты ему цитату. А он тебе ссылку, — Костя вздохнул. — Или каторгу…

— Тише, — попросил Седов. — На нас оглядываются.

Вряд ли Костя надеялся и даже хотел его переубедить. Ему нужно было выговориться, выкричаться, отвести душу. Может быть, он думал, что вот скоро и Володи Седова не станет и совсем уж не с кем будет отвести душу.

— И кого мы защищаем? Разве обвиняемого? Себя! «Я не могу не согласиться с прокурором, что преступление моего подзащитного заслуживает высшей меры наказания, кровь леденеет в жилах, когда думаешь о той чудовищной бездне падения… Но, опираясь на высокий гуманизм нашей Конституции, я прошу, если возможно…» Это когда сам знаешь, что судят невинного. Ведь знаешь же…

И вдруг Костя умолк так же внезапно, как взорвался.

— Ладно. Будь здоров. Возьми, почитай на дорожку.

Он сунул Седову в карман два скатанных в трубку журнала (кажется, «Соцзаконность») и больно стиснул руку.

— Нет, Костя, — сказал Седов. — Нельзя беречься. Противно. А кроме того, ты сгущаешь краски…

…В прокуратуру Союза можно было пройти просто так, без пропуска, хотя в других, в тысячу раз менее важных учреждениях были введены исключительные строгости при входе и выходе. Тут распахнутые ворота имели свой смысл: любой трудящийся, заподозривший кого-нибудь в шпионаже, диверсии, вредительстве, подкулачничестве, связи с врагами народа или еще в чем-нибудь, мог в любое время дня и ночи прийти и сигнализировать.

По бесконечным коридорам слонялись какие-то личности с безумными глазами. Маленький старичок в потертой железнодорожной шинели строго сказал Седову:

— Больше откладывать нельзя. Они готовят покушение…

В приемной Большого прокурора навстречу Седову поднялся референт — молодой интеллигентный армянин с мертвенно-бледным от усталости лицом и красными припухшими веками. Они были немного знакомы: в тридцать четвертом или тридцать пятом году вместе выступали на обсуждении книги Пашуканиса и примерно с одинаковой оценкой.

— А какой там приговор? — спросил референт, деликатно давая понять, что пробиться к Большому прокурору можно только в каком-нибудь исключительном случае.

— Дело энского райзо, — сказал Седов.

Они, конечно, должны знать! О таких делах непременно присылают с мест спецдонесения. Обязательно присылают спецдонесения с грифом «особо важное» обо всех контрреволюционных группах и всякого рода кулацких и вражеских вылазках, которые проявляются в особенно резких формах (террор, диверсия, вредительство и т. д.). Дело энского райзо именно таково. И там четыре расстрела!

Нет, к сожалению, референт не помнит этого дела. Он по-детски улыбнулся и беспомощно развел руками, давая понять, что при таком навале работы, право, грешно с него требовать знания деталей. Но раз четыре расстрела, он, пожалуй, решится доложить.

Седов подумал, что во всяких обстоятельствах вырабатываются какие-то прейскуранты. Вот о двух расстрелах он бы, наверно, не пошел докладывать, а о четырех уже ничего, можно.

Референт вернулся очень быстро и сказал приятным своим баритоном, выдававшим «юношу из хорошей семьи»:

— …Сожалеет, но он никак не сумеет вас принять. — И добавил доверительно: — Вы не можете себе представить, сколько он сейчас работает…

— Но там приговор уже вступил в силу. Нужно дать телеграмму. Вы дадите телеграмму, чтоб приостановили исполнение?

— Мы уж найдем способ их известить, — тонко улыбнулся референт и протянул белую женственную руку: — Всего доброго.

И Седов подумал: он найдет, он все сделает, у него такое славное лицо… Только бы без промедления…

«А то их убьют!» — крикнул кто-то в нем. Крикнул не «расстреляют», как следовало бы юристу, а «убьют»…

К Ольге он забежал за полчаса до отхода поезда. Говорить уже было некогда. Они просто обнялись и поцеловались. Потом посмотрели друг на друга и еще раз поцеловались долгим, отчаянным поцелуем, после которого надо сразу хватать шапку и убегать. Но они еще минут пять постояли, сцепивши руки, посреди заставленной столами издательской комнатки. И на них серьезно и уважительно смотрели сидевшие вокруг активисты с пестрыми значками, какие-то юные ворошиловские стрелки, готовые к противовоздушной, противохимической и санитарной обороне.

…Он ехал в мягком, а Мария Антоновна (так звали строгую женщину в пенсне) — в «бесплацкартном комбинированном». Конечно, он пригласил ее к себе.

Они остались в купе вдвоем, потому что остальные соседи с самого утра перекочевали в другой конец вагона к своей компании. Оттуда время от времени раздавались взрывы хохота, молодецкие возгласы, какие-то песни, все подряд бравурные. Особенно часто пели одну, новую, очень нравящуюся Седову: «Кипучая, могучая, никем не победимая».

— Я ведь сама агроном, — тихо говорила Мария Антоновна. — И я могу поклясться: здесь какая-то трагическая ошибка… или стечение обстоятельств… Господи, если б это был открытый процесс, если б я могла выступить и задать два-три вопроса, дело бы обрушилось. Вы знаете, я все это время только одного хотела, чтоб при всех…

— Статья сто одиннадцатая Конституции предусматривает некоторые исключения из принципа открытого разбирательства, — осторожно возразил Седов и почувствовал, что краснеет. — Но конечно же… Мирабо когда-то сказал: «Дайте мне какого хотите судью — пристрастного, корыстолюбивого, даже моего врага, — но пусть он меня судит публично».

— Прекрасные слова! — вздохнула Мария Антоновна. — Как давно уже люди все поняли. Почему же они до сих пор… до сих пор…

— Попрошу вас не обобщать, — строго сказал Седов. — Это неуместная аналогия…

Боже мой, что с ним стало! И это он, Володя Седов, — душа общества, седой эпикуреец, остроумец, про которого Михаил Ефимович Кольцов сказал однажды: «Вот с кем не скучно слетать в стратосферу».

Мария Антоновна внимательно посмотрела на него. И едва заметно горько усмехнулась. И сразу же испугалась, что он заметил и понял эту усмешку. И торопливо заговорила:

— Нет-нет, конечно, вы совершенно правы.

А Седов сказал, что будет очень трудно. Потому что обычно есть такая практика: НКВД передает в суды наиболее ясные и красноречивые дела. А если какие-нибудь сомнения и туманности — все идет по другим каналам. Так что он действительно не уверен, что обвинение может рухнуть само собой. Вот он в каком смысле тревожится…

Мария Антоновна сразу сникла и заторопилась к себе: ей пора. Там вещи без присмотра. И он не стал ее удерживать, хотя знал, что никаких вещей нет — ни чемодана, ни корзинки, ни даже дамской сумочки, в которой можно было бы хранить зеркальце, расческу, носовой платок.

Он подложил под голову жесткий, пыльный валик и растянулся на своей полке. Просто глупо и нерасчетливо тратить нервы сейчас, до начала такого дела, загодя, как выражалась нянька. Что-то слишком часто он стал вспоминать ее, покойницу. Может быть, потому, что она безраздельно принадлежала к самой безоблачной поре его жизни.

Достал из кармана журналы, которые всучил ему Костя. «Соцзаконность» и последние номера газеты. Самое подходящее чтиво в таком настроении… Так, передовая… Стихи какой-то девочки из шестого класса «Б»: «Трижды презренные мерзкие гады, смертью посмели кому угрожать! Нет, не дождетесь вы больше пощады, суд вам один, как собак расстрелять». «Задачи прокуратуры в свете Конституции…» Речь товарища Вышинского.

…Ага, вот оно: отчет о сентябрьском собрании Московской коллегии защитников.

Седов улегся поудобнее. Так… «Улучшение материальных условий… не менее семидесяти процентов дохода коллегии должно поступать в фонд зарплаты…» Так… «С усердием, лишенным всякого разумного содержания…» Бедный Александров! «Бредовые, пошлые и вредные теорийки…» Да, энергичный стиль!

Седов не был на этом собрании: он отдыхал в Кисловодске. Потом Цезарь Матвеевич шепотом рассказывал ему разные ужасы. Но старик был глуп, любил сгущать краски. Надо было бы расспросить еще кого-нибудь, но Седов взял себе правило — никого и ни о чем не расспрашивать.

Да-а… «Когда тов. Кудрявцев говорил о возможности того, что в адвокатской среде укрываются шпионы, диверсанты, вредители и другие враги народа, речь его была встречена шумом со стороны некоторой части собрания».

Конечно, это глупость и мальчишество — устраивать обструкции во время политической речи. И разумеется, нет дыма без огня. Какие-то враждебные организации, вредительство, шпионаж, — безусловно, все это есть, не может не быть! И вполне возможно, что дело этого самого райзо действительно преувеличено с перепугу, «под кампанию». Что же такого чрезвычайного в том, что он, советский адвокат (простите, защитник), едет выяснять это дело в соответствии с советским законом?

В вагонном коридоре загремели голоса, с поросячьим визжанием откатилась дверь, и в купе появились трое парней. Пропавшие души, соседи.

Они были одеты с каким-то техническим шиком — все трое в синих тужурках из чертовой кожи, у одного даже торчал из кармана пронзительно-желтый кончик складного метра.

Все трое были инженеры. Они ехали с Чирчикстроя на Кемеровскую ГРЭС, но почему-то через Москву и Ярославль. У них были какие-то сложные отношения сразу с Наркомтяжпромом и Наркомводом. И они наперебой острили насчет этих ведомств.