Коммерческая тайна

Когсуэлл нахмурился:

— Я не слишком хорошо знаком с терминологией, и полагаю, что примером может служить Закон всемирного тяготения.

— Да, — сказал Март. — Закон гравитации был бы классифицирован патентным законодательством как Закон Природы.

— И вы предлагаете сделать так, что, если бы сэр Исаак Ньютон был жив сегодня, то он должен был иметь право  запатентовать Закон всемирного тяготения?

— Вот именно, — сказал Март. — Именно это я и предлагаю.

В зале все зашевелились, послышался скрип ног по полу. Со стола Комитета раздались несдерживаемые смешки.

Председатель Когсуэлл тоже не сдержал улыбки:

— Во-первых, я не понимаю, какую пользу принесло бы доброму сэру Исааку обладание таким патентом. Я уверен, что Закон гравитации будет продолжать действовать, независимо от патента. Вы предполагаете, что патентование Закона тяготения как-то повлияло бы на нашу жизнь? Возможно, сэр Исаак мог бы взимать пошлину с каждого из нас за привилегию держаться на поверхности Земли в силу своего закона? Или взимать пошлину с каждого упавшего яблока?

Сенаторы хихикнули в унисон, повернувшись друг к другу, демонстрируя, что каждый оценил остроумие Когсуэлла. Но Март смотрел поверх их лиц, не боясь быть смешным. Он был доволен их недовольными взглядами:

— Я не делаю таких предположений.

— Тогда, пожалуйста, объясните Комитету, какую земную ценность представлял бы для сэра Исаака Ньютона патент на Закон всемирного тяготения! И какая польза будет вам, если вам выдадут патенты на то, что судя по-всему является столь же очевидными Законами природы.

— В вашем последнем утверждении кроется ошибка, которая лежит в основе всех наших трудностей в понимании друг друга, — сказал Март. — Действие гравитации очевидно. Но Закон гравитации очень далек от очевидности. Законы, которые я открыл, еще менее очевидны. На самом деле они настолько неочевидны, что я рискну предположить, что, если я не соглашусь раскрыть их не получив надлежащую патентную защиту, они могут быть не открыты по крайней мере еще сто лет.

— Вы высоко оцениваете свои собственные способности по сравнению с способностями ваших коллег! — сухо сказал Когсуэлл.

— Нет, дело не в моих способностях, а в методах, с помощью которых я смог сделать эти открытия. Чтобы прояснить мою позицию, давайте возьмем более понятный пример. Одним из самых известных технологических устройств в современной науке и промышленности является обычный фотоэлемент. Фотоэлемент стал возможным благодаря открытиям доктора Альберта Эйнштейна. Доктор Эйнштейн не изобрел фотоэлемент — он открыл основные принципы, с помощью которых другие смогли спроектировать устройство. Вы видите какая несправедливость? — Доктор Эйнштейн не получал и не мог получить никаких патентов на свои основные открытия. Он ушел без какого-либо заметного вознаграждения за эту работу. Но корпорации которые с тех пор разработали и изготовили фотоэлементы, получили баснословные гонорары за патенты, которые они имеют на фотоэлементы. Человек, сделавший фотоэлементы возможными, не получил никаких гонораров.

Этот же человек, благодаря своему важному принципу: E = MC2, заложил основу для атомной бомбы. И известно, что Комиссия по атомной энергии не выплачивала ему никакого вознаграждения за каждую произведенную бомбу, ему или любому другому ученому, чьи основные открытия сделали возможным производство этого оружия. С другой стороны, вы обнаружите, что…

В дальнем конце комнаты внезапно возникла суматоха, это доктор Дикстра взлетел со своего места и помчался по короткому проходу к столу сенаторов.

— Это нелепо! — воскликнул он. — Совершенно нелепо! Джентльмены, нельзя допускать чтобы имя доктора Эйнштейна осквернялось, упоминалось в связи с этой… этой корыстной попыткой…

Председатель Когсуэлл громко постучал молотком:

— Пожалуйста! Вас вызовут и разрешат дать показания, когда придет время. В данный момент мы слушаем доктора Нэгла. Пожалуйста, займите свое место и воздержитесь от дальнейших вмешательств подобного рода.

— В данный момент, — продолжил Март. — Я хочу поднять еще один важный вопрос. Было упомянуто о потребности нации в научных талантах высшего порядка, о необходимости новых и фундаментальных открытий. Да это действительно так. Более того наша потребность в этом критична. Но фундаментальная научная работа не выполняется в достаточном объеме, потому что материальное вознаграждение отдельного исследователя и его спонсорского агентства недостаточно велико.

Я показал это на примере такого человека, как доктор Эйнштейн. Но возьмем корпорацию, которая вкладывает большие средства в научные исследования. Рассмотрим Gigantic Electric Corporation. Она берет на себя бремя фундаментальных теоретических исследований на сумму в пять миллионов долларов в год. В результате открываются некоторые основные законы химии и течения жидкости. Из-за патентной ситуации эти законы не могут быть защищены, но им очень рады в Mammoth Chemical и Altitude Aircraft, инженеры которых получают большое количество патентов на устройства, которые они разрабатывают на основе принципов, открытых в Gigantic.

Планируется что в следующем году исследования Gigantic приведут к созданию теории полупроницаемой мембраны. Mammoth Chemical любезно поблагодарит их, проведет некоторые разработки и получит патенты на методы извлечения пресной воды из морской по доллару за кубическую милю или около того. AEC улучшит фильтры в Ок-Ридже. Кто-то еще получит патенты на выделение полезных углеводородов из побочных продуктов переработки нефти для производства пластмасс. — Gigantic Electric Corporation не получит ничего. Ее акционеры не получат ничего. Гигантский провал большой теоретической исследовательской программы. Мало кто осмеливается браться за такую работу, потому что при нашей нынешней патентной системе нет возврата денег от теоретических исследований в достаточном масштабе. Вот в чем наша проблема, джентльмены. Дело не в том, что доктор Мартин Нэгл — собака на сене по отношению к тем немногим вещам, которые у него есть. Это серьезная проблема, которая затрагивает каждого искреннего, ответственного ученого высшего уровня в стране. Это влияет на научное благосостояние всей страны. Я призываю вас изменить существующее положение, дать нам решение, в котором мы нуждаемся!

В тот вечер в отеле была небольшая вечеринка с парой десятков его ближайших друзей. Кейз был там, и Дженнингс, и дон Вульф. Они пригласили и Дикстру, просто так, из вежливости, но у профессора оказались неотложные дела в другом месте.

Март старался, чтобы разговоры не касались слушаний и темы его открытий. Это продолжало непроизвольно выплескиваться, но всем было понятно, что лучше об этом не говорить, поскольку все это станет известно Комитету. Только Дженнингс прорвался с одной информацией, относящейся к работе Марта. Он сообщил, что Доктор Рой Гудман из AEC приобрел один из вулканов размером с таверну и разрабатывает систему, чтобы побеждать в игре.

Слушания были возобновлены во вторник утром. Первым был вызван Дикстра. Он встал, прочистил горло и со зловещим видом двинулся к столу Комитета, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

Он сказал:

— С того великого момента, ныне затерянного в тусклых глубинах истории, когда первый пещерный человек добыл огонь с помощью кремня, чтобы согреть и осветить свою пещеру, существует кодекс, который истинный ученый неуклонно соблюдает. Неписанный, он, тем не менее, выгравирован в его сердце горящими буквами. Он заключается в том, что знание должно быть свободным, принадлежать всему человечества. Истинный ученый точно также никогда не подумает о том, чтобы получить патент на свою работу, как и о том, чтобы намеренно сфальсифицировать данные в своих наблюдениях. Никогда в среде ученых я не слышал ничего более оскорбительного, чем вчерашнее упоминание уважаемого имени доктора Эйнштейна. Как будто его действительно могли волновать такие мелочи как отчисления от производства фотоэлементов! Отчисления — это уровень мастеров и механиков гаражей, а не Великого Ученого.

Когсуэлл кашлянул, прикрыв рот рукой:

— Похоже, доктор Дикстра, что ученые тоже должны чем-то питаться.

— Ученый всегда найдет себе работу, — сказал Дикстра, — Ни один настоящий ученый никогда не голодал и не нуждался. Конечно, он должен жить экономно, но спартанский режим тем более способствует работе ума с максимальной эффективностью. — Нет, сенатор, истинный ученый не нуждается в отчислениях. Ученый, который заслуживает этого звания, автоматически приобретет репутацию, которая приведет его в лаборатории и в фонды которые и созданы для таких как он, таких, которые щедро даруют свои открытия всему человечеству. Дарят, не думая о вульгарном коммерциализме, который, как мы видим, здесь пытаются навязать нам.

Во второй половине дня вызвали Дженнингса. Его худощавое, похожее на палку тело неловко опустилось в кресло свидетеля. На его лице была удивленная терпимость.

— Я бы предпочел ответить на ваши вопросы, — сказал он. — Все общего рода заявления, уже были сделаны до меня.

— Что вы можете сказать нам, доктор Дженнингс, о якобы революционных принципах, лежащих в основе этих игрушек доктора Нэгла?

— Я ничего не могу вам сказать, потому что не знаю, каковы эти принципы, — ответил Дженнингс.

— Вы не знаете наверняка, сделал ли доктор Нэгл действительно все те открытия, о которых идет речь?

— Я уверен. Я совершенно уверен, что они существуют. Я уверен, что этот «Вулкан», который здесь стоит на столе, символизирует, возможно, самое революционное открытие со времен тех, которые привели к высвобождению атомной энергии. Использование принципов этого открытия, несомненно, приведет к трансмутация элементов с простотой обычных химических реакций. Трудно оценить ценность открытия.

— И все же вы говорите нам, что не знаете, в чем заключается принцип, — сказал Когсуэлл. — Похоже, что ваш научный ум работает по каналам, далеким от тех, по которым протекают рассуждения обычных людей.

— Нет, это самый обычный способ мышления — или, во всяком случае, должен им быть, — сказал Дженнингс. — Это просто означает, что я знаю способности Мартина Нэгла. Я его знаю. Я ему доверяю. Если он говорит, что это так, то я верю, что его символика основана на реальных фактах.

— Ну, если вы так убеждены в существовании этих открытий, каково ваше мнение о утверждении доктора Нэгла, что он имеет право на патентную защиту на них?

— Я думаю, что он совершенно прав в своих требованиях, — сказал Дженнингс.

— И эти неизвестные принципы будут классифицированы, с точки зрения патентов, как Законы природы?

— Да.

— Если это так, то почему их не раскрыли другие люди вашей профессии? Неужели эта символика так сложна? Признаете ли вы, что, как говорит доктор Нэгл, никто другой не будет достаточно умен, чтобы понять эти вещи в течение следующих ста лет? Или у вас есть еще один неписаный кодекс, запрещающий вам пытаться понять. Так сказать проф. солидарность?

Дженнингс криво усмехнулся:

— Доктор Нэгл говорил не совсем так, но давайте оставим это в прошлом. А насчет солидарности я вам скажу так. — В стране едва ли найдется ученый, который не пытался бы разгадать эти три трюка Мартина с тех пор, как он выставил их на рынок. Я знаю только одного человека, который добился хотя бы частичного успеха в этой попытке.

— Можете ли вы назвать какую-либо причину такого отсутствия успеха? Действительно ли доктор Нэгл такой исключительный гений, каким кажется?

— Да, он необыкновенный гений, но не в том смысле, в каком кажется, — со смехом сказал Дженнингс. — Отвечая на ваш вопрос, я подозреваю, что существуют определенные традиционные способы научных исследований, которые исчерпали себя на нынешнем этапе. Я полагаю, что доктор Нэгл отказался от них и разработал для себя новые методы поиска базовых знаний.

— И вы, я полагаю, хотели бы, чтобы Комитет рекомендовал разработать поправки к Патентному законодательству, позволяющие доктору Нэглу получить патенты на Законы природы?

— Конечно, хотел бы! — ответил Дженнингс.

VI

После этого пришел черед выступлений желающих высказаться. Были выступления озлобленные, озадачивающие и сенаторы с удивлением слушали, как молодые исследователи говорили об идиотизме юридического подхода к научным вопросам. О трудности определения отличия важных направлений от неперспективных. О таинственной вспышке гения, столь необходимой для изобретательства.

Некоторые из менее выдержанных изливали безудержную горечь от долгих часов исследований и разработок, признанных бесплодными с точки зрения патентоспособности.

Но все это не выходило наружу, не становилось известно обществу — заметил Март. Репортеры записывали его слова, но почему-то получалось так, что записанное ни сколько не опровергало обвинения, выдвинутые Бэрдом. Прессе было гораздо легче процитировать Дикстру и его комичную, мелодраматическую интерпретацию, чем искреннее разочарование исследователей, которые делали все возможное, чтобы поддержать Марта.

В четверг в полдень он сказал Берку:

— Мы должны всю эту дискуссию перенести туда, где каждый житель нашей страны сможет ее оценить. Даже если мы победим здесь, в этом Комитете и даже в Конгрессе, мы не переубедим тех людей, головы которых заморочил Бэрд. Вот настоящий враг.

— Что ты собираешься делать? — спросил Берк.

— Я собираюсь предложить Бэрду взять у меня интервью в его программе, в прямом эфире.

Берк присвистнул:

— Брат, это все равно что сунуть голову в пасть льва по самые пятки. Да ты знаешь, что он с тобой там сделает на этом так называемом интервью, он же профи. Ты там будешь как бабочка пришпиленная булавкой к картонке. Он слова тебе не даст сказать, а обрушит на тебя гору обвинений, причем во всех смертных грехах . Бэрд снимет с тебя шкуру!

— Не думаю, — сказал Март. — Ее довольно трудно содрать.

Бэрд был более чем в восторге от этого предложения. Марту показалось, что комментатор едва удержался, чтобы не оскалить зубы. На мгновение Март даже пожалел, что не послушался Берка.

— Давай провернем это поскорее, — сказал Март. — До завершения слушаний.

— Сегодня вечером, — сказал Бэрд. — Я сменю тему своей программы на этот вечер и дам тебе возможность изложить свое дело всей стране.

Март кивнул:

— Встретимся в студии.

Марту не требовалось никакой подготовки. Он точно знал, что хотел сказать. Дело было только в том, чтобы не дать Бэрду исказить всю его историю. Было очевидно, что он наверняка собирается это сделать.

Началось с того, что он усадил Марта таким образом, что его лицо было далеко от камер и было видно под плохим углом, и только Бэрд мог напрямую обратиться к аудитории. Как только они вышли в эфир, Март передвинул свой стул так, чтобы смотреть прямо в камеру. Сбитый с толку, Бэрд был вынужден смириться и стал позади Марта.

Бэрд начал с потока речей, которые дали аудитории представление о Мартине Нэгле как о самом трудном индивидууме, с которым когда либо приходилось иметь дело ему в ходе своей работы на государственной службе. И только после этого последовало:

— Доктор Нэгл, не могли бы вы рассказать нашей аудитории, какова ваша концепция удовлетворительной патентной системы?

— Патентная система, — начал Март, — предназначена для того, чтобы обеспечивать вознаграждение первооткрывателю за использование его работы. В случае…

— Хорошо, одну минуту, доктор Нэгл. Вознаграждение, предлагаемое патентом, носит характер монополии, и в этом суть нашей нынешней проблемы. Ведь нельзя же предоставлять человеку монополию на ЛЮБОЕ открытие только потому, что он стал первым, кто его открыл.

— Я не использовал слово «монополия», — сказал Март. — Я сказал вознаграждение. В случае… 

— Ну что ж, доктор Нэгл. Вы говорите «вознаграждение». Хорошо, мы будем использовать слово «вознаграждение». Но сразу же очевидно, что если вы хотите поставить величину вознаграждения прямо пропорционально величине открытия, быстро возникает момент, когда вознаграждение за открытие достигнет такой гигантской суммы, что будет нелепо позволять одному человеку контролировать или реализовывать вознаграждение. Вы не согласны с тем, что это так, доктор Нэгл?

Март пожал плечами, улыбнулся и ничего не сказал. Он взглянул на часы на запястье, надеясь, что не ошибся в оценке времени, которым располагал, — ведь этой передаче было отведено строго определенное время.

Бэрд сделал паузу, ожидая, что Март начнет отвечать, и его можно будет опять прервать и попытаться запутать. Но Март молчал.

— Не могли бы вы тогда рассказать нашей аудитории, как именно вы рассматриваете свои собственные нынешние спорные открытия в свете нашей нынешней Патентной системы?

— Я так и сделаю, — спокойно сказал Март, — если вы позволите мне закончить объяснения, не прерывая меня, прежде чем я закончу. Если меня снова прервут, я позволю аудитории самой принять решение о том, почему мне не дают излагать свою точку зрения.

Лицо Бэрда побагровело, и казалось, что он вот-вот взорвется. Но он взглянул на вездесущие камеры и сдержался от оскорблений. Март медленно выдохнул, он выбрал правильную линию поведения. Камеры были его союзниками — они могли держать Бэрда в узде, они сдерживали ярость комментатора и не позволяли тому прервать его сейчас.

Спрятав от взгляда камеры свое лицо с губами, вытянувшимися в нитку, и горящими от ненависти глазами, направленными на Марта, Бэрд выдавил из себя:

— Пожалуйста, продолжайте, доктор Нэгл.

Март, глядя прямо в камеру, начал:

— Мы построили нашу нацию на принципе, среди прочих, справедливого вознаграждения за добросовестный труд. Правильность этого принципа можно довольно легко определить, сравнив наше общество с теми, которые основаны на других принципах, которые требуют, чтобы и человек, и его труд принадлежали обществу. В начале наши трудовые принципы работали замечательно. Человек застолбил ферму, выращивал урожай и торговал с соседями. Впоследствии экономические условия изменились, появилось так много видов деятельности, что стало трудно оценивать справедливость вознаграждения труда  одного с точки зрения другого.

Как оценить труд человека, который изобрел машину, чтобы облегчить жизнь своего ближнего и свою? Сколько ему следует заплатить за такое изобретение? Как только машина создана, когда секреты ее раскрыты, любой человек мог сделать ее для себя. И человек ее придумавший не получал никакой награды за дни, проведенные в размышлениях и творчестве.

Человек, который изобрел, сделал это, потому что он любил изобретать, потому что любил  этот вид труда, так же, как фермер любит труд на земле. Но даже изобретатели должны питаться и обеспечивать свои семьи. Как могли фермеры, как общественная группа, должным образом отплатить изобретателю за его творение? Пытаясь справедливо обеспечить этих людей, общество издало законы, предоставляющие изобретателю ограниченную монополию на использование его открытия. Это должно быть его наградой и вознаграждением.

При эксплуатации ресурсов земли мы следовали тому же плану. Человеку была предоставлена земля, которую он застолбил. Ему было разрешено добывать и продавать минералы и нефть, найденные на этом участке, для собственной выгоды. Нигде и никогда в нашей стране не оспаривалось право эксплуатировать и получать прибыль от того, что открывает человек, за исключением одной области. — Это область науки, где человеком исследуются принципы и законы, на основе которых функционирует мир природы. Домохозяйка может сколотить состояние, разработав упрощенный метод очистки семейной сантехники. Человек, открывший силы, которые скрепляют строительные блоки Вселенной, ничего от этого не получает.

Утверждают, что трепет открытия — это вся награда, в которой нуждается и которой жаждет такой человек. Это глупое утверждение. Мы живем в реальном мире, ученым нужно есть, одеваться, жить в нормальных условиях и знать что их семьи не пропадут в случай чего. Нынешняя система делает возможным домохозяйкам и гаражным механикам сколачивать состояния за несколько недель работы в подвале или гараже, но не позволяет достойно вознаградить человека, который откроет основную тайну Вселенной.

Я приведу в пример себя. Я сделал игрушку, тривиальное изделие, мало чего стоящее. Заработал от продажи ее солидную сумму. Но я также обнаружил, что сила, которая работает в этой игрушке, — простирается через глубины космоса от планеты к планете и от солнца к солнцу. И от меня требуют — буквально требуют мистер Бэрд и другие, — чтобы я отдал это знание даром!

Ученые, которые честно пытаются посвятить свою жизнь, свои таланты на благо всего общества находятся в положении при котором у них нет возможности обеспечить себе достойное существование, если только они не займутся созданием трюков, как это сделал я. Но и я не хочу идти этим путем, заниматься не своим делом. Как и тысячи других, которые вынуждены делать это, потому что они не могут получить награду никаким другим способом. Кроме того, для нас принципиально невозможно осуществить такой переход в другую профессию и сделать это адекватно.  Теоретические исследования и инженерное дело, это две разные вещи, требующие совершенно разных настроек ума. По самой своей природе они не взаимозаменяемы. Но каждый нуждается в другом. 

Нет никакой возможности подсчитать, вред понесенный обществом от того, что новые знания были не открыты, потерь, которые являются результатом неспособности нашей Патентной системы вознаграждать тех, кто открывает новые законы природы. Наши великие корпорации хотели бы продвигать обширные программы исследований тайн Вселенной. Но у работников и акционеров этих компаний, нет возможности получать прямую прибыль от таких исследований. Нет возможности человеку заниматься карьерой чисто фундаментального исследователя в надежде получить от этого прибыль.

Телевизионный репортер наклонился вперед, его глаза злобно блестели. На мгновение Марту стало немного жаль Бэрда. Он был такой предсказуемый, то что он сейчас скажет было ясно Марту на сто процентов и все шло так, как и было задумано.

Голос Бэрда, когда он заговорил,  был низким и модулированным особой фальшивой искренностью:

— Предположим, что после нынешних слушании в Комитете Конгресса, будет принято постановление против вас, доктор Нэгл. Предположим, будет решено не награждать вас за открытие нового закона природы. В тоже время, наша страна очень нуждается в этих открытиях, так говорят нам ученые. Но она и ваша страна, которая, возможно, единственная под голубым небом Земли смогла создать вам все условия, необходимые для совершения этих открытий. Отдадите ли вы их своей стране добровольно, если решение будет против вас? Или вы будете прятать их, как вы угрожали сделать — до тех пор, пока не появится кто-то другой, кто может сравниться с вашим великим гением, и не откроет их заново? Что вы будете делать, доктор Нэгл?

Бэрд отступил, торжествующе улыбаясь. Март сделал паузу, затем повернулся лицом к камерам и нанес решающий, заранее подготовленный удар:

— Я, конечно, отдам свою работу бесплатно, — заявил он. — Все, что я сделал, было сделано просто для того, чтобы привлечь внимание нации к этой трагической несправедливости, которая наносит нации огромный ущерб. Я сделал это, потому что верю в своих сограждан. Я верю, что они больше не допустят, чтобы эта несправедливость продолжалась. — Несправедливость, приводящая к изгнанию из моей профессии тех, цель жизни которых заключается в раскрытии великих тайн Природы.

Мои сограждане, теперь, когда они знают правду, конечно будут настаивать на том, чтобы эта несправедливость была устранена. Во-первых, потому, что в их природе быть справедливыми. Во-вторых, они захотят вернуть в мою профессию тысячи блестящих молодых умов, которых не следует заставлять зарабатывать на жизнь созданием тривиальных гаджетов. Я заверяю вас, мистер Бэрд, и вас, мои сограждане, что мои открытия будут не очень долго оставаться Коммерческой тайной.

Впоследствии Март утверждал, что именно телевизионная передача повлияла на решение Комитета, но Берк не был в этом так уверен, так как была собрана огромная стопка свидетельств ученых, которые рассказывали почти невероятные истории о неудачных попытках получить удовлетворение от существующей патентной системы.