Помоги проекту - поделись книгой:
После чая мы отправились в сад. Миссис Варрингтон должна была почти целый день проводить в комнате за работой и была рада хоть вечером подышать свежим воздухом. Конечно, этот маленький садик, поросший травой, совсем не походил на выхоленный и расчищенный сад миссис Девоншир, с подстриженными деревьями и красивыми причудливыми клумбами. Но для меня он представлял особенную прелесть. Ни за что бы я не променяла эти развесистые старые яблони на стройные деревья в парке Пич Блоссом!
В художественной школе
Я проснулась с рассветом, но Рут и Хильда встали еще раньше. Я поторопилась одеться и, спустившись вниз, увидела, что обе девочки заняты уборкой комнат и приготовлениями к завтраку. Когда явилась Мэб, Рут отправилась в кухню, и девочки разрешили мне им помочь. Мы очень быстро убрали столовую, и я спустилась в сад, чтобы собрать свежий букет к завтраку. Когда вошла миссис Варрингтон, дочери встретили ее веселыми и улыбающимися, и мы все уселись за накрытый к завтраку стол.
За завтраком было решено, что я поступлю в художественную школу, хотя бы только на две недели.
– Видишь ли, милая, – сказала мне Хильда, – если бы ты была бедна, то не могла бы позволить себе, заплатив за все время, проучиться всего две недели. Но так как ты богата, то не все ли равно, как ты будешь тратить свои деньги, никто не станет возражать против этого.
Действительно, так все и было, и я могла тратить деньги, как захочу. Но все-таки было странно постоянно слышать замечания о моем богатстве, к которому я не торопилась привыкнуть.
Два часа спустя мы вошли в большой зал, увешанный рисунками и моделями. К нему примыкали небольшие комнаты, переполненные женщинами и девушками всех возрастов.
Сначала я только присматривалась, как работают другие, но затем учитель разрешил и мне присоединиться к занятиям и дал мне модель руки. Я была разочарована – мне так хотелось сделать слепок с живого существа.
Лепить руку с гипсовой модели было вовсе не трудно, и я быстро выполнила задание. Мне даже показалось странным слышать похвалы за такую работу.
Пока я лепила руку, в комнату вошли несколько дам и начали рассматривать рисунки, висевшие на стенах. Из их разговора я поняла, что при школе существуют вечерние классы для учениц, значительно продвинувшихся в рисовании и лепке. Раз в месяц им задается тема, над которой они и работают. На этот раз было задано изобразить «горе». Все рисунки на стене были посвящены этой теме.
Но мне ни один из этих рисунков не понравился. Зато я вспомнила сцену, которую однажды видела в храме, в Комо: к мраморному изваянию умирающего Христа подошла какая-то женщина – крестьянка с ребенком на руках – и тихо опустилась на колени. Я заметила тогда выражение страшной усталости и тоски на ее лице. Казалось, ей стоило нечеловеческих усилий просто держаться на ногах. Ребенок спал, улыбаясь, завернутый в лохмотья. А женщина устремила свой взор на мраморный лик Спасителя. Она не шевелилась и даже не произносила никакой молитвы. Глаза ее были сухи, но лицо и вся поза изображали такое безысходное горе, такую тоску, что я долго не могла забыть этой картины: женщина, стоящая на коленях, с ребенком на руках, в пустом храме. Эта сцена так живо вспомнилась мне теперь и так завладела моим воображением, что я почувствовала, что не успокоюсь, пока не вылеплю свое «горе».
Возвращаясь домой из школы, я добыла скульптурной глины и, посвятив Рут в свое намерение, уговорила ее вставать каждое утро пораньше и до ухода в школу служить мне моделью.
Целую неделю я работала не покладая рук и, наконец, смогла воплотить тот образ, который не давал мне покоя. Рут и Хильда были в восторге и вошли в тайный сговор, в который посвятили и меня. Они решили потихоньку выставить мою статуэтку в школе, среди работ, выполненных на заданную тему. Меня никто в классе не знал и не обращал внимания, пока я скромно лепила в своем уголке модель руки.
И вот мою статуэтку поставили рядом с работами других учениц. Ее появление всех удивило, никто не мог и предположить, откуда она взялась. Осмотр работ происходил во время вечерних занятий. Мы на них не присутствовали, но на следующее утро, придя в школу, сразу заметили, что ученицы взволнованно о чем-то перешептываются между собой.
– Что случилось? – спросила Хильда одну из молодых девиц.
– Да вот, учитель непременно хочет знать, кто сделал статуэтку, которая выставлена с ученическими работами.
– Вот она – виновница, – объявила Хильда, указывая на меня.
– Какой вздор! – воскликнула девушка. – Учитель сказал, что тут видна рука мастера.
– Пойдемте к нему, – возразила Хильда и, схватив меня за руку, потащила в класс, где учитель занимался со старшими ученицами.
– Вот, сэр, – воскликнула Хильда, – та ученица, которая сделала статуэтку «Горе».
Ученицы побросали свои работы и уставились на меня как на что-то невиданное, и учитель тоже, поправив очки, оглядел меня с ног до головы.
– Сколько вам лет? – спросил он.
– Почти четырнадцать, – отвечала я, прибавив себе годы и чувствуя, что краснею.
– Она итальянка, – заметила Хильда, – и занималась лепкой самоучкой с самых ранних лет. Правда, Джанетта?
– Правда, – пробормотала я, все более и более смущаясь.
Учитель посмотрел на меня недоверчиво.
– Предложите ей что-нибудь вылепить прямо сейчас, – не унималась Хильда, – она работает очень быстро.
– Хорошо, – согласился учитель. – Ну вот, попробуйте-ка теперь сделать другую фигуру. Вы изобразили горе, теперь изобразите радость.
– Я не сумею, пожалуй, – отвечала я. – Мне так трудно представить себе радость, а горе я знаю хорошо, его я видела.
– Вот как, – заметил учитель, ласково улыбнувшись. – Но я надеюсь, не всегда так будет. А вы все-таки попробуйте.
– Но у меня нет модели…
– Мы постараемся найти модель.
На следующее же утро я принялась за работу. Я представила себе лицо Маргарет, бегущей навстречу отцу, и она явилась для меня воплощением радости. Я думала о ней не переставая во все время своей работы, представляла себе выражение ее лица, и оно рисовалось мне так живо, что работа быстро подвигалась вперед.
Учитель остался очень доволен и хвалил мои способности. Как раз в тот момент, когда он рассматривал мою оконченную работу и давал некоторые указания, в класс вошла миссис Девоншир.
– Так вот ты где, малютка, – сказала она, увидев меня в переднике и выпачканную глиной. – Вижу, что ты довольна. Это очень хорошо. Значит, теперь и речи не может быть о том, чтобы ехать в Ирландию, не правда ли?
Инструмент, которым я сглаживала неровности глины, выпал у меня из рук.
– Когда отец уезжает в Ирландию? – спросила я дрогнувшим голосом.
– В конце недели.
Она ушла, оставив меня в смятении. Я сказала учителю, что мой отец уезжает в Ирландию и что я должна ехать с ним.
– Очень жаль, – заметил он. – У вас есть талант, который необходимо развивать. Вашему отцу не стоило бы увозить вас, вам надо учиться.
– Да он и не хочет увозить меня, – возразила я грустно. – Это я хочу ехать с ним.
– Вы не хотите учиться?
– Нет, не оттого! – воскликнула я, с трудом сдерживая слезы и снова принимаясь за работу. Мне не хотелось, чтобы учитель видел, как я плачу, словно маленькая девочка, но на душе у меня лежал камень. Я догадывалась, что отцу все равно, поеду я или нет, лишь бы с ним была Маргарет! Что мне было делать? Мысль сделаться настоящей скульпторшей необычайно привлекала меня, искусство манило, и я могла целые дни проводить за работой. Но как мне не хотелось расставаться с отцом! И слезы капали у меня из глаз на фигуру «радости», которую я лепила.
Однажды утром отец вместе с Маргарет явился в школу.
– Мы приехали проститься с тобой, Джанетта, – сказал он. – Миссис Девоншир сказала мне, что ты остаешься здесь и будешь учиться. Это благоразумное решение. Миссис Девоншир будет заботиться о тебе. Ну, а когда тебе можно будет, ты приедешь к нам погостить.
Маргарет ничего не сказала, но по тому, как она поздоровалась со мной, я поняла, что она не рада.
Когда учитель вышел из комнаты и оставил нас одних, она обняла меня и просила часто писать ей. Отец погладил меня по голове и поцеловал в лоб. Но я чувствовала себя ужасно несчастной, и, когда отец и Маргарет вышли из комнаты, я смотрела им вслед со жгучей тоской. Неужели они вот так и покинут меня? Вдруг у меня сердце сжалось, и слезы хлынули из глаз. Я бросила инструменты и, как была, в переднике, с выпачканными в глине руками, выбежала вон из класса, чтобы догнать своих родных. Они уже были у наружной двери, когда я вихрем слетела с лестницы и бросилась к ним.
– О, не оставляйте меня, не покидайте! – кричала я, захлебываясь от рыданий. – Возьмите меня с собой в Ирландию.
Я бы бросилась отцу на шею, но остановилась, так удивленно он на меня посмотрел, а потом ласково сказал:
– Хорошо, успокойся же, моя маленькая дикарка!
В тот же вечер я простилась с Варрингтонами, и на следующий день мы уехали в Ирландию.
Наконец я счастлива!
Кажется, на свете не было более счастливой девочки, чем я, когда мы с отцом сели в ирландскую тележку на железнодорожной станции и покатили по шоссе, вдоль которого тянулись луга и холмы, покрытые лесом. Я с наслаждением подставляла свое лицо свежему ветерку, пропитанному запахом зелени, и любовалась приветливыми пейзажами. Конечно, это не были Альпы, к которым я привыкла с детства. То были величественные горные вершины, грозные и угрюмые, покрытые снегами, а здесь лишь пологие зеленые холмы и утесы возвышались над зелеными равнинами, но выглядели они так радушно, что невольно манили к себе.
– Это у вас самые высокие горы? – спросила я у Маргарет.
– Нет, – отвечала она. – Из нашего дома видна большая гора, как раз за Гленнамурком. Конечно, и она покажется тебе маленькой после того, как ты жила у самых облаков, но для меня это самая лучшая гора на свете.
– А что такое Гленнамурк?
– Это имение сэра Руперта. Я там была всего один раз. Ужасно неприятное место!
– Неудивительно, если это имение сэра Руперта, – заметила я.
Я видела, что отец улыбнулся про себя, хотя вообще-то он не вмешивался в нашу беседу и сидел, надвинув шляпу на самые глаза.
Дорога свернула в сторону, и нашим глазам открылся чудный вид на зеленый овраг, в котором протекала речка, сверкавшая на солнце тысячами брильянтов. У самой дороги расстилалась зеленая площадка, на которой во что-то весело играли несколько мальчуганов. Их крики и громкий смех внезапно раздались совсем рядом и испугали нашу лошадь. Она взвилась на дыбы и ринулась в сторону. Еще минута – и наша повозка свалилась бы вниз, в овраг; нам угрожала страшная опасность. Но тут от группы веселившихся детей отделился какой-то высокий мальчик и бросился наперерез взбесившейся лошади. Прежде чем мы успели опомниться, он уже схватил ее под уздцы и повис на них, заставив лошадь остановиться.
– Это Пирс Кирван! – сказал отец, выскакивая из повозки и подходя к мальчику, который продолжал удерживать храпевшую и дрожавшую всем телом лошадь.
– Здравствуйте, мистер Фицджеральд! – воскликнул мальчик, когда отец подошел к нему.
– Какое счастье, что ты оказался тут, Пирс, – сказал ему отец. – Ты спас нам жизнь. Но скажи, мой милый, что ты тут делаешь? Разве у тебя так много времени, что ты проводишь его подобным образом?
– Да чем же мне еще заниматься! – со смехом ответил Пирс.
– Очень жаль, голубчик, – заметил мой отец. – Приходи-ка завтра ко мне, мы с тобой поговорим. И еще раз благодарю тебя за храбрость и находчивость. Мы обязаны тебе своим спасением!
Мы снова тронулись в путь, а Пирс остался стоять на краю дороги и смотрел нам вслед.
– Славный мальчуган, – сказал отец, – но совсем дикарь. Кому придет в голову, что это сын джентльмена?!
В Пирсе действительно невозможно было признать сына лендлорда[1]. Одет он был в какие-то лохмотья – куртка продрана на локтях, башмаки также изорваны; но, несмотря на это, держался он гордо и точно красовался в своих обносках.
– Бедный, бедный Пирс! – воскликнула Маргарет. – Как не стыдно сэру Руперту?
– Да, это грустно, – заметил отец. – Но я боюсь, что он не придет к нам. Он горд, как и все Кирваны, и больше других чувствует свое унижение. Это ужасно грустно.
Дальнейший путь мы проделали молча, погруженные в свои мысли. Дорога суживалась и пролегала словно в ущелье, между холмами. До нас донесся шум водопада, струи которого сверкали сквозь зелень кустов и деревьев, а в конце дороги я увидела старый дом, окруженный вековыми дубами.
На пороге дома нас встретила няня Маргарет, Хонора Корк, и старик Тим, служивший в семье моего отца с самого его рождения.
Мы вошли в огромный холл, с каждой стороны которого открывались двери в комнаты. В холле царил зеленоватый сумрак, благодаря двум небольшим четырехугольным окнам, покрытым плющом. В большом старинном мраморном камине горел яркий огонь, такие же старинные дубовые стулья стояли по сторонам, и вообще все тут напоминало о давно минувших временах и дышало каким-то спокойствием и величавостью.
Маргарет бросилась на шею к Хоноре, и та тотчас же повела нас в старинную детскую, стены которой были увешаны яркими картинками, а на полках расставлены игрушки.
– Я сохранила все ваши игрушки, мисс Маргарет, всё, чем вы забавлялись. Даже ваши старые башмачки, дорогая моя, – говорила Хонора, целуя мою сестру.
Я стояла в дверях, смотрела на эти ласки и невольно вспоминала хижину в Альпах, сенник в углу, на котором спала, и старуху, которая постоянно бранила меня и била. Как часто я плакала, забившись в угол! Как же непохоже прошло детство у меня и у моей сестры Маргарет!.. Хонора приветливо поздоровалась со мной, но в ее обращении слышалась скорее вежливая сдержанность, как будто я была гостьей, а не дочерью моего отца, по праву находящейся в его доме.
Старый дом имел множество всяких ходов, закоулков и лестниц. Мы отправились бродить по комнатам, то поднимаясь, то опускаясь на несколько ступенек и подходя к окнам. Оттуда открывался вид на озеро, играющее разноцветными красками в лучах заката. Мы зашли и в комнату мамы Маргарет. В ней все оставалось так, как было при ее жизни: стены были увешаны красивыми картинами и книжными полками, и любимые книги покойной были аккуратно и заботливо расставлены по местам. Войдя в эту комнату, я почувствовала, что Хонора была права, и я здесь пришелица, гостья. Все здесь принадлежало Маргарет и было тесно связано с ее жизнью, с ее – но не с моей.
Из этой комнаты мы прошли в другую, соседнюю. И снова складывалось впечатление, будто владелица покинула ее только вчера.
– Это комната тети Евы, – сказала Маргарет. – Она теперь живет в Америке.
Маргарет рассказала Хоноре, какой мы подверглись опасности, когда наша лошадь понесла, и как Пирс храбро остановил ее.
– Пирс Кирван, племянник сэра Руперта? – воскликнула Хонора. – Вы знаете, он круглый сирота. Сэру Руперту пришлось взять его к себе, когда брат сэра Руперта, отец Пирса, умер. Но сэр Руперт никогда не любил племянника, как не любил и его отца, и бедный Пирс растет как травка полевая…
– Джанетта терпеть не может сэра Руперта, – вставила Маргарет.
– Да? – переспросила Хонора, и я заметила, как потеплел ее взгляд. – Она права, потому что сэр Руперт – нехороший человек, – прибавила она. – Он сюда редко приезжает из Англии, но вытягивает деньги из своих бедных фермеров, выгоняя их из дому и заставляя умирать с голоду или сажая их в тюрьму, если они не уплатят ему в срок арендных денег.
– О, как я все это угадала! – воскликнула я невольно. – Все это отразила глина. Вот почему он так и рассердился, когда я вылепила его бюст.
Хонора посмотрела на меня с удивлением. Она не поняла, о чем я говорю.
– Мы все сотворены из глины, дорогая, – заметила она наставительным тоном. – Дурные качества всегда видны в нашем лице, если мы сами дурные, даже в таком красивом лице, как лицо сэра Руперта. Но когда же вы его видели, дети?
– Мы видели его у миссис Девоншир. Джим был с ним. Но почему же он иначе обращается с Джимом? Ведь это такой же его племянник, как Пирс?
– Джим – его наследник, дорогая, сын его старшего брата, и все состояние сэра Руперта должно перейти к нему. Поэтому сэр Руперт поместил Джима в школу и вообще заботится о нем как должно. Ну, а бедный Пирс, – у того ведь нет никого, он никому не нужен и с ним обращаются не лучше, чем если б он был сыном конюха. Он живет в этом старом полуразвалившемся замке Гленнамурк, и никто, кроме старой выжившей из ума миссис Берк, о нем не заботится. Иногда мне кажется, что если б мисс Ева это знала…
Тут нам объявили, что отец уже пообедал и ждет нас к десерту. Мы, как это принято во всех богатых английских семьях, уже пообедали раньше в детской.
Отец сообщил нам, что с завтрашнего дня начнет с нами заниматься, и мы были этому очень рады.
Наша новая жизнь была чудесна. Мы вставали в шесть часов, пили молоко и шли гулять с Хонорой, а она показывала нам все прелестные уголки в окрестностях. В восемь часов мы завтракали с отцом и затем шли в класс, где он занимался с нами до часу.
Нельзя сказать, чтобы мы с Маргарет были особенно старательными ученицами, но отец сумел все-таки разбудить нашу любознательность. Притом же мы обе не хотели огорчать его своим невниманием и леностью и поэтому усердно учили даже такие предметы, которые казались нам очень неинтересными. Мне было особенно трудно, пришлось прежде всего хорошенько изучить английский язык, который до сих пор я знала все-таки плохо. После нашего обеда, который совпадал с отцовским завтраком, мы снова гуляли и слушали бесконечные рассказы Хоноры, пока отец не присылал за нами к десерту.
За таким времяпрепровождением мы нисколько не скучали, хотя, кроме Хоноры, у нас не было никакого другого общества. Но Хонора отлично умела заинтересовать нас своими рассказами. Больше всего она рассказывала о Гленнамурке, возбуждавшем наше живое любопытство. Мы любили смотреть на него из окон. Он виднелся вдали огромным черным пятном, окруженный плотной стеной высоких темных сосен; а сразу за парком поднимались высокие утесы и скалы, громоздившиеся друг на друга. Глядя на этот угрюмый пейзаж и неприветливый замок, мы думали о том, каково там живется бедному Пирсу.
– Папа, – спросила как-то раз Маргарет, – отчего Пирс Кирван не приходит сюда? Ведь мы же его пригласили.
– Я думаю, он стесняется, – ответил отец. – Я зайду на днях в Гленнамурк и посмотрю, что он там делает. Прежде чем привести его сюда, я хотел бы ближе с ним познакомиться.
Пирс в Гленнамурке
Поделиться книгой: