Джанетта

– Она не в нашу семью, не правда ли?

– Нет, она настоящая итальянка, вся в свою мать, – ответил мой отец.

– Ну что ж, – сказала миссис Девоншир. – Так, пожалуй, лучше. Вовсе ни к чему всем членам семьи быть на одно лицо. И смуглая черноглазая Джанетта внесет в нашу семью некоторое разнообразие. Оставь нас, я хочу с ней поговорить.

– Хорошо, – ответил отец. – Мы с Маргарет пойдем посмотреть пони, говорят, он повредил себе ногу.

Они вышли из комнаты, а я осталась одна с миссис Девоншир. Она усадила меня рядом с собой на очень мягкий, удобный диван, и от нее повеяло какими-то удивительно приятными духами, которыми был надушен ее вышитый платок.

– Милая моя, не надо быть такой застенчивой, – сказала она. – Ты должна научиться держать себя с достоинством. Конечно, сразу ты не сможешь измениться, но я надеюсь, что со временем превратишься в настоящую леди. Отныне ты должна во всем меня слушаться и поступать так, как я тебя научу. Через несколько лет ты станешь совсем взрослой и к тому же богатой наследницей, наследницей моего бедного брата, и поэтому-то я хочу, чтобы ты научилась держать себя, как подобает девушке в твоем положении. Я исполняю волю моего покойного брата и чувствую себя обязанной позаботиться о тебе.

Я все сильнее смущалась и не знала, что сказать. Меня не оставляли тревожные мысли о наследстве, и я хотела расспросить о нем, но не решалась. Наконец, набравшись мужества, я спросила:

– Я буду богаче Маргарет?

– Моя милая, ты будешь очень богата, и со временем у тебя будет прекрасное имение. Мы поедем туда, и я покажу тебе твои будущие владения; это недалеко отсюда. Твой отец ежегодно получает крупную сумму на твое воспитание, и будет получать ее до твоего совершеннолетия. Для него это хорошее подспорье, ведь он не богат. Я уговаривала его жить в твоем имении и управлять им до твоего совершеннолетия, но он не согласился, предпочел свою Ирландию. Может быть, тебе удастся уговорить его остаться – здесь он будет пользоваться всеми удобствами цивилизованной жизни, Ирландия же – почти дикая страна.

– Мне все равно, где жить, – возразила я. – Но скажите, разве я не могу разделить свое богатство с Маргарет?

– Ты не можешь этого сделать, – сказала седоволосая дама, и в ее голосе послышалось неудовольствие. – Мой покойный брат вовсе не желал, чтобы его состояние было раздроблено. Судьба устроила так, что ты получаешь это состояние, и ты должна им пользоваться. Так как ты наследница моего брата, то отчасти находишься на моем попечении, а у Маргарет есть отец, который позаботится о ней. Никогда больше не говори мне об этом.

Последние слова миссис Девоншир больно задели меня. «У Маргарет есть отец, который позаботится о ней»! Она, должно быть, заметила, что я чем-то огорчена, и принялась рассказывать, как хорошо устроен дом в имении ее покойного брата, которое будет мне принадлежать со временем. Она думала порадовать меня разговорами о моем будущем богатстве, но меня эти разговоры только сильнее угнетали.

После завтрака меня снова позвали к миссис Девоншир: она хотела показать мне мои будущие владения. Прелестная коляска ждала нас у подъезда. Миссис Девоншир усадила меня рядом с собой. Хотя мне впервые в жизни довелось сидеть на таких мягких подушках и в таком прекрасном экипаже, запряженном парой племенных лошадей, я с завистью думала о Маргарет, которая поехала кататься верхом вместе с отцом.

Экипаж покатил по дороге, обсаженной деревьями, и вскоре дом миссис Девоншир скрылся из виду. Путешествие показалось мне бесконечным, хотя продолжалось не более полутора часов. Наконец на повороте дороги показалось большое старинное здание из красного кирпича, увитое плющом.

Мы остановились у широкого подъезда с колоннами и поднялись по каменной лестнице, украшенной вазами с тропическими растениями. С тех пор я видела много красивых и даже роскошных помещений, но никогда не бывала в таком восторге, как тогда, переступая порог своего будущего дома. Убранство комнат не поражало богатством, но отличалось необыкновенным художественным вкусом. Миссис Девоншир была очень довольна, прочитав на моем лице искреннее восхищение.

– Я очень рада, что тебе так нравится этот дом, – сказала она мне. – Пойдем, я покажу тебе картины и другие художественные произведения, которые мой брат собирал в течение многих лет.

Я последовала за ней в большую галерею, по стенам которой висели картины и были расставлены витрины с различными произведениями искусства и древностями. Тут хранилась целая коллекция очень ценных старинных картин. Пол был покрыт дорогим ковром, а двери скрывали изящные драпировки. Мне так понравилось в галерее, что я не хотела уходить и попросила миссис Девоншир остаться еще на минуточку.

– Хорошо, хорошо, – согласилась миссис Девоншир, явно довольная тем, что я по достоинству сумела оценить художественную коллекцию ее брата. – Я велю подать сюда чай и расскажу тебе, кто изображен на фамильных портретах.

Она позвонила, и вскоре в галерею внесли хорошенький низенький столик, на котором стоял чайный прибор, а на тарелках были разложены разные вкусные вещи, лакомства и тартинки. За чаем миссис Девоншир рассказывала про своего брата и его картины, а по окончании чаепития сказала мне:

– Теперь пойдем посмотрим статуи. Пожалуй, это для тебя не так интересно, – дети, как правило, больше любят яркие краски. Но я все-таки хочу показать тебе и эту коллекцию, уж очень она хороша.

Она подняла портьеру, отделявшую картинную галерею от другой, маленькой комнатки, уставленной статуями и освещенной лампочками. Как же я была поражена, увидев чудные произведения того самого искусства, которое привлекало меня с раннего детства! Не в силах пошевелиться, я, словно очарованная, стояла на месте. Ах, если бы в эту минуту у меня была под рукой глина! Мне так хотелось попробовать вылепить какую-нибудь из этих статуй. В первый раз я сознательно ощутила произошедшую в моей жизни перемену. Передо мной как будто открывался новый, неведомый мир, и я испытывала необыкновенную радость и восторг. То самое чувство, которое всегда охватывало меня в соборе в Комо, овладело мной и теперь, только еще сильнее. Никогда никто не объяснял мне красоты произведений скульптуры, но я инстинктивно понимала эту красоту и не могла теперь оторваться от статуй. В конце концов миссис Девоншир должна была взять меня за руку, чтобы нарушить очарование.

– Пора ехать, – сказала она. – Но если тебе здесь так нравится, ты можешь приезжать сюда сколь угодно часто. Все эти произведения искусства со временем будут принадлежать тебе.

– Мне! – мое сердце забилось от восторга, и я в первый раз ощутила радость при мысли, что я богатая наследница.

Глава VII

Обида сэра Руперта

Вечером мы с Маргарет спустились в гостиную, где нас ждал отец.

– О, какая ты нарядная! – сказал он, улыбаясь и целуя меня.

– Эта девочка находится под моей опекой, – заметила на это миссис Девоншир, – и я сама буду одевать ее. Поверь, Морис, я в этом смыслю больше, чем ты. Наследница моего брата должна хорошо выглядеть, поэтому я и выбрала для нее платье, которое ты находишь таким нарядным.

– Конечно, конечно, Джорджина, – сказал отец, улыбаясь, – я и не думаю ничего оспаривать. Можешь ее наряжать как угодно. Я даже не считаю себя вправе вмешиваться в это дело.

При этом он с такой нежностью взглянул на Маргарет, одетую в простенькое, по сравнению с моим, платье, что я снова позавидовала сестре. Видимо, мне не удалось скрыть эти чувства, потому что отец вдруг притянул меня к себе и ласково спросил, понравился ли мне мой будущий дом?

– Да, – ответила я, – мне понравились статуи.

– У Джанетты, по-видимому, есть врожденная любовь к искусствам и художественный вкус, – поддержала миссис Девоншир.

– О да! – воскликнул отец. – Я и забыл сказать: у нее не только вкус, но и врожденный талант, если я не ошибаюсь. Когда я увидел ее в первый раз, она сидела на дороге и лепила статуэтки из глины. Я был поражен ее искусством. Неужели ты не захватила с собой ни одной из своих фигурок, Джанетта?

– Нет, – отвечала я, запинаясь и краснея от удовольствия, что отец похвалил меня.

– Пусть она теперь что-нибудь вылепит нам, чтобы мы могли судить о ее искусстве, – предложила миссис Девоншир. – Признаться, я в восторге, что наследница моего брата обладает художественным талантом. Джанетта, попробуй вылепить чей-нибудь бюст.

– Не желает ли мисс Джанетта изготовить мой бюст? – спросил, входя в комнату, сэр Руперт Кирван.

Преодолев робость, я решилась взглянуть ему в лицо. Это был очень красивый, хотя и немолодой мужчина, одетый элегантно, по последней моде. Но почему-то мне он не понравился: что-то в его наружности отталкивало. Не умея скрывать своих чувств и не имея понятия о светских приличиях, я откровенно заявила, что не хочу делать его бюст.

– Это очень нелюбезно с твоей стороны, – заметил сэр Руперт, недовольный моим ответом.

– Ну, конечно, она попробует, – вмешалась миссис Девоншир. – И будет благодарна, что вы выразили желание служить для нее моделью, сэр Руперт.

Так миссис Девоншир желала преподать мне урок вежливости и хорошего обращения.

Когда мы вернулись в детскую, все меня обступили и засыпали вопросами.

– Ты в самом деле умеешь лепить, Джанетта?

– Кто тебя этому научил?

– А какие фигуры ты лепишь?

– Какую глину ты используешь?

Я торопилась ответить на все вопросы одновременно.

– Вот как! Ты будешь делать бюст дяди Руперта, – воскликнул Джим. – Сумеешь ли ты изобразить в его лице презрение ко мне и недоброе отношение к Пирсу?

– Как тебе не стыдно так отзываться о своем дяде! – заметила ему Эдит. – Мама говорит, что он настоящий джентльмен и вполне светский человек!

– Ну, пусть Джанетта и изобразит эти качества в бюсте, который она собирается лепить, – возразил Джим своим обычным насмешливым тоном. – Я ничего не имею против.

– Я могу изображать только то, что вижу, – сказала я. – Но я не знаю, кто такой Пирс, и не заметила у сэра Руперта презрения к тебе.

– Неужели? Ну так присмотрись хорошенько.

– Я уверена, что он всегда добр к тебе, – заметила Джульетта.

– Ну, да, разумеется! – повторил Джим, слегка присвистнув.

– Он поместил тебя в Итон, всегда хорошо тебя одевает и дает тебе все, что нужно. Мои братья далеко не так хорошо одеты, как ты.

– Все это Джанетта изобразит, когда будет лепить его бюст. Я вовсе не хочу лишать дядю Руперта его великих достоинств.

Сказав это, Джим вдруг так заразительно рассмеялся, что и мы последовали его примеру. Этим и кончился спор о достоинствах дяди Руперта.

Как только была принесена глина для работы, нас позвали в гостиную миссис Девоншир, где мне предстояло продемонстрировать свое искусство. Мне дали все необходимое для работы, но я все равно едва справилась со своей робостью. На меня надели большой передник, а ковер гостиной покрыли холстом, чтобы предохранить от порчи. Сэр Руперт расположился напротив меня и вроде бы радушно улыбался, но чувство отвращения овладело мной с новой силой, когда я пристально посмотрела на него и принялась месить глину руками. Вскоре работа так увлекла меня, что я перестала думать обо всем вокруг. Закончив, увидела, что сэр Руперт недоволен. Заметила это и миссис Девоншир и постаралась сгладить неприятное впечатление:

– Это ведь только проба. Работа еще не отделана. Притом Джанетта никогда специально не училась.

Однако это объяснение не удовлетворило сэра Руперта. Сама не знаю как, но мне и впрямь удалось изобразить на его лице те душевные качества, что скрывались под внешним лоском светского человека.

– Я не вижу никакого сходства, – сказал он, рассматривая бюст. Никто не возражал, всем было неловко, но в то же время, я это чувствовала, все находили изображение очень достоверным. Дети стояли позади меня, и их очень забавляло, что я не угодила дяде Руперту. На Джима я не смотрела, но чувствовала его обычную усмешку, обращенную ко мне.

– Не очень-то ты была любезна с дядей Рупертом, моя милая девочка, – сказал отец, улыбаясь, когда я отошла в сторону, предоставив другим осматривать мою работу. – Ты нисколько не польстила ему.

– Я вовсе не хотела льстить. Я могу изображать только то, что вижу и угадываю.

– О! Это очень опасный талант, – заметил он шутливо. – Пожалуй, не стоит и развивать его.

– Я никогда не буду лепить злых людей, – сказала я с жаром. – Сэр Руперт – злой, я это почувствовала, и поэтому его бюст вышел таким… таким…

Но отец не дал мне договорить и ласково прикрыл мне рот рукой. Вскоре нас, детей, отослали наверх, но я чувствовала, что впала в немилость, оскорбив сэра Руперта.

– Ты настоящая колдунья, Джанетта, – сказал мне Джим, когда мы пришли в детскую. – Как это ты догадалась?

– Догадалась? О чем? – спросила я в недоумении.

– О том, что ты изобразила на бюсте. Это прекрасно! Но я должен тебе сказать, голубушка, что теперь ты приобрела врага на всю жизнь.

– Мне все равно! – воскликнула я с жаром. – Я не хочу иметь с ним никакого дела. Я изобразила только то, что увидела на его лице. И я не виновата, что так вышло.

Весь этот вечер я провела за лепкой различных фигурок для Маргарет и других детей. Маргарет была в восторге от моего искусства. Когда нам всем это занятие, наконец, надоело, Хильда сказала мне:

– Я бы хотела, чтобы ты приехала к нам, Джанетта, и поступила бы в нашу художественную школу, где учатся мои сестры. Одна из них тоже лепит, а другая рисует.

– Я никогда ничему не училась, – отвечала я, – но мне бы так хотелось поступить в школу, чтобы научиться хоть чему-нибудь!

Глава VIII

У Варрингтонов

Счастливую неделю провела я в Пич Блоссоме. Все были удивительно добры ко мне и, по-видимому, принимали во мне большое участие. Миссис Девоншир уговаривала меня остаться и не ехать с отцом и Маргарет. Ирландию она изображала мне совершенно дикой страной и предрекала, как мне трудно будет получить там образование, достойное богатой наследницы. Но я не соглашалась. Мне были неприятны ее постоянные разговоры о том, что отцу и Маргарет прекрасно живется и без меня. Между тем я стала замечать, что отец изменил отношение ко мне, – мне казалось, что он начинает любить и меня.

Мы очень подружились с Хильдой Варрингтон, и, к моей радости, отец и миссис Девоншир разрешили мне поехать в Лондон, погостить у ее матери.

Был прекрасный апрельский вечер, когда я впервые переступила порог дома Варрингтонов. Это стало знаменательным событием в моей жизни.

Дом, в котором жили Варрингтоны, выглядел старым и невзрачным. «Нам приходится жить в таком некрасивом доме, – сказала мне Хильда, взбегая по лестнице. – Но внутри мы постарались сделать его уютным».

Она привела меня в большую, очень светлую и веселую комнату; там находились три девочки. Одна из них, моя ровесница, стояла на коленях у окна и перевязывала лапу какой-то черной собачонке. Не поворачивая к нам головы, всецело поглощенная своим занятием, девочка крикнула:

– Погоди минуточку, Хильда, дай мне кончить операцию. Поговори пока с Розеттой и Дороти.

– Это Розетта, – сказала Хильда, подводя меня к другой девочке, которая сидела у фортепиано.

– Как я рада, что ты приехала! – воскликнула та, вскакивая. – Теперь я могу прервать свои упражнения, не правда ли?

– О, конечно, – сказала, смеясь, Хильда. – Из чувства милосердия к нашей гостье тебе надо прекратить игру. Ну, а теперь, Джанетта, пойдем, я тебя познакомлю с Дороти.

На низеньком диване, в отдаленном углу комнаты, сидела, нагнувшись над рабочей корзиной, третья девочка. Увидев нас, она бросила работу, которую держала в руках, и с радостным возгласом кинулась на шею Хильде. Эта девочка, с ее бледным худеньким личиком и большими задумчивыми серыми глазами, показалась мне самой интересной из всех сестер.

– Дороти – наша общая штопальница; она чинит чулки для всех нас, – сказала Мэб, окончившая перевязку собаки и присоединившаяся к нам. – Дороти считает, что у нее очень слабое здоровье, так что мне, как доктору, приходится делить свое внимание между ней, собаками и кошками, а иногда и птицами, которых поранили кошки. Я даже вылечила однажды больную лисичку.

– Перестань, проказница, – остановила ее Хильда. – Скажи-ка мне лучше, где Рут?

– Она на кухне, готовит чай для мамы.

– Ну, Джанетта, пойдем пока наверх и приведем себя в порядок после дороги.

Хильда провела меня по лестнице на самый верхний этаж, в длинную, узкую комнату, стены которой были завешаны разными рисунками, эскизами и книжными полками. У большого окна, где было много света, стоял мольберт и стул. В нишах, находившихся по бокам комнаты, помещались две небольшие кровати, покрытые белыми покрывалами, а у дверей стоял платяной шкаф, наверху которого красовался бюст Аполлона.

Очевидно, эта комната служила вместе и спальней, и кабинетом, и мастерской художника. Окно было широко раскрыто, на подоконнике стоял большой горшок с цветком.

– Разве тут не хорошо? – спросила Хильда, вводя меня в эту комнату. – Здесь мы живем вместе с Рут, пишем, читаем, рисуем и беседуем о разных вещах. Я совсем не так легко чувствую себя в Пич Блоссоме, как здесь. Богатство – это еще не все!

– Добро пожаловать в наше старинное жилище! – раздался чей-то голос. – Я пожму вашу руку, как только умоюсь. О, Хильда, как я рада, что ты наконец вернулась!

Говорившая это высокая черноволосая девушка сняла огромный передник, закрывавший ее целиком, и принялась отмывать руки и причесывать свои густые волнистые волосы. Я догадалась, что это и есть Рут, о которой мне столько рассказывала Хильда.

– Ты знаешь, Джанетта ведь тоже поступает в художественную школу, – сказала Хильда. – Ах, Рут, ты и не подозреваешь, как она хорошо лепит! Если бы она не была богатой наследницей, то, наверное, сделалась бы скульпторшей.

– Ну, для меня богатство не послужило бы препятствием, – заметила Рут.

– Мы все тут мечтаем стать знаменитыми женщинами, – заявила Хильда, обращаясь ко мне.

– Ну, будущие знаменитости, пожалуйте-ка вниз, – позвала Мэб, появляясь в дверях. – Мама уже вернулась и ждет нас к чаю.

В маленькой комнатке, оклеенной коричневыми обоями и довольно скудно меблированной, на столе был приготовлен чай и печенье. Там уже сидела мать моих новых подруг.

– Вот и Джанетта, – сказала она, привлекая меня к себе. И когда она ласково обняла меня и погладила мои волосы, я впервые почувствовала, что значит иметь мать! Сознание, что я никогда не знала материнской ласки, с особенной силой проснулось в моем сердце.