«Ваня Коммунист»

Олег Константинович Селянкин

«Ваня Коммунист» 

ПРОЛОГ

Разрывы, разрывы, разрывы... Мы лежим в маленьком окопчике и плотно прижимаемся к вздрагивающей земле, будто хотим, чтобы она прикрыла нас.

Мы — это я и два матроса. Мы — корректировочный пост. Это по нашему вызову открывают огонь корабли Волжской военной флотилии. Это мы нацеливаем снаряды на доты, пулеметные точки и в места скопления вражеских войск.

Уже четвертые сутки мы здесь, на правом берегу Волги. Наш окопчик выдолблен в твердой, как камень, городской земле. За спиной у нас — остатки стены дома. Раньше он был трехэтажный. Я отлично помню его таким.

Теперь нет дома. Вместо него — метровая стенка. В ней проломы, через которые видно Волгу.

Все кирпичи этой стенки посечены осколками и пулями. Будто вся фашистская армия только по этому дому и стреляла.

Если бы было так...

Все дома в городе разрушены. Все камни так же посечены осколками и пулями, так же опалены взрывами бомб и мин. Мне кажется, они и сейчас пахнут пламенем.

Нет дома — нет и тех людей, которые жили в нем. Где они? Не знаю. Они могли переправиться через Волгу. А может, они уходили на том пароходе, который фашисты утопили на середине Волги? Если так, то...

Но мне кажется, что многие жильцы этого дома лежат рядом: из-под развалин несется трупный запах. Он сладковатый, приторный. От него першит в горле и пропадает желание есть.

Разрывы сползают с нашего окопчика. Мы знаем, что сейчас фашисты минут двадцать будут долбить по прибрежной полосе, а потом огневой налет прекратится так же внезапно, как и начался. Огонь поведут лишь дежурные батареи. Для чего? Чтобы не дать нам возможности отдохнуть, чтобы мы ни на минуту не забывали о войне, о смерти.

— На мозги капают, — очень точно сказал однажды матрос Кошкин. Он сейчас лежит рядом со мной.

Только мы ко многому привыкли, и это «капанье на мозги» на нас не действует: о войне мы никогда не забудем, а спать одиночные разрывы не

мешают. Они привычны, как любому человеку привычно тиканье часов в его комнате.

Я сажусь и через стереотрубу осматриваю то, что недавно было большим городом. Белая тарелка луны застыла высоко в небе, льет ровный свет и поэтому отчетливо видны развалины. Вон разинули пасти разорванные нефтебаки. Видны даже черные полосы, тянущиеся от них к реке. Здесь огненным валом, сметая все, прошел горящий бензин.

Правее — коробки заводских цехов. У их стен зубчатые кромки. От этого цехи ночью напоминают старинные крепости, знакомые мне по картинкам.

— Эх, сейчас бы щей... Горячущих! — тихо говорит Кошкин.

Я понимаю Кошкина: почти неделю мы не ели горячего, а последние четыре дня даже чаю нет.

— Может, сегодня чего из еды подбросят,— опять бормочет Кошкин через несколько минут.

А я уверен, что у него и сейчас в вещевом мешке есть еще сухари, хотя нам всем выдали их одновременно и только на два дня. Мы с Никитиным уже сжевали свои, а Кошкин наверняка сберег. И наверняка поделится с нами.

Василий Степанович Никитин — наш телефонист. Он спит. Но мне почему-то кажется, что он только притворяется спящим.

Что я знаю о Никитине? Ему около сорока. Воевал в гражданскую войну, потом плавал на одном из камских пароходов. Женат, имеет четырех детей.

Так написано в биографии. А вообще-то Никитин рядом со мной лишь две недели, но за это время я убедился, что он не трус.

Прошел примерно еще час. Мне снилось, будто нет войны и я с какой-то девушкой бродил по лугу. Он был огромный и весь в цветах. Я отчетливо видел каждый лепесток любого цветка, но девушка будто плыла в тумане. Я только чувствовал, что она очень красива, что лучше ее нет никого на свете.

И тут Кошкин толкает меня в плечо. Я просыпаюсь, сажусь.

— Вон, — зло бросает Кошкин и тычет пальцем в сторону Волги.

Я смотрю на реку. Она серебрится от лунного света, и кажется просто невероятным, что кто-то осмелится безжалостно разрушить эту красоту. А фашисты разрушают: почти на середине реки разорвана серебристая чешуя. Вместо нее — лохматые, всклокоченные столбы воды. Они будто выстреливаются в небо из глубины. Это рвутся бомбы, сброшенные с самолета. Рвутся вокруг парохода. Он так широк, что кажется почти круглым. Очень высокие у него и кожухи колес. Сомнений нет: фашисты напали на «Ваню Коммуниста», хотят утопить тот самый пароход, который защитники города называют кормильцем.

Ведь «Ваня Коммунист», как и другие пароходы и катера, доставляет защитникам города снаряды, мины, патроны и многое другое. Он снабжает и продовольствием. На его палубу кладут раненых, когда их отправляют в госпитали.

Бывалой так, что иногда Волга нам казалась лесом. Так густо стояли на ней водяные столбы. Но и между ними пробирался «Ваня Коммунист»!

А ведь это не военный корабль. Это самый обыкновенный пароход, каких тысячи на наших реках. И команда на нем — самые обыкновенные речники.

Сейчас «Ваня Коммунист» то стопорит ход, то резко бросается в сторону, чтобы уклониться от очередной бомбы. Солдаты, сидящие на его палубе, стреляют по невидимому самолету из винтовок и автоматов.

Рядом с «Ваней Коммунистом» вспыхивают яркие, кровавые огни. Это взрываются вражеские мины.

Вот одна из них ударила в трубу парохода.

Упала труба с раструбом, так похожим на маленькую пулеметную.башню. Жадное пламя лижет стены рубки. Солдаты и речники льют на него воду, отрывают горящие доски и швыряют их в реку.

«Ваня Коммунист» почти лишился хода.. Теперь он как стоячая мишень.

Густой дым, будто саван, окутывает пароход.

Взрыв бомбы...

Искрится серебристая кольчуга реки. Нет ни парохода, ни столбов воды.

— Быть нам сегодня голодными... Разочтемся, сполна разочтемся! — зло говорит Кошкин, сворачивая цигарку.

И тут я слышу всхлипывания. Оглядываюсь.

У пролома в стене, навалившись грудью на иссеченные и опаленные кирпичи, стоит Василий Степанович Никитин. Он смотрит на Волгу. Смотрит туда, где еще недавно был «Ваня Коммунист». Смотрит и всхлипывает.

От этого становится муторно на душе. Я тоже сворачиваю цигарку. И молчу.

Наконец, Василий Степанович спускается в окопчик и почти стонет:

— Какой пароход утопили, гады!

— Почти каждую ночь кого-нибудь топят,— философски начал Кошкин.

Тут Никитин подался вперед, будто приготовился броситься на Кошкина, и произнес:

— Для меня «Ваня Коммунист»... Да знаешь ли ты, что это за пароход? Знаешь ли ты, какие люди на нем плавали?.. Ничего ты не знаешь!

— А ты расскажи.

Василий Степанович ничего не ответил. Он прильнул к стереотрубе и не отрывался от нее до самого утра.

Но через несколько дней, когда мы ушли на отдых, я нарочно завел разговор о «Ване Коммунисте». Сначала Василий Степанович отмалчивался, бросал, словно ругаясь, короткие ответы. Но потом, то ли убедившись, что я искренне хочу узнать историю этого парохода, то ли потому, что его самого захлестнули воспоминания, он начал говорить...

ВОЛГА НЕ БУДЕТ НЕЙТРАЛЬНОЙ!

Купеческий Нижний Новгород. 1918 год.

В те годы очень любили митинговать. Вышел новый декрет — митинг. Сократили хлебный паек — тоже митинг. Иными словами, что ни событие—обязательно митинг.

Возникали они и внезапно. Встретятся три или четыре человека, разговорятся, а там, глянь, и присоединилось к ним еще несколько. Разные люди— разные взгляды, значит, спор. А тут подбежит и агитатор от анархистов, эсеров или еще какой другой партии, которая против большевиков, и, разумеется, выкладывает свою «правду». Вот вам и митинг, многолюдный, кипящий страстями.

Именно такой митинг, возникший внезапно, бушует около военно-морского порта. Солнце палит нещадно, но никто не замечает этого. Люди жадно слушают очередного оратора, а потом гневно ругаются или одобрительно кивают, кричат, подбадривают.

Кого-то из ораторов за ноги стащили с крыльца, которое заменяет трибуну.

Сейчас на этом крыльце стоит человек в черной косоворотке. Он исступленно кричит:

— Граждане свободной России! Мы против войны! Нам надоело проливать свою кровь! Не будем братоубийцами! Пусть наша Волга, наша красавица Волга, о которой слагают песни лучшие сыны отечества, не окрасится кровью! Мы, истинно русские люди, должны сейчас, здесь решительно заявить: «Волга была и будет нейтральной! Волга ни за белых, ни за красных!»

Люди что-то кричали, кому-то грозили кулаками, хватали друг друга за рубахи. Казалось, вот-вот вспыхнет драка.

Человек в косоворотке хотел бросить еще несколько горячих слов, но рядом раздался спокойный и чуть насмешливый голос:

— Потрепался, и хватит. Слазь!

— Гражданин Маркин...

— Или хочешь, чтобы тебя хлопцы раскачали и бросили? Только мигну.

Будто сдуло с крыльца человека в косоворотке: не впервые он встретился с большевиком Маркиным, знал и буйный характер военных моряков, для которых слово Маркина — закон.

Теперь над толпой возвышался только товарищ Маркин..

Он спокойно стоял, засунув руки в карманы кожанки. Просто стоял и смотрел на людей.

И они заметили его. Сначала кто-то крикнул:

— Полундра! Комиссар говорить будет!

Потом закричали многие:

— Маркин пришел!

— Комиссар флотилии слово берет!

— А ну, замолкни!

— Нейтральная Волга, — будто думая вслух, неторопливо и негромко начинает Маркин. — Хорошо ведь придумано, а? Давайте разберемся, кому выгодно, чтобы Волга была нейтральной... Для всех вас не секрет, что Советская Россия хотела и хочет мира. Но мира не хотят бывшие фабриканты, помещики и прочие господа. Однако они понимают, что одним им с нами не справиться, а поэтому зовут на помощь господ из самых разных стран. Что от этого мы имеем на сегодняшний день? — Маркин выдерживает паузу, давая людям возможность еще больше сосредоточиться. — Немцы хозяйничают на Украине, англичане — на Кавказе, англичане и американцы — в Мурманске, американцы и японцы — на Дальнем Востоке. Опоясана Советская Республика вражескими фронтами! Как петлей,

враги нас захлестнули!.. А тут еще и эсеры во многих городах восстали. Англичане и американцы купили чешских генералов, те обманули своих солдат и вот напали на наши города, поарестовали наших людей, побросали в тюрьмы! Или вам это неизвестно? Или вы не знаете, что теперь они вместе с Колчаком рвутся к Москве, чтобы удушить революцию? Или вы не знаете, что Казань кровью умылась, как только в нее вошли белые?

— Если хотите знать, то у нас есть такой документик,— говорит Маркин, достает из кармана кожанки лист бумаги, бережно развертывает его. — Это, можно сказать, исторический документ. Телеграмма американского генерального консула. Предназначалась она только американским консулам в городах Сибири и Дальнего Востока, да к нам попала. Читаю: «Вы можете конфиденциально уведомить руководителей чехословацких войск, что союзники с политической точки зрения будут рады тому, что чехословаки удерживают занимаемое ими положение. С другой стороны, чехам не должно ставиться препятствий, если они будут принимать меры, вызванные требованием военного положения...»

— Постой, товарищ Маркин! — нетерпеливо кричит матрос, к бритой голове которого черным блинчиком прилипла бескозырка с золотой надписью «Гаджибей». — Ты растолкуй, о каких мерах речь идет?

— А тюрьмы? Виселицы? Массовые расстрелы? Разве это не «меры, вызванные требованием военного положения»?

Люди ищут глазами того, в косоворотке. Его нигде нет. Он убежал. И правильно сделал: толпа колышется, ревет, требует, чтобы «нейтральный» вышел на крыльцо.

— Напрасно, товарищи, ищете того соловья, — кричит Маркин. — Кому выгодно, чтобы Волга была нейтральной? Только тем, кто хочет задушить революцию! Вы сами подумайте, товарищи: враг наседает на нас со всех сторон, флотилия белых стоит под Казанью, а нам предлагают оставаться нейтральными! Быть нейтральными — значит, предать революцию и мировой пролетариат!

Так закончил свое выступление Маркин. Но с крыльца не сошел: он был готов, если потребуется, отвечать на вопросы, еще и еще раз говорить с народом, говорить до тех пор, пока все не поймут преступности разговоров о нейтральной Волге.

А на крыльцо уже взбежал матрос. Был он лобаст, бескозырка сбита на правую бровь. Глаза его горели задорно и весело.

— Слушайте все! — звонко крикнул он. — Есть предложение вынести резолюцию! Вот она!

В вытянутой руке — бумага.

— Читай!

Матрос шагнул вперед.

— «Мы, моряки и служащие военно-морского порта в Нижнем Новгороде, громогласно заявляем, что пролитая кровь наших товарищей за Советскую власть не может быть бесплодной... Всем предателям и контрреволюционерам объявляем беспощадную войну, и, пока бьется сердце, лозунг наш — диктатура пролетариата, выраженная в Советах рабочих, солдат и крестьян. Всем, стремящимся свергнуть таковую, приговор: уничтожение».

ВАСИЛИЙ НИКИТИН ВЫБРАЛ ПУТЬ

Окончился митинг.

Матросы и рабочие ушли в затон, где готовили к боям бывшие буксирные пароходы: устанавливали на них пушки и пулеметы, обкладывали рубки мешками с песком или тюками хлопка.

На площади остался лишь парень лет восемнадцати. На ногах у него потрепанные лапти, за спиной тощая котомка. Русые волосы давно не стрижены и мохнатой шапкой лежали на ушах, закрывали весь лоб.