Ах, эта черная луна!

Нам кажется, что из этого следует, что Юцер побывал на Лене, где водятся конвоиры, снег и замороженная рыба. Водились, во всяком случае, в то время, о котором идет речь. Нам не удалось обнаружить Сирену в ватнике, Цирцею в чернобурке и Циклопа в гимнастерке, которые могли бы пролить свет на это путешествие, а потому вопрос по-прежнему остается открытым.

Второе косвенное доказательство того, что Юцер и пациент Геца, который называл себя Властелином Мира, — разные лица, мы находим в свидетельстве самого Геца.

Как-то за праздничным столом разгорелся спор. Спорили о гениальности.

— Гениальность, — сказал Гец, — отличается от безумия только конечным результатом. В обоих случаях мы имеем дело с выходом за границы нормального. Но гениальность видоизменяет нормальное, тогда как безумие на это не способно.

— Позволь, позволь, — не согласился Юцер, — тогда безумие можно назвать ущербной гениальностью. А это несправедливо. Ведь, по большей части, безумцы просто не отличают нормальное от ненормального, тогда как гении прекрасно сознают, где проходят границы обыденного и преступают их совершенно сознательно.

— Не так все просто, — возразил Гец — Помнится, был у меня пациент, возомнивший себя Господином Мира. Его навязчивая идея вовсе не была непоследовательной. Мой пациент считал, что Господином Мира является тот, кто назначен на эту должность Высшей Силой, и утверждал, что является таким назначенцем. А поскольку подтверждающих этот факт документов нет и быть не может, утверждал мой пациент, ибо они создаются постфактум, то я держу его в больнице незаконно. Мне пришлось согласиться с его аргументом. Количество людей, приводивших тот же аргумент и действительно ставших на его основании владыками мира сего, велико. Только незнание истории могло дать мне право продолжать держать самозванца в стенах психиатрической лечебницы. То есть в данном случае сумасшедшим должен был объявить себя я. И все же…

Мы не станем следить за этим спором до его завершения, тем более что спор затянулся глубоко заполночь. Отметим только важные для нас детали:

а) Гец явно не ассоциировал Юцера с пациентом, называвшим себя Господином Мира;

б) Юцер столь же явно не ассоциировал себя с этим типом.

Вопрос, что делала Мали в сумасшедшем доме у Геца в те две недели, которые она провела в среднеазиатском городке после исчезновения Юцера, и почему выходила оттуда с благостной улыбкой на устах, таким образом, тоже остается открытым. Да и стоит ли верить свидетельствам близнецов, находившихся в то время под влиянием коварной Хелены, да еще и обиженных на Юцера за то, что им пришлось собирать дыни?

8. Шоколад

Когда война закончилась, Мали и София с детьми вернулись в родные места. Еще до этого они решили не жить на пепелище. Неподалеку от их бывшего родного города располагался другой город, в котором ни одна из них никогда не жила. В старые времена между этими городами проходила государственная граница. Новые времена эту границу стерли. В новом для них городе воспоминания не бродили парками и улицами. Там не было их бывших квартир, и чужие люди не сидели ни в Малиных креслах цвета слоновой кости, ни на диване Софии со спинкой из витража в стиле арт деко. Кроме того, в этом городе ничто не напоминало обеим о погибших родственниках, убитых друзьях, разрушенной жизни и о прежних фантазиях и надеждах.

Новый город лежал в руинах. Гец приехал по вызову Юцера. Когда, как и откуда приехал сюда Юцер, оставалось секретом. Геца тут же назначили восстанавливать здравоохранение, поскольку другие врачи приехать еще не успели. А Юцеру было поручено восстановить экономику. Не в самом широком, а в самом узком понимании этого слова. Он должен был достать хоть какую-нибудь еду и хоть какую-нибудь одежду, раздавать которые следовало по карточкам.

Обосновавшись и выправив себе нормальные паспорта с истинными фамилиями и отчествами, друзья вызвали к себе жен с детьми. Новая власть уже не интересовалась стариком Гойцманом, скончавшимся в лагере от тифа, или отцом Софии, умершим там же от разрыва сердца. Она интересовалась стрептоцидом.

Надо сказать, что Гец на сей раз назвал Софию своей женой совершенно естественно и без каких бы то не было сомнений. Со старой жизнью было покончено, а для новой жизни никого лучше он бы найти не мог. София же с полным сознанием происходящего оставила своего спасителя, польского инженера по имени Войцек, и поехала к Гецу, поскольку того требовали от нее и порядок, и порядочность и забота о грядущем дне. София хотела вернуться в прошлое, чтобы обрести будущее.

Гец поселился в маленьком домике, вокруг которого лежали руины. Домик, который выбрал для своей новой жизни Гец, сохранился чудом.

— Если это место оказалось счастливым для себя, — сказал Гец, — оно может оказаться счастливым и для меня.

Юцер не разделял точку зрения друга.

— Особняк в центре города всегда будет привлекать к себе внимание и злые взгляды, — сказал он. — Почему бы тебе не поселиться в одной из пустующих квартир в одном из уцелевших больших домов? Я видел квартиры получше этого твоего коттеджа.

Гец настоял на своем. Он уже написал Софии об этом домике, распределил в письме комнаты, попросил ее захватить с собой его сестер и менять своих распоряжений не собирался.

Юцер же расположился на верхнем этаже большого склада. Собственно, это и был главный распределитель еды и одежды, которые ему все же удавалось где-то доставать.

В этой должности Юцер продержался недолго. Он считал, что она опасна для его жизни, и был, очевидно, прав. В городе, объявленном столицей, появились свои Стали, их было много, и старые друзья, оказавшиеся у власти, вряд ли могли обеспечить Юцеру стопроцентную защиту.

Не прошло и года, как Юцер переехал в облюбованную квартиру в восьмиквартирном доме. Но Любовь привезли из Средней Азии в квартиру над складом, и она на всю жизнь запомнила, пусть и смутно, большое помещение, заставленное коробками, и людей на полу. Людей приводила с улицы Мали, а порой они приходили сами. Они стучали в дверь осторожно, радостно откликались на восторженные восклицания Мали, но в первые дни ходили все же на цыпочках и говорили шепотом. Потом люди наглели, спорили из-за очереди в ванную и проверяли, насколько равномерно Мали распределяла между ними скудную пищу. В конце концов, они исчезали, и их заменяли новые.

Любовь привыкла к чужим людям, которые поначалу без конца тискали ее и целовали, а потом начинали раздражаться, когда малышка хныкала или шалила. Вскоре Юцеру надоело то состояние, которое он называл проходным двором.

— Я начну грубить твоим гостям, — предупредил он жену.

— Ты не можешь лишить меня права знать, что случилось с нашей жизнью, — резче, чем ей бы хотелось, ответила Мали. — Каждый из этих людей был ее частью в свое время, и каждый приносит невероятный рассказ о ее продолжении.

— Все эти рассказы можно выслушивать и в парке на скамейке. Надеюсь, что когда-нибудь тут откроются для этой цели кафе. В крайнем случае, всех их можно приглашать раз в кои-то веки на ужин.

— Ничто так не открывает души, как общая кухня и общая ванная, — задумчиво сказала Мали. — К тому же, когда я вдруг встречаю на улице знакомого, мне кажется, что воздух сгустился и произвел из себя человека. Их появление спасает от сумасшествия. Вокруг нас все пахнет смертью, как туман на болотах.

— Я не разделяю твою меланхолию, — ответил Юцер. — Вокруг нас выстраивается новый мир. Это предоставляет возможность исключить из него тех, кто раньше был включен в него по ошибке. Большую часть этих твоих пришельцев из прошлого я и раньше выносил с трудом.

Мали поджала губы, но после того как один из ее подопечных украл из ящика весь шоколад и продал его на черном рынке, ее отношение к прошлому несколько изменилось.

— Откуда в ящике оказалось так много шоколада? — удивился Юцер.

Вскоре он получил ответ. Мали поймали на месте преступления. Секретарша Юцера заметила между ящиками с продовольствием подол знакомого платья. Она прокралась за ящики и увидела, как Мали, ползая на четвереньках, прорезает отверстия в коробках и вытаскивает оттуда пачки трофейного шоколада.

Секретарша тут же побежала к Юцеру и все ему рассказала. Если бы она побежала к его заместителю, дело могло обернуться Бог весть чем. Но секретарша обожала Юцера и не желала ему зла. Так умение обращаться с женщинами спасло Юцера в очередной раз, но тем же вечером он подал заявление об уходе.

— В прежней жизни я бы попросил обыскать тебя там же, в магазине, — сказал Юцер жене. — Меня остановило только понимание того, что советская власть не понимает шуток. Потом, конечно, я сам защищал бы тебя в суде. Зачем, кстати, было воровать этот дурацкий шоколад? Ты его никогда особенно не любила.

— В прежней жизни я бы не стала воровать шоколад, — сухо ответила Мали. — Кто станет воровать то, что можно купить? А делала я это по просьбе Геца. На их карточки шоколад не выдают, а он по нему ужасно соскучился.

— Могла попросить у меня, — сказал Юцер.

— Ты бы ответил, что Гец съел за свою жизнь столько шоколада, что может перебиться год-другой.

— И был бы прав, — неодобрительно пробурчал Юцер.

Эта история имела самое непосредственное отношение к процессу воспитания Любови. С того случая в доме никогда не водился шоколад. А сама история рассказывалась неоднократно. Дослушав историю до конца в десятый раз, Любовь, к тому времени уже десятилетняя барышня, сказала:

— Не знаю, что там у тебя были за причины уходить, но легче было поделиться с секретаршей и с заместителем.

Юцер сглотнул слюну и промолчал.

— Ребенок в опасности, — донес он вечером жене. — Яд уже проник в ее головку. С этим надо что-то делать.

— Уезжать, — в который раз повторила Мали, — надо уезжать. В этой стране нельзя жить, а воспитывать в ней детей просто безнравственно.

Юцер нахмурился и запел арию из «Травиаты». Как выбраться из советской мышеловки, он не знал, и собственное бессилие его раздражало.

Между тем, такая возможность однажды ему представилась, и он ею пренебрег. Ночью в дверь тихонько постучали. Дверь открыла Мали, и незнакомый человек сунул ей в руку записку. Сунул и побежал вниз по лестнице.

Мали прочла ее, положила на лоб и прижала ладонью. Потом она прикрыла глаза. В комнате запахло махоркой и гнилью.

— От этой записки несет опасностью, — сказала Юцеру Мали. — Будь осторожен.

Писал записку двоюродный брат Юцера, Орчик. Юцер знал, что он остался в живых и даже воевал, но повстречаться им до тех пор не удалось.

И вот Орчик вызывал Юцера на тайное свидание в лесу. Ехать надо было немедленно, и Юцер раздумывал — на чем? Автобусы в такой час не ходили. Юцер решил идти пешком.

Время было беспокойное. В лесах водились бандиты. Кроме того, человека в приличном пальто мог остановить всякий, а пальто у Юцера было приличное. Мали принесла из кладовки потрепанный плащ. Плащ был так ветх, что его прежний хозяин, перебираясь на постоянную квартиру, оставил эту рухлядь у Юцера.

— Терпеть не могу маскарад, — сказал Юцер и отодвинул плащ рукой.

Мали не двигалась с места и смотрела умоляюще.

— Хорошо, — сказал Юцер, — но никогда больше.

Мали снова приложила записку ко лбу и вслушалась внимательнее, чем прежде. Она услыхала гул машин, выстрелы и крики. Но не сразу, далеко не сразу. Все это случилось после небольшого перерыва.

— Ты можешь идти сейчас, — сказала Мали Юцеру, — но ни на что не соглашайся. И предупреди Орчика об опасности. Что-то связанное с машинами и военными. Он не должен ехать на машинах. Хотя бы в ближайшие недели.

— Я передам, — улыбнулся Юцер, — я передам ему, что ты не велишь ему ездить на военных машинах. Он будет растроган твоей заботой.

Юцер шел долго, петлял, заходил в чужие парадные, пережидал, менял направление и пользовался проходными дворами. Хвоста он не заметил. Улицы были безлюдны. Юцер вошел в еще одно известное ему парадное, спустился в полуподвал, поднялся по лестнице и вышел на соседнюю улицу. Потом снова вошел в полуразрушенный дом и опять вышел дворами на соседнюю улицу. Постоял под деревом, подождал. В полной тишине должны были быть слышны шаги того, кто шел бы за ним по одной из трех параллельных улиц, оставшихся в стороне. Юцер решил ждать десять минут. Почему именно десять, он не знал.

Десять минут тикали вечность. Шагов он не услыхал. Спустился к реке и пошел к лесу.

Юцер двигался бесшумно, стараясь не торопиться. Натали часто говорила, что в спешке человек выдает себя. Она любила разгадывать шифры и часто оглядывалась на ходу. Иногда пряталась в парадных. Это было в Париже. Зачем она моталась по всей Европе? Что несло ее в Турцию, Египет и Палестину? Была ли она действительно связана с какой-нибудь разведкой? Арестовали ее явно не за это. На кого она работала? Почему не боялась советской власти и осталась в городе? Впрочем, многие остались. Да и куда им было бежать? В Германию? В Германии Натали бывала часто. Так часто, что он решил — у нее есть там любовник. Нет, Натали ненавидела Гитлера. Так, может быть, она работала все-таки на Советы? Но тогда почему ее сослали?

Узкий мостик оказался коварным. Как Юцер не старался шаркать подошвами и ставить ногу с носка, шаги грохотали, словно он шел по листу железа. Дорожка вела с мостика прямо в лес, но Юцер предпочел спуститься в канаву и переждать. Он ждал долго и дождался. Со стороны леса послышались шаги. Высокий тощий человек в военной форме и шинели, наброшенной на плечи, вышел из-за деревьев и подошел к мосту.

— Орчик! — выдохнул Юцер.

Орчик вздрогнул, пригнулся, словно вокруг стреляли, помедлил несколько секунд и прыгнул к Юцеру в канаву.

Трудно сказать, стали бы они обниматься в прежние времена или нет. Орчик был сыном тети Сони, той самой тети Сони, благодаря которой у Юцера были школьные учебники и ботинки. Однако дружны они не были. Добрая тетя Соня не пускала бедного племянника в парадные комнаты. Его принимали на кухне, кормили остатками обеда и выдавали на прощание сверток с вчерашним пирогом. В пирог бывали запрятаны монеты. Иногда на кухню приходила сама хозяйка, глядела на жующего Юцера с грустью и говорила, покачивая головой: «Вылитая Хая!».

Юцер не винил тетю Соню. Скупость адвоката Сыркина, Сониного мужа, вошла в городе в поговорку. А когда Юцер стал своего рода знаменитостью, тетя Соня позвала его к обеду. Он пошел и познакомился там с Орчиком. Орчик был лоботряс. Он играл в карты и как-то проигрался в пух и прах. Юцер дал ему денег. Заплатил тете Соне за ботинки, так сказать. Заплатил, и больше платить не собирался.

Чего хочет Орчик на сей раз?

Орчик посмотрел на Юцера исподлобья, потом нехотя протянул руки, и они обнялись.

— Почему ты живешь в лесу? — спросил Юцер. — Ты что-нибудь натворил? Тебя ищут?

— Нет, я не хочу, чтобы меня видели в городе. Я уезжаю. Завтра ночью два автобуса пойдут к границе. Польша, потом Германия. Оттуда — в Америку. В автобусе есть для тебя место. Поедешь?

— Я не один, — ответил Юцер.

— Знаю. В автобусе есть два места. С местами плохо, но я об этом позаботился. Поехали, Юцер. При этой власти жить нельзя.

— Знаю, — вздохнул Юцер, — но ехать не могу. За мной следят.

— Ты пришел сюда без приключений, — тихо сказал Орчик, — придешь точно так же и завтра. Я еще раз объясняю тебе: пойдут два автобуса. Ты поедешь в первом. Со мной. Все будет в порядке.

— Нет, — отказался Юцер. — Я могу подвести всех. За мной следят. А с чего ты вдруг так обо мне заботишься? — спросил он, и пожалел об этом.

Орчик нахмурился.

— Кроме тебя никого не осталось, — сказал он угрюмо. — Человек имеет право на одного живого родственника. Кроме того, я надеялся открыть с тобой дело. Ты счастливчик, Юцер. Твой бутерброд всегда падает правильно.

А через несколько дней к Юцеру пришел Гец. Он был так взволнован, что очки с трудом держались на его свистящем и сопящем носу.

— Надин арестовали, — сказал Гец.

— Где? Почему? С какой стати?

Надин, сестра Геца, госпожа Порядок, по сути своей не могла совершить преступления.

— Она была в автобусе, который пытался пересечь границу, — ответил Гец. — Автобусов было два. Первый прошел, второй задержали. Рассказывают, что первый автобус вышел почти открыто и проехал без труда, а второй носился туда и сюда, словно специально привлекал внимание.

— Почему, — спросил Юцер, — почему ты не рассказал мне о том, что Надин решила ехать?

— Я сам ничего об этом не знал. Она была необычно мила весь день, потом ушла из дома, сказав, что заночует у подруги. А потом пришла ее подруга и рассказала о том, что случилось. А чем бы ты мог помочь, если бы знал?

— Этого мы уже никогда не узнаем, — тихо ответил Юцер.

— Никогда не прощу Орчику эту историю, — сказал Юцер жене, когда они улеглись, отохав и отплакав. — Никогда. Он знал, что второй автобус не пройдет. Они сдали его заранее. Поэтому Орчик сказал, что в первом автобусе мне ничего не грозит. Он знал, понимаешь, знал.

— Глупости, — одернула его Мали. — Бред и досужие домыслы. Я отказываюсь в них верить. Зря мы не поехали с ним. Были бы сейчас в Германии.

— Или в одной камере с Надин.

— Бедная Надин, — вздохнула Мали. — Теперь и ее погонят на Лену. Но она хотя бы рискнула. Нас могут тоже отправить туда в любой момент. А мы даже не пробуем спастись.

Юцер долго лежал с открытыми глазами. Он представлял себе Париж, сизый воздух, сизые крыши, мокрые от дождя тротуары, кондитерскую наискосок от Тюильри.

— Никогда, — прошептал с тоской, — никогда.

«Никогда не говори „никогда“», — послышалось ему.

Юцер приподнялся, посмотрел на жену. Мали крепко спала. Он закрыл глаза и задремал. Во сне ему привиделся снег, бесконечное заснеженное пространство, глупые глаза замерзшей рыбины, мужской гогот.

— Никогда — глупое слово, — услышал он голос Натали, — людям не положено им пользоваться. Как и словом «всегда», впрочем.

9. Анютина глазка

Любовь шла по миру, и мир качался у нее под ногами. Ее ножки, обутые в новенькие ботиночки — большая редкость по тем временам — ступали неловко. Рядом с маленькой Любовью шла большая Паша, и ее рыжие волосы полыхали. Время от времени Любовь поднимала глаза и голову, чтобы на них подивиться. Шли они рядом и даже взявшись за руки, потому что Паша, младшая сестра Геца, нанялась присматривать за Любовью. Она пришла к Мали в гости, села на кухонный табурет, хотя кресла пустовали, и сказала:

— Мои дни черны, как ночи. Почему я не села вместе с Надин в автобус и в тюрьму?

— У каждого своя судьба, — вежливо ответила Мали. — Ты что, поругалась с Софией?

— Поругалась? Нет! Так низко падать мне невыгодно.

— Падать вообще невыгодно, — сказала Мали, стараясь не рассмеяться, — но что все же случилось?

— Во-первых, я не могу смотреть на то, как мой брат переводит наше семейное имя на змеиных выкормышей.