Ах, эта черная луна!

А Юцер вдруг посмотрел в сторону детского костра, вскочил и понесся к нему нелепыми прыжками. Мали и София с ужасом следили за огромной тенью Юцера, перебросившей через плечо маленькую тень Чока. Потом тень Юцера исчезла, а несколько секунд спустя тишину разорвал гром, а тьму осветило огненное извержение.

Когда Мали и София подбежали к костру, Юцер уже поднялся с земли и поднимал с нее испуганного Чока. На месте костра зияла яма. Детей видно не было.

— Там должны быть раненые или мертвые, — сказал Юцер. — Попробуйте разобраться. Одна из вас пусть пойдет за милицией. Чока надо отправить домой. Сегодня же ночью уезжайте в свой город М. А мне лучше исчезнуть. Если у Сталя осталась хоть щепотка еврейских мозгов, он поймет, что пришел его час.

— Что все-таки случилось? — спросила Мали.

— Эти кретины бросили в костер гранату. Поначалу они кидали патроны. Я хотел их остановить, но успел только выхватить Чока.

— Тогда почему вам надо исчезнуть? — спросила София.

— Потому что эту диверсию припишут мне.

— Это безумие. Мы сможем доказать…

— Неужели вы еще не поняли, что система, в которой мы оказались, не признает доказательств? — спросил Юцер раздраженно. — Да так и лучше. Я никак не мог решиться оставить вас тут одних. Но небо распорядилось по-своему.

Он поцеловал Мали, велел передать поцелуй малышке и растворился в темноте.

София решила отвести Чока домой. Мальчик трясся и ковырял в носу. Мали осталась одна. Она нашла сухую ветку, подожгла ее головешкой и обошла яму по периметру. От того, что она увидела, ее стошнило. Помощи никому уже не требовалось. Мали медленно побрела домой. По дороге она вспомнила о платке с мыльной стружкой, вернулась на пустырь, нашла платок, сунула его в карман, присыпала костер землей и ушла восвояси.

В милицию она решила не идти. Ей хотелось пропасть, раствориться во мгле вслед за Юцером. Но это вызвало бы подозрения. Мали пошла к местным евреям, Моисовым.

— Не знаете, что был за гром? — спросила Мали осторожно.

Моисовы удивленно на нее посмотрели.

— У вас тут так шумно, — нервно рассмеялась Мали, — ничего не слышно. А я стояла у арыка и слышала гром.

— Это бывает, — сказал Моисов. — Лето уходит, барухашем. Садись пить чай.

Когда она пришла домой, все уже спали.

— Тут никто ничего не слышал, — прошептала ей София.

— И мы не слышали ничего, кроме дальнего раската грома. Это бывает. Лето уходит, начинаются грозы.

— Как мы будем тут без Юцера?

— Он скоро вернется. Поехал в Алма-Ату на несколько дней. Не велика беда, — бездумно ответила Мали, и тут же заснула.

Они оставались на месте недели две, а потом исчезли. На пустыре их никто не заметил, а если кто и видел, смолчал. А может, Сталю было не до них. Его вызвали в районный центр, а это вряд ли предвещало что-нибудь хорошее.

Мали же долго топила баранье сало, от чего по мазанке разошлась ужасная вонь. Из сала она попыталась сделать свечу, чтобы помянуть погибших детей, сжечь в огне дурные мысли завистливых людей и тем самым обеспечить себе легкую дорогу. Жир коптил, дымил, пригорал от бесконечных попыток поддержать в нем огонь, но фитиль никак не разгорался.

— Что это за жертвоприношение? — подозрительно спросила София.

— Пытаюсь зажечь свечу в пользу нашей благополучной поездки.

— Так возьми обыкновенную свечу.

— Кто знает, есть ли в городе М. электричество, — вздохнула Мали.

— Электричество есть везде, — нахмурилась София. — Для них оно служит талисманом. До тех пор, пока есть электричество, будет советская власть.

— Готеню, — взмолилась Мали, — сделай же в этой стране всесоюзное короткое замыкание.

— Ша! — прикрикнула на нее София, — сколько раз я должна говорить тебе, что в этой стране стены имеют уши!

— Бедные стены, — сокрушилась Мали, — как они страдают! Ты знаешь, раньше я любила поселяться в старых гостиницах, таких, в которых живут не богатые бездельники, а люди среднего достатка, авантюристы и банкроты. Там снятся удивительные сны, потому что из пор в стенах ночью вылетают мысли и слова прежних жильцов. А тем, кто будет жить здесь после нас, наши мысли будут совершенно непонятны. Мы словно голубые попугаи, поселившиеся в стране, где живут зяблики. Мне очень одиноко и страшно, София. Может быть, мы все же останемся здесь, где есть Гец и где мы знаем хоть кого-то, хоть что-то…

— И они знают нас. Нам нужно бежать отсюда. Кроме того, если мне еще месяц придется прожить здесь с Пашкой и Надин, я повешусь сама или их отравлю.

— Хорошо ли мы поступаем, оставляя их одних? — задумчиво спросила Мали.

Ответа она не ждала. София не любила глупых вопросов и бывала строга, когда их ей задавали.

7. Императорский конь

Уйдя с пустыря, Юцер пошел в сторону железнодорожной станции. Его видели на вокзале. Рассказывали, что он некоторое время маячил между поездами, путями и мешочницами, а потом пропал. Куда он пропал, никто сказать точно не мог.

Появился он спустя некоторое время в другом месте, и об этом мы расскажем в свое время. Однако нам не удастся выяснить со всей достоверностью, как он появился в новом месте и куда исчез в данной точке нашего повествования. По этому поводу существует несколько версий.

Одну из них услышит от Юцера Любовь. Юцер расскажет ей следующее: «Однажды мне нужно было исчезнуть. Дело не терпело отлагательства и случилось в вечеру. Ночь, спасительница беглецов, дала мне передышку до рассвета, и я, представь себе, спал. Это странно — спать в ожидании худшего, но положение мое было столь отчаянным, что никакое иное действие просто не приходило в голову. Разбудил меня крик муэдзина. Он кричал пронзительно».

В этом месте Любовь прервет рассказ отца вопросом, что такое муэдзин. Юцер кратко введет ее в историю ислама, но мы не станем тратить времени на это довольно банальное объяснение, из которого будет явствовать, что Юцер не был ни большим знатоком религии Зеленого Пророка, ни ее большим почитателем.

Надо сказать, что до пребывания в Средней Азии Юцер очень любил зеленый цвет. У него были зеленый сюртук для верховой езды, зеленая курительная комната и зеленые домашние тапки. Если бы правила хорошего тона не предписывали синий цвет поутру, серый пополудни и черный вечером, Юцер, без сомнения, отдавал бы предпочтение зеленому в любое время суток. Но после четырех лет, проведенных в среднеазиатской пестроте, он невзлюбил яркие краски, а зеленый цвет, призванный успокаивать нервную систему, стал Юцера безумно раздражать.

«Это тупой, эмоционально убогий, совершенно не вдохновляющий цвет!», — сказал он на второй год пребывания в Средней Азии жене, выменявшей остатки французской губной помады на зеленое покрывало для кровати. Покрывало называлось «сюзане» и было вышито зелеными нитками по куску хлипкой хлопчатобумажной ткани. Мали гордилась покупкой, и Юцер не хотел ее огорчать, но больше это сюзане не появлялось в их домашнем обиходе.

А в ночь, проведенную на железнодорожной станции, Юцеру вдруг взял и приснился зеленый сон. Поначалу перед глазами просто колыхались зеленые наплывы. Юцер не ощущал себя ни утопленником, ни гостем в подводном царстве. Воды в его сне вообще не было.

Наплывы были похожи на спускающийся с небес занавес. Юцер пытался понять, из какой ткани этот занавес сделан. В тканях он разбирался хорошо, некогда вел дела одной мануфактуры и дело это изучил досконально. Но для ткани, увиденной во сне, названия у него не находилось.

Чем-то эта ткань напоминала туркменский шелк, но не была плотной. И наплывы были похожи на туркменский рисунок. На салатном фоне темно-зеленые пласты. Ткань пузырилась. Было ясно видно, что тяжелые ярко-зеленые полосы тянут легкую светло-зеленую основу за собой. Занавес падал, скользя, словно в небесах разворачивали рулон. Зеленые волны набегали одна на другую. И опять же, воды в этом зрелище не было ни капли.

Чем выше Юцер задирал голову, тем легче и воздушнее казался ему занавес. Когда он переводил взгляд в нижнюю часть картины, салатного цвета там уже почти совсем не было. На землю лилась густая темно-зеленая краска. Она масляно блестела и имела вид зеленой ртути.

А когда все внизу уже было густо-зеленым и колыхалось, верхняя часть занавеса начала редеть. Это можно было понять так, что краска в небесах закончилась. Занавес стал сворачиваться в струю, а струя начала приобретать форму коня. Вскоре перед Юцером встал огромный зеленый конь. Конь бил копытом по зеленой ртути под ногами, превращая ее в изумрудную пену. Хвост и грива у коня были такие же изумрудные, легкие и пенистые.

Юцер узнал коня еще до того, как краска окончательно сгустилась. Он крикнул: «Султан!». Конь приветственно вздернул голову и заржал.

— Однако, друг, ты порядочно позеленел, — сказал Юцер. — Надо было выбрать иной оттенок, напоминающий патину. Мне бы понравилось скакать на бронзовом коне. Хотя, это уже, кажется, было где-то использовано.

Султан презрительно фыркнул и отвернулся, но тут же скосил на Юцера зеленый глаз.

— Хорошо, хорошо, — поспешил исправить оплошность Юцер, — ты красив и так. Ты божественно красив.

Султан наклонил голову и стал щипать изумрудную пену.

— Что ж, — сказал Юцер, — я еще не знаю, ходишь ли ты иноходью или летаешь, но пришло время это узнать.

Он вставил здоровую ногу в стремя, подтянулся и перебросил хромающую конечность через седло. Собственно, седла на Султане не было, как не было стремени и уздечки. И в то же время все это было, потому что Юцер всем этим пользовался. Опять же, непонятно, как он пользовался, потому что в пальцах его было ощущение влаги, а не кожи. А влаги вокруг не было. Юцер решил не морочить себе голову этими вопросами.

На боку его оказался меч, в руках — золотой кубок. Юцер опрокинул кубок в рот. Жидкость была пьянящей, живительно прохладной и напоминала хорошее сухое вино. Сладких вин Юцер не любил. До сих пор он считал, что амброзия должна была быть сладкой, и обрадовался собственной ошибке. Впереди, в зеленой дали, появилось огненное сердце. Оно то сжималось и темнело, словно собиралось потухнуть, то расширялось и начинало пылать.

— Вперед, — сказал Юцер Султану, — вперед, за Пылающим Сердцем!

В этот момент, откуда ни возьмись, появился посох. Во всяком случае, то, что появилось, могло быть посохом и вряд ли годилось на что-нибудь иное. Посох поначалу ухарски вертелся, словно пьяный дворник, решивший продемонстрировать полную власть над заплетающимися ногами, а потом подскочил к Пылающему Сердцу и звезданул по нему изо всех сил. Сердце взлетело, охнуло, рассмеялось и вспыхнуло. Потом оно упало вниз и потухло. Посох снова подкинул его, и оно опять загорелось. Так они и неслись впереди, играя и показывая путь.

Увлеченный неожиданным зрелищем, Юцер только тогда и понял, что движется, когда сообразил, что, несмотря на прыжки сердца вверх, волшебное серсо передвигается все-таки вперед, а за ним движется зеленый конь.

Как именно двигался конь, Юцер понял не сразу. Это не был бег, но не был и полет. Конь тек вперед, то деформируясь до неузнаваемости, то приобретая соответствующие коню формы.

«Я лечу на облаке!», — догадался Юцер.

Однако полет не сопровождался движением воздуха и ничего, кроме коня, посоха и сердца вокруг не было, поэтому не было и ощущения полета или вообще движения. Волшебное серсо все время было впереди, конь то растекался, то сжимался, и все это продолжалось без конца. Юцеру стало скучно.

Он вытащил из ножен меч и запустил его в волшебное серсо. Меч пронзил сердце, и оно запылало с невиданной силой. Посох попытался было выбить меч из сердца, но отскочил. Видно, он попал на острие меча, поскольку расщепился.

«Чем это я занимаюсь?», — подумал Юцер.

Он открыл глаза и погрузился в темноту. Когда он снова закрыл их, зеленый конь заржал. «И куда же мы летим?», — спросил коня Юцер. Конь скатил к краю глазницы насмешливый глаз и сказал хрипло: «Теперь это ты должен мне сказать, куда мы летим, если тебе не хотелось лететь по велению сердца». Юцер ударил коня правой шпорой, махнул рукой вправо и велел: «Туда!». И они полетели дальше.

Юцер не станет пересказывать дочери этот сон. Он просто скажет, что все началось с чудесного сна.

«Когда я открыл глаза, — закончит этот рассказ Юцер, — светлело. Подо мной стучали колеса, надо мной висели вонючие ноги в портянках, и в горле першило. Оказалось, что в полном беспамятстве от усталости и страха я влез в отцепленный вагон и заснул. Сон оказался настолько захватывающим, что я не почувствовал, как вагон прицепили к поезду, как он наполнился людьми и поехал. А рассказываю я это к тому, что иногда полезно поддаться отчаянию и выпасть из привычного мира. Поди поспи, а завтра все как-нибудь образуется».

Из этого рассказа мы можем заключить, что в ночь погони Юцер пережил некое мистическое состояние. Но была ли погоня?

На этот вопрос трудно, даже невозможно ответить.

Мали с Софией ничего об этом не знают, поскольку в ту ночь они не выходили из мазанки. Наутро они побоялись показываться в городе, потому что были уверены, что Оська Сталь перестал пить горькую и уже не дремлет. Но уже к вечеру обе пошли гулять по центральной улице, всячески подбадривая друг дружку.

Город гудел. Все рассказывали про взрыв на пустыре, ругали беспутных местных мальчишек и гадали, у кого они украл и гранату. Сходились на том, что граната украдена из УКВД, и что теперь уж Сталю точно не сдобровать.

— С Чоком все в порядке? — спросила у Софии работница шинного завода. — Говорят, его часто видели на пустыре.

— Он уже давно туда не ходит, я ему запретила, — торопливо ответила София.

— Вчера у него был жар, — вмешалась Мали, — видно, перегрелся. На ангину не похоже.

— Самая настоящая ангина! — оспорила ее диагноз София. — Он не мог подняться с постели вчера, и пролежит не меньше недели.

Работница заботливо поцокала языком.

Прошла неделя. На вопрос, куда подевался Юцер, Мали раздраженно отвечала, что они поссорились, и Юцер решил уехать в Алма-Ату.

— Завел себе там шашню? — усмехнулась Капа.

Она вновь появилась в городе, что намекало на укрепившуюся позицию Оськи Сталя.

— Вот именно, — вспыхнула Мали.

— Никуда не денется, вернется.

Мали сдержанно кивнула.

Они затянули свой отъезд на две недели и уехали, когда о событии уже перестали говорить.

Нанять проводника с ишаками было несложно. Средняя Азия умеет заметать следы и хранить тайны. Ишаки там всегда наготове, и проводники не задают лишних вопросов. С другой стороны, барханы тоже умеют хранить тайны. Нашим дамам попался исключительно порядочный проводник, который не убил их по пути, чтобы завладеть нехитрым скарбом несчастных путешественниц. А мог бы и убить. Но беглянки так боялись Оськи Сталя, что даже не подумали о реальной опасности.

— А чего мы тогда испугались? спросила как-то Мали Софию.

— Раз испугались, была причина, — мудро ответила подруге София.

Впрочем, приведенные свидетельства происшедшего не являются единственными.

Близнецы рассказывали, что после исчезновения Юцера по городку пополз слух, что в отделении доктора Геца появился новый пациент с манией величия. Пациент называл себя Господином Мира и Императором Вселенной. Гец относился к нему внимательно и держал в отдельной палате. К тому же было замечено, что с момента исчезновения Юцера Мали часто навещала доктора Геца и что, уходя от него, она улыбалась той самой улыбкой, с какой возвращалась не раз после прогулок с Юцером по бахче.

И вместе с тем, если бы Юцер действительно скрывался под видом сумасшедшего в больнице своего друга, он должен был приехать туда, куда приехал в конечном счете, именно из Средней Азии. А приехал Юцер почему-то с Севера. Так что концы в этой версии не сходятся. К тому же, близнецы забыли отметить, что с появлением в больнице Господина мира из-под окна исчез Хаимке-Фауст. Правда, ходили слухи, что его отправили в военный госпиталь, а оттуда на фронт. Проверить это нельзя. Виршувкер был польским беженцем, а с этими беженцами многое произошло. Хаимке мог оказаться, например, в армии Андерса и очутиться в Палестине. Правда, его и там с тех пор никто не видел. Но никто его специально и не искал. Есть и другие доказательства тому, что Хаимке Виршувкер не стал Господином Мира, но стоит ли их приводить?

Существуют версии еще более фантастические, чем те, которые мы уже привели.

Например, говорят, что Юцер все-таки побывал на Лене и встретился с Натали. Тот, кто знает, как действовали пути сообщения в СССР в последний год войны, в эту версию поверить не может. Проехать без командировки из Средней Азии на Лену, попасть в одно из самых строго охраняемых мест страны, да еще встретиться там с женщиной, помещенной в резервацию? Да это чистая фантазия!

И все-таки, мы приведем свидетельства двух лиц, утверждающих, что встреча Юцера и Натали на Лене произошла.

Первым лицом является Чок. Тот самый Чок, который так и не успел проиграть в ножички созданную Юцером империю. Тот самый, который остался жить только благодаря политическому чутью Юцера. И тот самый, которого Юцер впоследствии приблизил к себе настолько, что многие считали Чока его приемным сыном.

Так вот, Чок как-то беседовал с Юцером о женщинах.

«Как-то мы разговаривали о бабах, — в свойственной ему грубоватой манере рассказывал Чок, — а Юцер был большой бабник, это ни для кого не новость. Так вот, он сказал мне: „Женщина должна быть не просто желанием, она должна быть призывом. В моей жизни была такая женщина. О! У нас хватило ума не скреплять наши отношения ничем, кроме поцелуев. А расходиться мы любили больше всего на свете. Мы все время расходились, разъезжались, расставались. И всегда этот момент приносил облегчение. Но потом это начиналось… Тонкий, еле уловимый призыв. Он звучал в вечернем воздухе, пробивался из букетов, которые я дарил другим женщинам. Он исходил от духов, которыми она никогда не пользовалась, для того только, чтобы напомнить мне ее запах. Он звучал в музыке! Одной нотой, случайным аккордом. Постепенно он начинал изводить меня. Я слышал ее голос там, где этот голос никогда не звучал. Я чувствовал ее прикосновение, когда рядом никого не было. Я начинал сходить с ума. Я говорил невпопад. И когда я уже бывал готов лететь, плыть, бежать к ней, она вдруг появлялась. Измученная призывом. Изломанная сопротивлением ему. Покорная. Безумная. Как мы бывали счастливы! До ближайшей ссоры, до появления скуки, до первых признаков отвращения.

А однажды ее увезли. Увезли силой, чтобы погубить. И я ничего не мог для нее сделать. Мне было жаль ее. Жалость, мой мальчик, это надгробный камень любви. Я решил, что между нами все кончилось. Высшая сила, думал я, не объявляет своих вердиктов, но вердикты эти непреложны. Перед высшей силой следует преклонить голову.

Четыре года я жил, как жил. Мне казалось, что я и не узнаю ее, если когда-нибудь встречу. А потом это началось снова. Призыв. Я умолял ее отстать. Я объяснял ей, что все это ни к чему не приведет. Но все началось снова. И я опять был готов лететь, плыть, бежать.

Путь был нелегким. Я не стану тебе его пересказывать. Все подобные путешествия одинаковы. Звери, люди, чудовища. Сирены в ватниках, Цирцеи в чернобурках. Циклопы в гимнастерках. Убогие, сироты, прокаженные. Братство сирых. Волшебные превращения, смекалка, хитрость, удача, помощь несуществующих богов.

Мы встретились. Ее привели ко мне в избушку за бутылку водки. Конвоиры орали за окном, пытались разглядеть нас сквозь замерзшее стекло, швыряли в окна снежки и замерзшие рыбины в двери. Там была уйма замороженной рыбы. Потом ее увели. Я долго лежал на нарах, обессиленный, замерзший, хмельной. Лежал и ждал, когда придут за мной. Должны ведь были прийти. Но не пришли. И я поплелся в обратный путь“».

Из этого рассказа следует, что:

а) Юцер встречался с какой-то хорошо известной ему женщиной, которую привели к нему и увели от него конвоиры;

б) что свой обратный путь на Запад он начал не с Юга, как предполагают некоторые, но с Севера, как нам и было известно.