Помоги проекту - поделись книгой:
«Икеа» открыла свой новый большой магазин в самом центре Праги на Вацлавской площади, где уже скоро будет лет тридцать назад как проходили демонстрации против коммунистического строя, но я направилась прямиком к подземной парковке и, сев в машину, помчалась вон из города к одному из универмагов на окраине. По крайней мере, я была уже на обратном пути. Домой.
Сомнительный поцелуй на прощание, прежде чем покинуть номер. Пока. Всего хорошего.
В последний раз.
На парковке «Икеа» я снова попыталась дозвониться до Даниеля, следом отправила мужу эсэмэску: «
Магазин «Икеа» невозможно обойти за одну минуту. Пока я металась между отделами, перебегая от спален к кухням и от кухонь к ванным, я все больше убеждалась, что именно Даниеля видела я накануне вечером. Весь местный ассортимент был мне знаком и в то же время чужим. Названия были написаны на шведском: полки «Билли» и табуреты «Боссе», стулья «Юпперлиг». Куда меньше моделей, которые я могла бы увезти с собой на машине, остальное было проще заказать по интернету, большая часть мебели была либо слишком заурядной, либо слишком дорогой. Хватит ли у нас средств на все это? Ванная, кухонная вытяжка, столешница.
«Блосиппа», «Соммарэнг», «Трофаст»[16].
Я заблудилась и в третий раз очутилась в детском отделе. Огромных размеров белый медведь в корзинке, набор посуды, сулящий вкусный обед.
Даниель по-прежнему не брал трубку. Я потеряла список того, что собиралась купить. Коврик для ванной, ершики для унитаза. Я вспоминала, стараясь сосредоточиться на небольших предметах, которые я могла унести с собой в большой сумке для покупок. Карнизы и занавески для окон на втором этаже, только из белой материи — однотонные, без претензий, и стоят до смешного дешево. Правда, я и тут оказалась перед непростым выбором: что взять, «Ингвильд» или «Гертруду», обе казались мне одинаковыми. Возможно, что-нибудь в светло-голубых тонах тоже не помешает. Когда у нас дома немного уляжется, мы придумаем что-нибудь получше. Я тогда раздобуду себе новую швейную машинку и сошью свои собственные шторы и занавески. Я задержалась возле лампочек накаливания, вспомнив, что Даниель говорил что-то о нестандартном цоколе.
А вот про зеркала я не забыла. Я уже говорила, что мне надоело краситься перед карманным зеркальцем, не имея возможности увидеть себя всю целиком. Это был один из поводов, почему мне требовалось заехать сюда именно сейчас.
И вот я себя увидела. В полный рост и до талии, в позолоченной раме и в окружении светодиодных линеек. И даже со встроенными часами. Целые ряды круглых, овальных и прямоугольных зеркал. Никаких видимых признаков моей измены мужу не наблюдалось, даже румянца не было на щеках, хотя кожа казалась болезненно чувствительной. Впрочем, Поль всегда был гладко выбрит, дело не в этом, но — бог ты мой! — все то, чем мы занимались, все это прошло через меня и все же никаких следов на мне не оставило. Как говорится, на лбу ведь не написано. Из-за того, что я не выспалась, у меня под глазами залегли тени. Но, возможно, они были там и раньше. Время оставляет свои отметины крайне медленно, их не замечаешь, если смотришь на свое лицо изо дня в день. Ставшие чуть резче складки возле рта, слегка обвисшая кожа.
Еще поживем, утешила я себя и выбрала несколько зеркал — одно в позолоченной раме для ванной и пару дешевых без всяких рам и прочих излишеств для гардеробной.
Уезжала я оттуда уже без музыки. Поездка длиною в один час и семнадцать минут, судя по навигатору. Все происходило куда стремительнее, чем я рассчитывала. Вначале я планировала успокоиться и заехать на какую-нибудь винодельню. Может, даже обсудить сотрудничество с местными производителями. Экскурсии по виноградникам, возможность разливать и запечатывать наше вино в бутылки со своими собственными этикетками — у нас с Даниелем было так много идей. Но телефон всю дорогу молчал. Больше я звонить не стала. Это выглядело бы так, словно я вся на нервах, как будто у меня есть повод волноваться.
Было уже почти около полудня, когда я свернула с главной магистрали на шоссе и, снизив скорость, поехала через город. Утро выдалось пасмурным, но я знала, что так и будет, пусть даже не слежу за прогнозами погоды. Мое возвращение домой проходило без малейшего проблеска солнца. Только серый, почти черно-белый, унылый пейзаж, словно я потеряла способность различать зелень полей и цветные ковры лугов. Только чужой, неизвестно откуда взявшийся автомобиль, который стоял на другом конце моста, перекрывая собой проселочную дорогу. Постепенно, не сразу, я обнаружила, что несколько подростков стоят, прислонившись к перилам моста и наблюдают за усадьбой. Уже тогда я должна была заподозрить неладное.
А смотрели они на полицейский автомобиль и мужчину в униформе. Возможно, позади веревки, которая была натянута на въезде, они видели что-то еще. Например, людей, которые перемещались по нашему участку. Незнакомое мне красное «Вольво» затормозило возле нашего дома и остановилось.
Невозможно описать чувство, которого нет. Я словно онемела, внутри не было ничего, только пустота. Не знаю, как я парковала машину, но она оказалась стоящей наискосок между двумя деревьями — то ли рябинами, то ли вязами, пожалуй, все-таки вязами, — да так, что я не могла толком открыть дверцу.
У заграждения меня остановил полицейский. Я попыталась разглядеть Даниеля среди всех этих людей, которые толпились, переговариваясь, у столбов ворот и вокруг липы, искали что-то на земле. Их было пять, нет, шесть, даже семь, если считать служителя порядка, который охранял въезд, но Даниеля нигде не было видно.
— Что случилось? Я здесь живу.
Я вытащила свое удостоверение личности и попробовала объяснить на английском и немецком.
На земле рядом с липой лежал кусок брезента и как-то странно бугрился. Одна-единственная мысль, но я отказалась додумать ее до конца. Нет. Нет!
— Где мой муж? Даниель Астрём? Где он? Что здесь случилось?
Должно быть, мой голос сорвался на крик, потому что все, кто там был, разом ко мне повернулись. Лица людей, непонимающие, холодные. Какой-то мужчина отделился от общей группы, махнул своему коллеге, и только тут я поняла, что он тоже полицейский — но почему их так много? Когда в подвале нашли тело мальчика, полицейских было не больше четырех человек. Между тем мужчина двинулся ко мне, не спеша, словно в замедленной съемке, и я увидела, что это был тот самый пожилой комиссар. Черт, как же его зовут, у него еще имя такое смешное, почти как у полицейских из «Пеппи Длинныйчулок». Кнопп? Крапп? Он шел, разговаривая с полицейским помладше, который неотступно следовал за ним.
— Что вы здесь делаете? — спросила я, когда они оказались в зоне слышимости. — Скажите, пожалуйста, этому человеку, чтобы он пропустил меня — он не знает, кто я, — и объясните мне, что здесь происходит?
— Добрый день, фрау. К сожалению, мы не сможем вас пропустить, пока не изучим все следы.
— Следы? О каких следах вы говорите? Это мой дом, и я имею право находиться на своей собственной земле.
Я говорила, перебивая молодого полицейского, который, запинаясь, переводил.
— Пожалуйста, будьте так добры и успокойтесь, — хором произнесли служители порядка.
Я замолчала. Брезент был синим и толстым, и толком нельзя было разглядеть, что под ним находится.
Липа, подумала я, почему ты сделал это под липой?
— Где вы находились этой ночью?
— Я была в Праге.
— Есть кто-нибудь, кто бы мог это подсказать?
— Что?
— Что вы были в Праге.
Немецкий язык младшего сотрудника был не слишком хорош, неверные слова, причудливая грамматика. Наверное, он имеет в виду подтвердить, подумала я и ощутила, как закачалась земля у меня под ногами. Подтверждение. Кто-то, кто может рассказать им, чем я занималась в Праге.
— Сегодня утром я была в «Икеа», — медленно проговорила я. — У меня есть чек. Вчера же я останавливалась у замка в Мельнике, пробовала вино, там должны были меня запомнить. Можете заглянуть в багажник, если не верите.
Пожилой комиссар достал мобильный телефон и, кажется, принялся в нем что-то искать. Кралл, вот как его зовут. Йозеф Кралл!
— Где Даниель? — снова влезла я. — Он… у него?.. — Договорить не получилось. Страх, словно спазм, сдавил горло. Никто не обратил на мои вопросы внимания, они даже не были переведены.
— Взгляните на снимки, — вместо этого сказал младший сотрудник, пока Кралл протягивал мне мобильный телефон. — Вы узнаете этого человека?
Прошли секунды, может, даже минута, прежде чем я сумела взять себя в руки и опустить взгляд вниз. Два маленьких ребенка? Кажется, они сидели на качелях и заливисто смеялись.
— Ох, простите, внуки. — Йозеф Кралл нажал на экран пухлым пальцем, и фото детей исчезло. Он ввел пароль, и нужные снимки появились снова.
Я смотрела, не в силах оторвать взгляда. Глядела и не понимала. Кровь на затылке и внизу на шее. Лицо лежащей на снимке женщины было повернуто в полупрофиль, щека прижата к земле. Волосы рассыпаны.
Это не Даниель, подумала я, это не он.
— Так вы никогда ее прежде не видели?
— Видела, — очнулась я. — Простите. Это… это она там лежит?
Вокруг брезента снова задвигались люди, какой-то мужчина вышагивал по траве, наклонившись вперед и измеряя что-то рулеткой. Я ощущала запах земли, слышала тихие голоса и не понимала. Ведь еще совсем недавно мы стояли там, под липой, и прощались.
— Анна Джонс. Ее звали Анна Джонс. Мы познакомились в гостинице, она снимала там номер. Я думала, она уже отсюда уехала.
— Ее обнаружил ваш муж. Он звонил сегодня утром. После этого вы контактировали друг с другом?
Утром, около восьми. Как раз перед тем, как я покинула номер в Праге, когда касания чужого мужчины, подобно ожогам, были еще свежи на моей коже. Да, мы занимались этим и утром тоже — ночная размолвка ничуть на нас не повлияла. Возможно, прямо в тот момент все и происходило. Разве в распахнутые окна не влетал гремящий звон церковных колоколов, отбивающих восемь? После чего телефон умер, или Даниель потерял его. Может, разбил? Позвонил ли он сначала полиции, а потом мне, или им он позвонил позже, и уже после этого его телефон отключился?
— Он обнаружил ее здесь, под липой. Мотыга, я думаю, принадлежит вам.
Комиссар показал другой снимок. Я посмотрела. Это была та самая мотыга с двойным лезвием. Кривая, острая и ржавая. На длинном деревянном черенке.
— Где он? Где мой муж?
Должно быть, кто-то из них шевельнулся, ненароком бросил взгляд в сторону, я не знаю. Какая-то случайность, которая заставила меня поднять голову и посмотреть на две машины, стоявшие во дворе. Или же не случайность, а то необъяснимое, что появляется, когда люди долгое время живут вместе.
Лицо Даниеля в заднем боковом окне. Кричащее слово «Полиция» на капоте, желтые и синие эмблемы. На расстоянии я не могла разобрать выражения его лица. Было ли оно испуганным, пустым, сердитым?
Должно быть, все это время он смотрел на меня и тем не менее не вышел из машины, не подошел ко мне, не обнял и не сказал: во что же мы снова вляпались, Соня.
— Я могу подойти и поговорить с ним?
— К сожалению, нет, фрау. Он отправится вместе с нами в участок.
— Зачем?
— Нам нужно задать ему вопросы, фрау. Криминалисты еще не закончили свою работу. Я советую вам переночевать где-нибудь в другом месте.
Я отступила на несколько шагов по траве назад, туда, где уже не было веревки. Это случилось чуть позже, когда я отдавала им свой чек из магазина. Автомобиль проехал между столбами ворот и медленно покатил прочь. Короткий взгляд Даниеля, словно прикосновение, настолько легкое, что даже сомневаешься в нем. Под колесами заскрипел гравий, звук постепенно удалялся, делаясь все глуше и тише.
Я заметила обращенные в мою сторону взгляды посетителей из ресторана, услышала обрывки разговоров, которые умолкли, когда я вошла.
Хозяин гостиницы протянул мне ключ, но отдавать не спешил, продолжая держать его в руке. Спросил, подойдет ли номер восемь.
— Если вы не имеете ничего против, — произнес он с оттенком сочувствия в голосе. — Боюсь, этот номер располагается слишком близко от номера той женщины.
— Так вы уже знаете, что случилось?
— Они не слишком-то многословны. — Либор пытливо глядел на меня, пытаясь хоть что-нибудь угадать по моей реакции, что дополнило бы уже известную ему информацию. С полчаса назад ему позвонили из полиции и велели не заходить в тот номер. Несчастный случай, который произошел с одним из его постояльцев, так они сказали. В ресторане об этом тоже говорили, один из посетителей видел полицейские машины, другой тот час же пустил слух — в общем, Либор понял, что все случилось возле моей усадьбы.
Просто дай мне ключ, мысленно заклинала я его, и избавь меня от этой болтовни.
— Меня устраивает, — сказала я.
— Что?
— Номер по соседству. Мне все равно.
— Ужасно, — сказал он, продолжая сжимать ключ в руке с такой силой, что было видно, как двигаются под кожей его мышцы и суставы, — что за времена пошли! Мы уже не знаем, что за люди приезжают к нам сюда, наводняют всю страну. Женщина уже нигде не может чувствовать себя в безопасности, а они все прибывают и прибывают, тесня нас, мигранты, беженцы. Но, прошу прощения, вы, кажется, знали ее? Я помню, вы с ней разговаривали.
— Не думаю, что прямо сейчас я могу об этом говорить.
— Разумеется, это такой шок. — Либор заговорщицки понизил голос и бросил быстрый взгляд в обеденный зал, где несколько посетителей разразились криками по поводу то ли забитого, то ли пропущенного мяча — на большом экране транслировался футбольный матч. — Я только хочу, чтобы вы знали. Если услышите в номере семь что-нибудь подозрительное, не пугайтесь.
— Спасибо.
— Ведь они скорее всего предпримут расследование. Пусть даже это и
— Все в порядке, — сказала я, чувствуя себя далеко не в порядке. — Я не верю в привидения.
Наконец он опустил ключ в мою ладонь. Два лестничных марша наверх. Сумка с вещами показалась мне куда тяжелее, чем раньше, хотя содержимое было таким же. Они не позволили мне зайти в дом, даже чтобы взять чистую одежду.
Я бросила сумку на пол и распахнула настежь окно. Номер на двоих. Скорее всего, это только вопрос времени, когда они отпустят Даниеля, но вернуться в усадьбу на ночь мы уже точно не сможем, даже если бы захотели.
Анна Джонс была права. Здешние номера вполне приличные. Я села на широкую кровать, она оказалась жесткой. Подушки и покрывало белых и светло-коричневых тонов, ночник в виде имитации крохотной хрустальной люстры. Ковер в светло-синих разводах. На стене над письменным столом картина «Врата Богемии» — огромная скала из песчаника, принявшая форму моста[17], я читала, что здесь проходили съемки одной из сцен фильма «Хроники Нарнии». Шторы были двойными, плотными и хорошо задергивались на тот случай, если не хочешь никого видеть или чтобы видели тебя. С такими шторами можно было вообще спать не просыпаясь, даже после восхода солнца.
Когда я подняла трубку гостиничного телефона, раздался щелчок и пошел длинный гудок. Реликт из прошлого века, бежевый и громоздкий, с потертыми цифрами на кнопках. Где-то из глубин памяти всплыло, что для того, чтобы набрать город, надо нажать на ноль. Это сработало, в трубке зазвучал другой, более громкий тон.
Полиция забрала мой мобильный телефон. Сотрудники вежливо попросили меня передать его им, чтобы они смогли сопоставить звонки с моим рассказом. Ну и, конечно же, посмотреть, где я была, ведь телефон собирал информацию и засекал мои следы, это был шпион, который отслеживал каждый мой шаг. Сообщения от Поля я стерла еще утром, как всегда это делала. И когда я подумала об этом, мне стало даже стыдно за то облегчение, которое я испытала.
Голос Даниеля на автоответчике, такой же, как и всегда, словно он только ненадолго вышел на пробежку по окрестностям и скоро вернется. Я сказала, где нахожусь, и сообщила телефон гостиницы, чтобы он смог до меня дозвониться. Люблю, целую, скоро увидимся.
По крайней мере, они оставили мне мой ноутбук. Я запихнула его в сумку с вещами прежде, чем отправиться в Прагу, возможно, из-за опасения, что Даниель вздумает заглянуть в него в мое отсутствие. И обнаружит нечто, что предназначается только мне. Мои записи. Черновики писем или незаконченные стихотворения. Разрозненные чувства, которые я пыталась сформулировать.
Я открыла крышку ноутбука. На письменном столе под страной Нарнией. Вдох через нос, выдох через рот.
Дети. Нужно связаться с детьми.
Позвонить им я не могла, не хотела слышать, как меркнет радость в их голосах, не хотела, чтобы они переживали за меня.
Я стерла текст и начала заново.
Надо конкретнее, подумала я, без преувеличений и попыток смягчить случившееся. Мю всегда отметает подобный мусор и глядит в самый корень. Я напишу ей: «Не волнуйся», а она ответит: «О чем теперь я должна волноваться?» Она больше всех торопилась уехать и покинула нас за год до отъезда Элмера, хотя и была младше брата. И тем не менее она разозлилась, когда мы продали наш дом.
«Я, конечно, все понимаю, вы хотите следовать своей мечте и все такое, вот только немного странно не иметь родного гнезда, куда можно вернуться, и вы хоть отдаете себе отчет в том, что вы на самом деле вытворяете, разве люди в вашем возрасте пускаются в подобные авантюры, пытаясь сохранить свой брак?»
Элмер же, напротив, обрадовался.
— Круто, это вы здорово придумали, — и полностью одобрил нашу инициативу.
Я зашла на их страницы в «Фейсбуке», сначала на Элмера, потом на Мю. Ни один из них не был здесь особенно активен, проживая свою насыщенную медийную жизнь на платформах других соцсетей, куда я не могла за ними последовать из-за опасения показаться чересчур навязчивой. Но порой выскакивало чье-нибудь фото, какой-нибудь друг, отметивший его или ее на своем снимке.
Вот Элмер с несколькими друзьями на концерте в Сиэтле, имя исполнителя ни о чем мне не говорило. Ссылка на его последние записи, талантливая электронная музыка, но слишком тягучая и заунывная для моих ушей. Мю со своим парнем, если они, конечно, еще вместе — снимку уже два месяца, а подробностей я не узнавала. На фото — смеющаяся и полная жизни девушка, волосы развеваются на фоне бурлящего потока где-то в окрестностях Умео.
А нужно ли вообще сейчас сообщать им о том, что случилось? Не лучше ли будет подождать, пока я не узнаю, что же там на самом деле произошло? Когда вернется Даниель, когда станет ясно, что нет никаких поводов для беспокойства.
Телефон по-прежнему молчал. Мне хотелось выдернуть его вместе со шнуром из розетки и швырнуть об стену, чтобы он разлетелся на кучу уродливых и никому не нужных обломков пластика, но я не стала этого делать. Вместо этого я подняла трубку, чтобы убедиться, что телефон работает. Услышала щелчок и следом монотонное гудение. Положила трубку обратно, и в номере снова стало тихо.
Пусть хоть ненадолго, но мне нужно поспать.
Часы на ратуше забили пять, и следом зазвучал более мелодичный перезвон колоколов на одной из церковных башен. Время чуть сбилось с ритма за мгновение до того, как пришли они.
Поделиться книгой: