Путёвые записки

По распоряжению оперативников в СДП могут автоматически по прибытию попадать «малолетки», юные заключённые, что при достижении совершеннолетия переводятся из учреждений для малолетних преступников в лагеря общего режима. Как правило, на «малолетках» взрастают юные бунтари, мечтающие расшатать «красный» режим, поэтому ещё на приёмке в «красных» лагерях с малолеток активно сбивают дубинками «блатную пыль» и на перевоспитание определяют в СДП.

Так же, если в лагерь прибывает блатной зек, в личном деле которого указана связь с преступным миром, его также могут прожать в карцере - «под крышей», а после получения необходимых заявлений на камеру, отправить жить в отряд СДП. Даже не работая, а лишь находясь среди «эсдэпуриков», биография блатного зека замарывается, чего опера и добивались.

Но в целом население СДП — это обычные запуганные зеки. Они боятся всего. Неизвестный штаб, где злобные сотрудники отправляют зеков пачками «в гарем». Мрачный куратор из оперативного отдела, от предложений которого невозможно отказаться. Начальник отряда, постоянно чего-то требующий. Десяток активистов СДП, круглосуточно унижающих обычных «эсдэпушников». Зашуганные зеки не то, что не готовы к отстаиванию своих законных прав содержания, они боятся даже смотреть в глаза сотрудникам и главным активистам.

Их страх объясним. Некоторых из зеков держат на крючке ещё со времён карантина, где они писали «чистосердечные» признания о любви к анальному и оральному сексу и своём добровольном желании «уехать в гарем». «Сознавшимся» присваивали женские имена и отрядный «актив» СДП обращался к ним исключительно в женском роде.

В каждом отряде есть так называемые «сухари». Бывшие насильники или педофилы живут среди основной массы зеков, но делают всё, что им прикажут. В редких случаях есть и жертвы изнасилования уже в самом лагере. Шантаж быть разоблачёнными и угнанными в «гарем» - самый действенный инструмент, пусть и не самый распространённый. Большинству зеков из СДП хватает постоянных издевательств и периодических избиений.

Но не мало и тех, кто идёт работать в СДП сознательно. Они с предвкушением учатся закладывать других зеков и получать за это хоть маленькие, но привилегии. Со временем и другие «эсдепурики» входят во вкус и уже с маниакальным удовольствием «отстреливают» зеков, докладывая в «точковках» об их нарушениях. Кто-то не застегнул пуговицу, кто-то вышел на плац с руками в карманах, кто-то стрельнул у соседа сигарету - «эсдепушники» знают, что в дальнейшем этому зеку достанется в каптёрке отряда или штабном кабинете без права на оправдание. Элемент власти их прельщает. Так они вырастают сначала в собственных глазах, а потом и в карьере активиста СДП.

Конечно же, основная масса заключённых презирает «эсдэпушников», а особо дерзкие не упускает возможность даже им как-то насолить. Где-то отпустят в спину унизительное словцо, а где-то могут и «проштырить» бок заточенным электродом. Поэтому администрация тщательно оберегает свои «глаза и уши», и смелые зеки то и дело подлетают в кабинетах от дубинок и шокеров.

Избежать работы в СДП трудно, но возможно. Редкие единицы, кто не готов мириться с необходимостью доносов, бьют в отряде стёкла и режут себе вены или выпрыгивают в окно на асфальт. Некоторые даже решаются вспороть себе горло на коротком свидании с матерью, лишь бы его вернули после медсанчасти хоть в штрафной изолятор, но уже не в СДП.

Большинство духовитых зеков после медсанчасти конечно же сменяют место пребывания, бывает и на карцер до конца срока. Но у администрации бывают и циничные решения: когда ещё ночью зек бегал по лагерю с криками «помогите, убивают!», а уже утром его, зашитого и подлеченного, возвращают из медсанчасти в тот же отряд СДП, от пыток которого он и сбежал. Так, многие перестают даже думать о возможности сорваться из отряда.

Конвейер “красных» лагерей выпускает из своих «шлюзов» на волю два вида штампованной продукции: со всем согласные граждане и профессиональные осведомители. Одни будут послушно делать, всё что им скажут люди в погонах, другие так же профессионально им доносить. Работы для СДП хватит по обе стороны забора «красных» лагерей.

 Татуировки современного лагеря

В фильмах и сериалах про тюрьму бывалые зеки всегда в наколках,  особенно их пальцы. Ведь как нам расскажет Википедия, наколотые перстни - это опознавательные знаки: кто по жизни, сколько сидел и за что. Количество куполов на спине — ходки в тюрьму или срок, ползущий вверх паук — воровал и буду воровать, а если вниз — то завязал. Книги с расшифровками лагерных татуировок стоят в магазинах чуть ли не на детских полках, и здравомыслящий человек, что не зарекается от сумы и тюрьмы, по идее должен знать, что означают звёзды на плечах, а что шестёрки на лбу.

Вот и я перед этапом вдруг подумал, а не заказать ли мне распечатки хотя бы зековских «перстней». Глядишь, проще будет понять кто едет рядом и о чём с ним стоит говорить, а о чём молчать.

До распечаток дело так и не дошло, а время показало, что и не надо было. Мир изменился, в том числе и зарешёченный.

...

В Лефортово моими сокамерниками были сплошь новички - «первоходы». Понятное дело, что и татуировки у них если и были, то вольные: кельтские узоры, драконы, звериные оскалы. И только уже в бане «чёрного» лагеря я впервые увидел звёзды на плечах и коленях, кресты на груди да эполеты на плечах. Вопреки стереотипам, наколки нередко были цветными и явно современными. А вскоре я познакомился и с мастерами лагерного татуажа.

Первый жил по соседству. До ареста он работал ювелиром, неплохо поднялся, но сел за контрабанду драгметаллов. В лагере он обнаружил в себе талант художника, даже пробовал писать акварелью, но быстро переквалифицировался в мастера тату. С воли ему присылали распечатки красивых картинок, он перерисовывал контур на тонкий пергамент и по нему бил наколки.

Естественно никаких швейных игл, жжёной резины и мочи — краски для татуажа были фирменные, любой цвет на выбор. Саму машинку ювелир собрал по запчастям, движок был от электрической бритвы, бак с краской от шприца, но одноразовые иглы, больше похожие на струны, ему поставлялись с воли. Перед процедурой сосед демонстративно доставал их из упаковки и после отдавал клиенту. С распространёнными в лагере гепатитом и ВИЧ по другому и быть не могло.

Его машинка стрекотала с утра до вечера, и в чае с куревом у бывшего ювелира недостатка не было. По арестантскому укладу брать с зека деньги считается не комильфо и потому за работу не расплачиваются, а благодарят. Пакеты с «насущным» - сигареты, чай, конфеты — несли художнику официально, а неофициально ещё и кидали на симкарту деньги. Расходные материалы стоили не дёшево, и все это понимали. Конечно же, какой-нибудь ушлый зечара мог бы и возмутиться, отделаться только пакетом, но тогда ему и путь к мастеру был бы заказан. Ремесленник уделял на «общак» неплохие суммы, и блаткомитет снисходительно закрывал глаза на его коммерческую деятельность, тем более что им он бил звёзды бесплатно.

Естественно я воспользовался случаем и обновил все свои вольные татухи, ещё и получив за соседство неплохую скидку. То, что на воле стоило к примеру сто долларов, он набивал за десять. Понятное дело, к мастеру стояла очередь, и запись к нему была на месяц вперёд.

Чуть позже в соседнем бараке я обнаружил целую школу татуажа. Бывший работник московского тату-салона, залетевший в тюрьму за любовь к марихуане не мелочился и, когда ему надоело бить татуировки, он взял в делю учеников. Под его присмотром они сначала набивали простенькие узоры, потом взялись за более сложные рисунки и, под конец своего срока, мастер тату делал наколки лишь блатным, а остальных же направлял к подмастерьям, получая с тех долю. Все они работали фирменными машинками, дорогой краской, и в их тумбочках лежали пухлые каталоги с образцами. Легальной почтой им приходили глянцевые тематические журналы, нелегальной — всё остальное, в том числе и любимая марихуана. Для вдохновения, объясняли они.

После освобождения молодой делец смог открыть в Москве уже свой тату-салон.

Классические же арестантские наколки спросом в лагере не пользовались. Более того, некоторые обладатели синих «перстней» забивали их узорами, объясняя наличие наколок малолетней дурью в башке. Современный криминальный мир уже не требует опознавательных знаков на пальцах, лишь звёзды на плечах украшают избранных авторитетов. Обычному мужику их накалывать всё так же запрещено под страхом расправы за самовольное причисление себя к верхушке блатного мира. Тех арестантов, что накалывали себе звёзды без должного обоснования, положенец лагеря на сходках заставлял стирать их в кровь пемзой или срезать бритвой.

Редкий случай, когда поддавшись романтике АУЕ, кто-то бил себе на веках «не буди», на ступнях «пойдёте за правдой — сотрётесь до @опы» или Богородицу на всю спину. В большинстве своём, татуировки в лагерях нынче такие же, как и на воле. Классику жанра ещё можно встретить у «второходов» или у стариков на поселениях, но всё это уже пережиток прошлого.

Однако выделиться могут и за решёткой, только там можно встретить безумцев, что бьют наколки под ногтями.

Игла ноготь не пробьёт, поэтому его стачивают. Маникюрных наборов в лагере не найти, и с промзоны зеку передают надфиль и наждачную бумагу — нулёвку. Стиснув зубы, отчаянный арестант аккуратно стачивает ногти до нежного мяса..

Далее к делу приступает кольщик.

Когда на месте сточенных ногтей бьют татуировку — нужна крепкая палка. Её зек зажимает во рту, чтобы не сломать от боли стиснутые зубы. Набивают тату за несколько сеансов — зек мычит, стонет и, в конце-концов, трясёт рукой и матерится. Долго такую пытку выдержать невозможно. Фаланги пальцев наливаются кровью, и гематомы будут сходить почти месяц. Но синяки исчезнут, ногти постепенно отрастут, боль забудется, а довольный зек до конца срока будет хвастаться карточными мастями или пляшущими человечками под своими ногтями.

В «красных» лагерях татуировки не бьют. Там бьют за татуировки. Если у новоприбывшего арестанта обнаруживают звёзды, то его тут же проверяют на их соответствие. Звёзды на коленях? Значит «отрицала», перед администрацией на колени не встанет. Так это или нет могут проверять долго. В конце-концов стойких отправляют до конца срока в ШИЗО, сговорчивых же наделяют должностями завхозов. И благодарность, и крючок.

В бане «красного» лагеря звёзд на плечах я видел ещё больше, чем в бане «чёрного». В наш лагерь на перевоспитание - «переобувку» - привозили блатных со всей области, и их приверженность идеологии АУЕ оперативники выбивали профессионально. Из нескольких десятков смотрящих и «бродяг» лишь единицы держались за свою идею до конца. Остальные растворялись в новой для себя роли столь органично, что уже через недолгое время угнетали обычных зеков пуще оперативных работников.

Шли годы, завхозы освобождались, и уже на воле, сверкая звёздами на плечах где-нибудь на пляже, они рассказывали малолеткам о тяжёлой участи криминальных авторитетов в «сучьих зонах», своих достойных страданиях и вечной приверженности к арестантско-уркаганскому укладу.

Истории лагерных столовых

1. Кто последний, того и съели

К воротам перед столовой мужики стекались неспешно. Разговаривали друг с другом, ждали, широко расставив ноги, аккуратно курили, пряча бычок в ладони.

Ворота открывал местный «козлик», не мужицкое это дело — запирать да отворять. Зек из «козлятника» не спешил, знал, что его недолюбливают, и медлительностью своей мстил. Уже когда ближние к воротам, - самые голодные и нетерпеливые — начинали роптать и обещать набить морду ленивому козлу, ворота открывались, и мужики вдруг из тихой раздольной реки превращались в кипучую горную. Толпа устремлялась к одноэтажной, сбитой из штакетин столовой лагеря и, пихая друг друга плечами в фуфайках, пролазили в тесные двери.

Внутри шла битва.

Алюминиевые миски стояли в широком окне. Их с мойки подавали баландёры — по местным меркам не «козлы», но тоже не особо почитаемый контингент. Мстили баландёры или нет, но тарелок всегда было меньше первой волны голодных зеков. Возле окошка сходились нетерпеливые с наглыми, и в столовой разворачивались эпические столкновения.

Кто-то брал по две-три штуки - для корешей. Тот, кто сходу не пролез вперёд и не схватил себе заветную шлёмку, рычал на тех, кто от окошка протискивался с охапкой мисок.

Счастливчики огрызались и прижимали к себе трофеи, но у некоторых, бывало, отбирали вообще всё.

Время от времени баландёр выносил очередную партию чистой посуды. Её разбирали уже менее активно - самые пронырливые и голодные были в первой волне. Опытные кишкоблуды знали, что сев за стол первыми, былынду из большой кастрюли они наберут себе погуще. Вторая волна зеков ела и остывшее и оставшееся.

Обратно в бараки сытые мужики возвращались так же неспешно, как когда-то сходились к воротам. Впереди ждало дневное построение и спокойное пребывание до самого ужина.

До следующей битвы.

...

2. «Предъява» за картошку

Интригантов в лагере хватало. Идеологи от АУЕ интриги осуждали, но любой бывалый зек, да ещё и приближённый к блатным, постоянно придумывал заумные многоходовки. Одни стремились поставить своего земляка смотрящим за бараком, другие подставляли соседей с новыми телефонами на шмонах, чтобы потом выкупить аппарат у «козлов» за полцены, третьи и вовсе избавлялись от соперников, угоняя неосторожных в петушатник. Цели у всех были разные, но методы схожие.

Ингуш, лет за тридцать, каждый вечер по несколько часов гулял перед бараком. Кому-то казалось, что он просто дышит свежим воздухом, избегая вони немытых тел. Кто-то считал, что ингуш тоскует по воле, где у него осталась многочисленная семья, но только единицы знали, что эта акула прямо сейчас расставляет западню будущей жертве.

Через неделю по лагерю начали распространятся слухи, что каких-то блатных из спортсменов прижучили за прямо за ужином.

Блатные в столовой не питались. Толкаться и стоять в очереди за пайкой им было западло. В столовую ходили только мужики, да и то не все. Те, кто мог себе позволить еду из лабаза — лагерного магазина — или затягивал с воли несколько лимитов продуктовых передач, питались в отряде. Но блатные не ходили в столовую принципиально, в том числе и не желая уподобляться основной массе сидельцев. Это не оговаривалось, но подразумевалось.

Еду из столовой им таскали шныри. Сотрудники администрации — инспекторы и дежурные по смене - от скуки и в целях профилактики устраивали за шнырями охоту и часто отбирали у тех пайки. Принципиальные блатные сидели злые от голода, но в столовую не шли.

Бывало, за сигареты и самогон, а то и по дружбе, повара и баландёры притаскивали в отряды картошку, лук и даже мясо. Опекаемые ими блатные и «семейники» кушали от души.

Взять из столовой еду в барак идеология АУЕ не запрещает, но ровно свою пайку. Если «семейник» попросит захватить свою порцию, то можно и две. Что-то большее уже расценивалось как воровство из общего котла. За крысятничество нередко отбивали пальцы, а то и ломали руки. И всегда понижали в социальном статусе - «крысам» не место среди порядочных.

Как-то раз, эдак невзначай, засланный казачок ингуша поинтересовался у пирующих блатных, откуда такая вкусная жареная картошка на их столе. То, что картошку не затягивали с воли, организатор интриги проверил заранее.

Не ведающие о скорой буре спортсмены отмахнулись — наши порции из столовой. Дескать картошку, что предназначалась им для баланды, они получили в сыром виде.

А дальше закрутилось: вопрос жареной картошки поднялся на лагерной сходке у положенца, вызванные баландёры отрицать не стали — несли картошки столько, сколько могли унести, группа блатных отпиралась, переводила стрелки, наезжала сама, но так и не смогла обосновать, что пировали «по незнанке». Крысятничество им не предъявили, но от блатных дел отстранили.

Пустующее место заняли доверенные лица ингуша. А тот, не появляясь нигде, кроме как на дорожке перед бараком, продолжил вечерами отшагивать по ней свои километры.

Картошку в лагере жарить перестали.

...

3. Режимный отряд

Здесь птицы не поют! Деревья не растут! И только мы плечом к плечу врастаем в землю тут!

Отряд маршировал в столовую, впечатывая казённую обувь в асфальт плаца. В первых рядах шли обиженные отряда, они же уборщики, они же петухи. Самый ущербный нёс табличку с номером отряда. За ними чеканил шаг спецконтингент на профилактическом учёте, следом основная масса и в завершении колонны — актив отряда. Последним позволялось идти не совсем в шаг и петь тихо, а то и вовсе просто открывать рот. Остальные же орали патриотическую песню так, будто от этого зависела их жизнь.

А жизнь большинства в этом отряде и правда зависела от их чёткости шага в колонне и громкости пения. Зеки дрессировались ежедневно по несколько часов в день, и актив, получивший от оперотдела отмашку, выкладывался тоже до конца. Самые послушные и сообразительные, отмаршировав на месте и безошибочно спев песню, получали разрешение сходить попить чай с карамелькой и после сбегать в туалет.

Забывчивых били до тех пор, пока песня не отскакивала от их гнилых зубов, а неловких в марше зеков заставляли оттачивать строевой шаг ночью в каптёрке и днём на плацу.

Как результат, к столовой режимный отряд подходил словно кремлёвский полк.

На обед выделялся час. В этот время входило построение всех отрядов лагеря, их поочередный марш к столовой, ожидание возле неё своей очереди, принятие пищи, выход из столовой, построение и марш в расположение отряда. Собственно на саму еду отряду из ста человек оставалось минут десять. Поэтому режимный отряд в столовую забегал.

Первая пятёрка зеков из строя чётко поворачивалась «нале-во!» и мчалась внутрь. За ней вторая пятёрка, за ней третья и так до самого актива. Блатные «козлы» в столовую заходили не спеша и только лишь проконтролировать, все ли из их подопечных проглотили обед и нет ли безумца, что под страхом избиения решился спрятать в рукав хлебную пайку.

Последние зеки отряда ещё не зашли, а первые уже выбегали на улицу, надевая фуфайку и дожёвывая на ходу. Активисты считали успехом, если отряд успевал «принять» пищу за пять минут.

Построившись, отряд запевал про десантный батальон и, уже мечтая об ужине, маршировал за петухами в расположение отряда.

Первый этап

Как-то в Лефортово я прочитал биографию американской журналистки Нелли Блай. Известной она стала после того, как под видом сумасшедшей внедрилась в клинику для умалишённых и провела там десять дней. После своего вызволения она выдала серию репортажей, что смогли повлиять на изменение всей системы психиатрических клиник того времени.

Благодаря ей я и завёл тюремный дневник. Я представил себя репортёром несуществующего издания, редактор которого отправил меня в служебную командировку.

Мои первые репортажи из желудка системы доставили этой самой системе такие неудобства, что я вдохновился и не переставал писать уже до самого освобождения. Впрочем и после тоже. Вот только у моего главного героя командировка была чуть дольше, чем у его американского прототипа.

Десять дней Нелли Блай vs десять лет Тони Флай.

***

В «чёрном» московском СИЗО «Медведково» я ожидал этап две недели.  Всё это время я «гонял дороги», учился плести «коней» и «застреливался» ими для связи с соседними камерами. Паял «малявы» и «мойки» в целлофан, прятал «запреты» от будущих «шмонов», пилил решётку одним сантиметром полотна и наблюдал за тем, как делают хитрые тайники - «курки». Распускал свои шерстяные носки со свитером, мастерил крепкие верёвки, впаивал в зубные щётки кусочки опасной бритвы, затачивал об плитку оторванные от шконки листья железа для будущих заточек.

К путешествию в лагерь я готовился как к долгому походу в горы. Постигая опыт бывалых зеков, я прятал швейные иглы в обложки книг, опасные лезвия в подошвы ботинок, сим-карты с деньгами в желудок, Дневниковые записи я заблаговременно передал на волю, и мои баулы были полны чая, сахара и сигарет.

И тем не менее, когда утром в «кормушку» объявили список этапников с моей фамилией, я расстроился. За две недели жизни в среде АУЕ я не так уж много узнал о «чёрной» системе арестантской взаимопомощи и тем понятиям, по которым жила блатная верхушка изолятора. Возможно меня ждёт такой же «чёрный» лагерь, как и это СИЗО и там я смогу полноценно заполнить дневник своих наблюдений, однако все как один утверждали, что тюрьма и лагерь — это разное. Так что я попрощался с сокамерниками и снова отправился навстречу приключениям.

И первый в моём путешествии «столыпинский вагон»  увёз меня из Москвы в Ярославль.

Каждого осуждённого в дороге сопровождает его личное дело. Оно передаётся администрацией СИЗО конвойным, от них с рук на руки администрации этапных централов, потом снова конвойным и, в конце-концов, проехав полстраны или всего десяток километров личное дело вручается администрации лагеря.

В большинстве своём личное дело — это коричневый бумажный конверт формата А4, где помещается приговор, обвинительное заключение, медицинская карта и справки оперотделов изолятора. Моё личное дело было целой коробкой из под бумаги для принтера. В дороге при перекличке, перед обыском или выводом из вагона, конвойный всегда добирался к моему личному делу в последнюю очередь. Цокал или восклицал от удивления, вчитывался в анкету, удивлялся тогда ещё малоизвестной статье за экстремизм и уделял шмону или общению со мной большее количество времени, чем для моих попутчиков.

Один из конвоиров, уже в дороге, подошёл к моему столыпинскому купе и через решётку показал перстень с символом, что уже тогда был наколот за моим ухом. «Держись!», сказал он и добавил: «Боги с тобой!»

Я скрупулёзно занёс такое необычное и своевременное напутствие в дорожный дневник, и принялся изучать содержимое сухпайка.

«Сухпай» - это картонная коробка с сухой кашей, сухим супом и не менее сухими галетами. Но там есть чай, сахар и кисель — на что жаловаться? Одна коробка на сутки пути. По количеству коробок, выданных на руки, зек судит, долго ли его будут везти до следующей пересадки.

Более всего этапника беспокоит его конечный пункт назначения. Далеко ли увезут от родственников и смогут ли они приезжать на свидания? Какой в лагере режим: «чёрный» или «красный»?  Бьют ли при поступлении? Заставляют ли мести плац? Отпускают ли по условно-досрочному?

Интересует и время в пути, бывает, что этап затягивается на месяцы, а всё это время человек будто пропадает из поля видимости родни, адвокатов и правозащитных организаций. За время пути с ним может произойти всё что угодно, и эта неизвестность пугает даже бывалых.

Пункт назначения прописан на обложке каждого личного дела, и любой конвоир мог бы подсказать арестанту о его будущем месте отбывания наказания. Но это служебное преступление, а зекам веры нет, для них сделаешь поблажку - начнут шантажировать, захотят большего, и конвой делиться информацией не спешит даже за взятку — отшучивается или просто врёт.

До первой пересадки ехали мы недолго, уже к вечеру я с вещами под хрип овчарок перепрыгивал из «столыпина» в автозак. Холодно и любопытно. Местные конвоиры не отмалчивались - мы прибыли в Ярославль, и вездесущие грузинские «бродяги» радовались, ведь ярославский централ был известен своим «чёрным ходом».

И правда, круглосуточные «дороги», брага под койкой и любые «запреты»  в централе были доступны за небольшие по московским меркам деньги. Встречали нас чифиром и анашой. И пусть бытовые условия были практически на нуле: протекающий потолок и ржавая вода из под крана, заплесневелые стены и гнилой пол, грязь и холод, но путешествие уже не казалось столь пугающим, как-никак «ход АУЕ», а значит можно позвонить адвокату, успокоить родителей, обозначить своё место пребывания и даже «выгнать» на волю путевые записки.

Впереди была всё та же неизвестность, но удачное начало этапного путешествия прибавил смелости моему внутреннему репортёру, и я почувствовал себя бывалым этапником.

Мой день Победы за решёткой

Отряд стоял третий час. Зима осталась давно позади, до короткого сибирского лета было рукой подать, и зеки были одеты легко, в тонкие синтетические робы. С погодой сегодня повезло, вчерашний мерзкий дождь остался лишь в памяти, и под апрельским солнцем было тепло, хотя нет-нет, холодный северный ветер пронзал огромный плац, и тогда приходилось ёжиться и немного дрожать. Зеки костерили не только лагерь, день Победы, Сибирь, начальника отряда, но и меня и ещё пару отказников.

Мимо промаршировал тринадцатый отряд. Первые пятёрки зеков настолько слаженно впечатывали «хозовские» ботинки в асфальт, их глотки так синхронно орали «Катюшу», что я на миг вообразил себе строй десантуры на завоёванной чужбине. Картинка и звук были настолько зрелищны, что я чуть было и сам не поверил в собственную фантазию. Но нет, в первых рядах в нашем лагере всегда шли «петухи». Они вели отряд в столовую и возвращали его в барак, они послушно выполняли приказы и подчинялись любому начальнику. Впрочем, как и все тут. Ладно, почти все.

В конце отряда плелись блатные, здесь это «козлы», актив отряда. Они уже не старались попасть в ногу, просто отбывали повинность. Сказали выйти — вышли. Были и те зеки, кому «гражданин начальник» разрешил воспитывать бедолаг. Эти проявляли ретивость. Шипели на неуклюжих из массы, выводили их из строя, заставляли маршировать на месте, крича чуть ли не в ухо: «Левой! Левой! Раз-два-три!». Бедолаги, покраснев от натужного старания, взмахивали руками и задирали колени, но снова не попадали в такт, расстраивались, пугались и от этого запутывались ещё больше.  «Овчарки» угрожали разборками в отряде, проклинали уклонистов от армии и всё заставляли и заставляли вбивать в асфальт плаца полуразвалившиеся ботинки.

За тринадцатым шёл пятый. Этот — чемпион прошлого года. Глядя на них, я решил, что главный приз они возьмут и в этом году. Завхоз в пятом отряде — парень вроде бы и неплохой, где-то даже справедливый, но боксёр, патриот и стремится на УДО. Зеки у него маршируют прямо в бараке. Я живу на пятом этаже, и по вечерам часто слышал «бум-бум-бум». Всё гадал, что это за звук, а оказалось, что на втором этаже зеки в ПВР отрабатывают строевую и часами топают на месте. Чемпионы, что сказать.